Володимир
Авцен

Бард

(песня)

То фимиам друг другу курим,

то рвём друг другу бакенбарды,

безбрежно пьём, безмерно курим.

– Эй, осторожно – бакен, барды!

Не внемлем. И летим на риф мы.

Удар! Обломки. Слёзы. Рифмы…

«Гитара» рифмуется с «тарой»…

В болоньевой курточке старой,

облезлый, смурной и усталый

и трезв, как всегда, не вполне,

худой, в гроб кладут много краше

(где много вина – мало брашна).

«Живу, – говорит, – у параши»,

а Горький сказал бы «на дне».

С улыбочкою самурая

взирая на мир из сарая,

по странности не помирая,

судьбу проживает – не роль,

в стихах его пенится брага,

от матов дымится бумага.

джанкойский поэт и бродяга,

а Бабель сказал бы «король».

На тех, кто проворней, не злится

(пускай им безоблачно спится),

ему же пивбар и больница,

базар и вокзал – всюду зал,

на грифе не струны, а нервы,

саднят обнажённые стервы.

Шепчу восхищённо: «Ты – первый»,

Булгаков бы «мастер» сказал.

Я знаю, на свете есть песни

красивее и интересней,

но лучше не скажешь, хоть тресни

про жизнь и её естество.

Запел – и мурашки по коже...

Рабу Яцуненко Серёже

прости прегрешения, Боже,

за каждое слово его.

* * *

Бурый коршун, за мышью нырнувший в траву,

на тропинке слизняк и на ветке улитка –

верный знак, что ещё не закрылась калитка

в дом, где я с неких пор ненароком живу.

В этом доме не всё, как хотелось бы всем –

слизняку под ногой, и улитке, и мыши,

да и коршун хотел бы, наверно, – повыше,

да и я здесь, похоже, не к месту совсем.

Но живём, раз пришли. Кто-то носит корону,

а кому-то и шапку осилить невмочь…

Обмину слизняка и улитку не трону,

жаль, что мыши уже мне ничем не помочь.

Всё поровну, всё справедливо

Т.И.

Поэтам деньги не нужны,

их бабки губят безвозвратно,

с приходом денег им в штаны

дуть начинает бес разврата:

дружки, зелёное вино,

шальные девочки-нимфетки,

картишки, скачки, казино,

в итоге – «русские рулетки»…

Чтобы от этой маеты

бедняги кровушкой не харкали,

бабло метётся олигархами –

оне  безгрешны и чисты…

Дай мне, боже, домчать…

1. Дантесу

Мчатся бесы рой за роем

В беспредельной вышине,

Визгом жалобным и воем

Надрывая сердце мне...

А. С. Пушкин

Сражённый тобою, упал, привстал, опершись на колено, и выстрелил с криком «попал!», и стал оседать постепенно… Ах, что ж ты наделал, Дантес, – повеса, заморский придурок?! Конечно, он был не подарок, оплаканный нами А.С. Конечно, он лез на рожон, конечно, выпрашивал пулю, конечно, конечно… А фули ещё мог поделать бы он, когда на душе кавардак, гнетёт анонимная проза, и что-то с Наташей не так: ланиты пылают… с мороза? Он бесится ночи и дни, он места себе не находит, а бесы и их холуи вокруг день и ночь хороводят. Посланье Геккерну! Обвал. Дуэль не могла не свершиться… Но ты-то, как мог ты решиться – не в воздух, в живот наповал? Был слух: опосля ты страдал и чуть ли ни метил в монахи.* По мне, так заслуживал плахи, как самый последний вандал, за то, что огонь погасил, которому равного нету, за то, что с тех пор на Руси, стрелять полюбили в поэтов. А выстрели в воздух, тебе мы пели б осанну и прочее – за ту запятую, не точку в поэмах его и судьбе… 

………………………

*Это именно слух... На самом деле Жорж Шарль де Геккерен д’Антес, проживший 83 года и сделавший у себя на родине блестящую политическую карьеру, был, по утверждению его внука Луи Метмана, вполне доволен своей судьбой. Правда, жизнь ему несколько отравляла их третья с Екатериной Гончаровой  дочь Леони, которая знала наизусть множество произведений Пушкина и в пику папаше демонстрировала свою русскость…

2. Сон о Пушкине

Ветер завыл; сделалась метель.

А. Пушкин

И приснилось, что я,

      неподвластный пространству и времени,

век за веком листая,

      за верстою сминая версту,

не меняя коня

      и ноги не выная из стремени,

всё скачу и скачу

      на разборку проклятую ту.

И приснилось, что я

     режиссёр этой старой трагедии,

что могу изменить

     от начала её до конца,

что могу сохранить

     для России ограбленной гения,

мужа для Натали,

     для детей неповинных отца.

Но случилась метель;

     всё труднее моё продвижение,

и вот-вот загремят

     пистолеты на том берегу.

Дай мне, Боже, домчать

     и некстати не дай пробуждения,

уж тогда-то я точно

     ничего изменить не смогу.

Ещё миг – и конец,

     и взметнётся смертельный смерч.

Но уже я – меж них,

     посрамлён несговорчивый Рок!

Промахнулся Дантес!

     Застонал Александр Сергеевич.

И умолк. И – к груди пистолет.

      И нажал на курок.

Журналы 60-х

Люблю листать потёртые журналы –

истории пожухлые анналы.

О летописцев труд неблагодарный!

Читатель ваш беспутный и бездарный,

никчёмный червь, пылинка мирозданья,

я вас умней – на годы и на знанье:

как ваши упования наивны,

как аргументы ваши неспортивны,

как чижики счастливые фальшивы,

как совы-прорицательницы лживы!

А всё ж листов касаюсь чуть дыша,

и светом наполняется душа:

здесь те, кого люблю, непогрешимы

и живы. Ах ты ж, Господи, и живы...

К Гераклиту

Не в жилу нашему народу

ни скрип реформы, ни мятеж.

Коль в разную мы входим воду,

что ж грабли там одни и те ж?!

К Диогену

В тесной бочке безумного века

нам бы стать Диогену под стать,

и, повсюду ища человека,

человека – в себе отыскать.

К Киплингу

Дранг нах вестен

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут…

Р. Киплинг

Они сорвутся с мест, настанет срок,

обнимутся под клич «все люди братья»!

Когда сойдутся Запад и Восток,

Бог упаси увидеть те объятья…

(Из моего неоконченного стихотворения средины 90-х)

Сейчас, когда из всех Восточных пор

на Запад прёт цунами иноверцев,

я вспомнил тот с тобой давнишний спор,

и муторно мне сделалось на сердце.

Та правота моя кому нужна?

Зачем с тобой мне было пререкаться?

Словам моим не первый раз сбываться –

в том, что случилось, – и моя вина…

18.11.2015

К Нему

Моление пророка

Что будет с нами, знаю наперёд –

и это не бахвальство, не зазнайство,

судеб чужих проклятое всезнайство

лишает сна, покоя не даёт.

Давно уже заметил за собой,

что стоит мне без умысла худого

сказать кому-то о судьбе хоть слово –

оно его становится судьбой.

Мне этот дар дарован не Тобой,

на нём лежит проклятье рока злого:

стал замечать, уже не только слово,

а мысль моя становится судьбой.

Есть женщина одна, её лица

мне омрачить вовеки невозможно:

подумаю о ней неосторожно –

не дай мне, Бог, додумать до конца.

К Соломону

Кольцо Соломона: «Всё пройдёт

и это тоже пройдёт». 

Перелётных осенний отлёт,

насмерть реку укутавший лёд,

лютый зной, погубивший посевы…

Всё проходит и это пройдёт.

Боль обиды под сердце войдёт,

отболит, заживёт, зарастёт,

жизнь калечит, а время излечит…

Всё проходит и это пройдёт.

Но лейкозом малыш поражён,

юный воин железом сражён…

С их уходом как можно смириться,

велемудрый ответь Соломон?!

01.11.2015

К Хайяму

Человек, словно в зеркале мир, многолик,

Он ничтожен и всё же безмерно велик

Омар Хайям

Я понял, проплутав полвека

путём то правильным, то ложным:

быть просто – человеком сложным

и сложно – просто человеком…

К Черчиллю

Срам власти

Любую власть, в том есть свои резоны,

блазнит от века сладкий беспредел,

их коридоры пахнут не озоном,

войдёшь и сразу чуешь – бес пердел;

но беспредел ответным беспределом

и даже революцией чреват,

и потому хотел бы, не хотел он,

правитель быть обязан хитроват;

коль дорога нательная рубаха,

когда карать зачешется рука,

не из-за благородства, из-за страха

властитель должен добрым быть слегка;

ну а народ… правительству мы тоже

не к празднику подарок, что скрывать,

за кожи цвет, за выраженье рожи

друг дружку можем запросто порвать;

исход такой немудрено провидеть,

чтоб осадить в народе эту муть,

быть вынужден плутом любой правитель,

врать ежечасно и не по чуть-чуть

про то, что все мы от рожденья братья

и что любой заточен на успех.

Весь этот срам присущ и демократии

той, что, вы правы, всё ж не хуже всех…

5.01 – 30.01.2014

* * *

Когда в паутине барахтаюсь маеты

и совсем дохожу до ручки,

я теряю перчатки, теряю зонты –

нахожу авторучки.

Их, наверно, роняет тот, кто хранит меня:

мол, хошь, кропай стишки, хошь, малюй цветочки,

только б средь белой ночи иль чёрного дня

ты, дойдя до ручки, не дошёл до точки.

Монастырское

Оттого, что у монашки

влажен взгляд и не жесток,

я невольно дал промашку –

взял её под локоток.

Ты прости меня, касатка,

надо б ведать, дураку,

что монашенки касаться

не пристало мужику,

что сносить тебе, девице,

эти мансы не резон:

можно благости лишиться,

потерять покой и сон.

Спят амёба и букашка,

роща, речка и луна.

Спит безгрешная монашка.

Я ворочаюсь без сна.

Окуджава Булат

(акростих)

А иначе зачем на земле этой вечной живу?

Булат Окуджава

О, если б кто ведал откуда,

Когда, почему и зачем

У смертных рождается чудо –

Дар Божий, даруемый всем?

Жаль только, что век наш недолог,

А мчит от начала к концу –

В Кламаре задёрнули полог,

Арбата жильцу и певцу.

Булат, что ты в царстве небесном,

Утрата. Но знаю, пока

Любовь управляет оркестром,

А синий орёл в облаках, –

Ты тоже пребудешь в веках.

Письмо второе. Германия 2008

– Почему вы выезжаете из нашего дома?

– Много иностранцев…

Из разговора с соседом-турком

– Ой, мужики! Сегодня же, блин, наша русская масленица!

Из разговора казахского немца и еврея с Украины

В германских продуваемых вокзалах

зуб на зуб попадает не всегда,

но дёнеров и пицц томящий запах

сулит тепло, как всякая еда.

Тут встретишь нищих – не сыскать голодных,

что, согласись, бывает не везде,

за тот прокорм скитальцев разнородных

зачтётся ей на Страшном на суде!

Ты всё пытаешь, всё тебе неймётся,

стал ли родным мне этот новый дом,

как пишется мне здесь и как живётся

в кругу разноплеменном и чужом?

Я негритянку не завёл подружку,

мне не о чём с арабом говорить,

но мы не хаем и не рвём друг дружку.

Хоть, может, просто нечего делить?

Как пишется? Да, в общем, туговато –

пяток стишков за год, как я ни тщусь,

но немцы в этом, брат, не виноваты,

у них я лишь хорошему учусь:

подобно им не бегаю на красный,

ценю тевтонский Ordnung и покой,

секс практикую только безопасный,

но чаще, если честно, никакой…

17.12.2008

Письмо первое. Германия 2002

Mein lieber Freund, привет из Вупперталя!

Германия – не цацки-пецки, брат!

Ну, а серьёзно, знаю я едва ли

сему событью рад или не рад.

Отечества отравлен сладким дымом,

сравнений не смиряю колготню.

Вестфальский дождь не то, что наш, родимый, –

полощет нас по десять раз на дню.

Но леса здесь поярче акварели,

но небо в тихий полдень голубей,

бесстрашие неловленной форели,

нестреляная смелость голубей...

Тут бабушки – ну просто молодицы

(жаль, ты на них не можешь посмотреть) –

не то не разучились молодиться,

не то понаучились не стареть.

У их собак приветливые морды,

и чудится, что с ними заодно

роняют псы приветственное «морген»,

где «утро» с «завтра» соединено.

Меня отныне именуют херром,

на русский слух – весёлое словцо.

Но я хорошим выучен манерам

и делаю серьёзное лицо.

Учу язык, врастаю понемногу,

на свой на счёт особенно не мня.

Колокола за Дойчланд просят Бога,

надеюсь, что чуть-чуть и за меня.

Я здесь живу. Однако ж интереса

к моим краям вовеки не уйму.

Терзаю каждый день родную прессу –

что там у нас, зачем и почему...

29.11.2002

Письмо третье. Германия 2009

Осенняя Германия

промозгла и сыра,

согрею тело в ванне я,

а душу – ни хера.

На улицах по-тихому

с дерев течёт печаль,

наш листопад по ихнему

зовётся «лаубфаль».

Красотки проходящие,

не скрою, хороши,

но тоже подходящие

для тела – не души.

С такими, брат, не сваришь щей,

но похужей всего,

что и среди товарищей

друзей – ни одного.

Без имени, без отчества

не радо ничему

гуляет одиночество

по дому моему

(пока живёшь – надеешься:

я с ним не пью с горла).

Вчера нашёл я денежку –

пять центов. На орла.

05.11. 2009

Письмо четвёртое. Германия, осень 2015

Землю Северный Рейн-Вестфалия из-за обилия

дождей называют мочевым пузырём Германии.

Божья птаха за оконцем

ранним утром – фьить да фьить…

В дни, когда в Вестфалье солнце,

я хожу его ловить.

Для леченья настроенья

нужен ультрафиолет,

я вкушаю излученья

и гляжу на белый свет.

Он пестрит от иноверцев,

убежавших от войны,

возлюбивших срочно немцев

за безбрежность их вины.

Возвестил безумный гений,

мол, Германии – капут,

мол, отсель аборигены,

скоро тоже побегут,

мол, в Европу хлынут мигом

хезбала, хамаз, игил!

Может, правда он со сдвигом,

но уж точно – не дебил.

Власти ж бают: обойдётся,

рассосётся, может быть…

Всё! У нас в Вестфалье солнце –

я пошёл его ловить.

P.S.

В остальном, всё как обычно,

дни мелькают – нечет-чёт,

жизнь интимно и публично

потихонечку течёт.

25.10. 2015

Поэт

Борису Чичибабину

Эпохи постыдная мета –

державный мажор и елей.

Непраздное слово поэта

непразднично в сути своей.

Правитель нелеп и кромешен,

со спесью якшается лесть.

Чем больше смешного, тем меньше

к веселию поводов есть.

В те дни остальным в назиданье

за горечь крамольную строк

судилось ему неизданье

на вечный, казалось бы, срок.

Когда ж засинели апрели,

и перья почистив свои,

весенние песни запели

оттаявшие соловьи,

остался в восторженном гаме

по-прежнему горек и тих,

как нота случайная в гамме,

его отрезвляющий стих.

Как будто бы пламенем серным

нутро его обожжено,

как будто он знает, что смертным

ни ведать, ни знать не дано...

Прощальный костёр

(песня)

Двое в лесу – только я и костёр.

Боже, какая на сердце усталость.

Думал: прощание – плюнул-растёр,

а оказалось,

что показалось.

Как мы ужасно расстались с тобой.

Что с нами сделалось, что с нами сталось?

Верили: всё переможет любовь,

а оказалось,

что показалось.

Жизнь покатилась, под горку скользя,

всё перепуталось, переломалось.

Были товарищи, были друзья,

а оказалось,

что показалось.

Что ж, видно, долю свою заслужил,

и поделом мне от жизни досталось.

Думал и верил, что правильно жил,

а оказалось,

что показалось.

Вот и костёр догорает дотла,

вот у меня и его не осталось.

Жизнь моя – вот она вроде была,

а оказалось,

что показалось.

Сон о доме

«Земную жизнь пройдя до половины»,

а если честно, то поболе чем,

в тот ветхий дом из самана и глины,

я сунулся неведомо зачем.

На стенах – латки рыжих фотографий,

что поновей и те, что сняты встарь –

обрывки жизней, судеб, биографий,

положенные кем-то на алтарь.

– Кто вы такие, как на свете жили? –

я вопросил, глупец, и  мне  в ответ

клубы взметнулись вековечной пыли

и полыхнул в глаза нездешний свет,

и предо мной предстал подобьем чуда

старинный шкаф, невидимый досель,

и ужасом повеяло оттуда,

и двери взрывом сорвало с петель.

И моему испуганному взору

скелет в шкафу явился и изрёк:

– Зачем ты здесь, зачем в ночную пору

меня сюда из прошлого извлёк?!

Ах, знать желаешь, как мы жили-были…

Да, в общем, мы такие же, как вы:

работали, творили, пели, пили,

по пьяни куролесили, увы,

любили, но случалось, предавали

любовь свою, летя на ложный свет,

давали жизнь, но также отбирали –

не зря в шкафу доселе мой скелет.

Но кто виновен здесь, а кто невинен,

не спрашивай и ноги уноси!

Земную жизнь пройдя до половины,

в шкафы не суйся. Боже упаси…

Старик

Киксует память, прелести деменца

всё больше налицо и на лице.

Он не Кащей и, значит, не в яйце

утином где-то там, а здесь, у сердца,

иголочка с щербинкой на конце.

– С Щербатой – не с щербинкой, а с Щербатой, –

подначит та, с которой столько лет

они будили криками рассвет,

и он кивнёт с улыбкой глуповатой –

да-да, конечно, ты права, мой свет.

Не в том печаль, что он ей стал не нужен,

а в том, что и она ему – никто…

Он из дому, обижен и недужен,

уйдёт навек и подгребёт на ужин –

с одышкой мул, облезлый конь в пальто.

Чудо-юдо

1. Щука

У этой щуки было две блесны

в капкане пасти. Дважды обманула

она судьбу. И всё же до весны

с тем пирсингом, увы, не дотянула.

Маячил нерест, начинался жор –

природы непреложное веленье…

2. Форс-мажор

В то утро бомж по кличке Форс-мажор

похожее почувствовал томленье.

Опорожнив флакошу натощак

и кинув снасти в драную кошёлку,

он на заре покинул свой чердак,

прервав осточертелую ночёвку.

На речке, будто фокусник (опля!),

извлёк он снасти, бороду огладил,

нашёл на льду чужого мотыля,

словил живца и жерлицу наладил…

3. Щука и Форс-мажор

Перед зимой двоих из «шевроле»

она, как лохов, сделала, однако

другой расклад – над лункой в феврале

согбенный бомж, голодный как собака.

Она, конечно, ведать не могла,

пескарика во рту переминая,

что в этот раз ей дама пик легла

к семёрке с тройкой, что игра – иная.

Он выждал пять мучительных секунд,

подсёк и взмок, добычу извлекая –

речное чудо-юдо в целый пуд

на льду плясало блёснами сверкая!

«Жратвы на месяц, если засолить,

да чтобы не прознали троглодиты!»...

Но чудо-юдо так хотело жить,

такие, падло, делало кульбиты,

что на какой-то миг у мужика

зашёл, должно быть, ум его за разум,

и, попинав пятнистую слегка,

он сбросил в прорубь чёртову заразу!

Она ходила долго подо льдом,

в чудесное спасение не веря…

А Форс-мажор, очухавшись с трудом,

махнул рукой: «Подумаешь, потеря!

Случалась в жизни побольней печаль,

бывали в жизни пострашней напасти.

Бог с ней, со щукой… Блёсен, бляха, жаль!

Зря, идиот, не выдернул из пасти.

Эмигрантский вальс

(песня)

Кёльнского возле вокзала,

Рейна почти супротив,

будто цикады, цимбалы

грустный стрекочут мотив.

Мимо идущим, случайным,

разноплемённым на вид

девочка вальсом печальным,

словно сказать норовит,

что на Европы дорогах

ждали не очень-то нас,

что в наших новых берлогах

зябко бывает подчас.

Девочка, милая, что ты...

Жизнь, она всюду – не рай.

Ты нам негрустное что-то

на посошок поиграй:

брось в нашу мутную реку,

словно спасательный круг,

«Чижика-пыжика», «Енку»

или про то, как Мальбрук...

Чтоб зазвенели цикады,

будто цимбалы, в душе.

Много ль для счастия надо

в странной стране ПМЖ?

* * *

Инне Лиснянской

«Я стихотворец – не поэт», – она сказала

под мерный шелест пристального зала,

где чуть не каждый гений и пророк

(о чём в строках у них и между строк).

Воскликнуть впору: «Боже, что за поза!» -

когда б ни жизни искренняя проза,

когда бы ни стихов знобящий зной,

ни скорбный ангел за её спиной.

Увы, увы, нам, сонмищу поэтов,

повсюду возвещающим об этом

без страха, без упрёка, без стыда.

Вот – стихотворец. Кто же мы тогда?

Сон о доме

Земную жизнь пройдя до половины,
а если честно, то поболе чем,
в тот ветхий дом из самана и глины,
я сунулся неведомо зачем.
На стенах – латки рыжих фотографий,
что поновей и те, что сняты встарь –
обрывки жизней, судеб, биографий,
положенные кем-то на алтарь.
– Кто вы такие, как на свете жили? –
я вопросил, глупец, и мне в ответ
клубы взметнулись вековечной пыли
и полыхнул в глаза нездешний свет,
и предо мной предстал подобьем чуда
старинный шкаф, невидимый досель,
и ужасом повеяло оттуда,
и двери взрывом сорвало с петель.
И моему испуганному взору
скелет в шкафу явился и изрёк:
– Зачем ты здесь, зачем в ночную пору
меня сюда из прошлого извлёк?!
Ах, знать желаешь, как мы жили-были…
Да, в общем, мы такие же, как вы:
работали, творили, пели, пили,
по пьяни куролесили, увы,
любили, но случалось, предавали
любовь свою, летя на ложный свет,
давали жизнь, но также отбирали –
не зря в шкафу доселе мой скелет.
Но кто виновен здесь, а кто невинен,
не спрашивай и ноги уноси!
Земную жизнь пройдя до половины,
в шкафы не суйся. Боже упаси…

Притча

Давным-давно в одном из сёл,
в каком не назову,
стоял на привязи осёл
и мирно ел траву.

Шёл мимо бес – исчадье зла,
вместилище грехов,
он взял и отвязал осла,
рыгнул и был таков.

Осёл – он тот ещё урод,
ему сам чёрт не брат,
залез в соседский огород
и лопал всё подряд.

Хозяйка, видя тот урон,
обиды не снесла,
осла огрела топором –
и нетушки осла.

Сей факт хозяина осла
ужасно разозлил,
он снял ружьё и два ствола
в соседку разрядил.

Взъярилась мужнина душа,
стал свет ему не мил,
и он в ответ из калаша
соседа завалил.

Почил папаша вечным сном,
а дети – два юнца –
сожгли дотла убийцы дом
в отместку за отца.

Сосед, узрев сгоревший кров,
воскликнул «караул!»
и в дверь детишкам (кровь за кровь)
гранату зашвырнул.

Рыдмя рыдает всё село
у вырытых могил:
– Зачем ты, бес, такое зло
над нами учинил?

– Уймите свой базар-вокзал! –
лукавый им сказал. –
Осла я только отвязал,
я только отвязал…

Пока ещё…

О поэте N

Осознав бытия скоротечность,
ощутив свою бренность, пиит,
зацепиться строкою за вечность,
на последнем витке норовит.
Но, усевшись за стол впопыхах,
он вселенскою злобою пышет,
столько жёлчи в евонных стихах,
будто гноем он собственным пишет.

Поэту N ответ на привет

Ты, себя узнав, ответил мне,
что я поц, далёкий от политики,
и твоя поэма о войне
вне моей сопливо-гнусной критики.

Чтό тебе писать, не мне решать,
я же о другом твержу, мой светик!..
Я ведь не политик, а эстетик:
чую смрад – и не могу дышать.

Наоборотная сказка

Я кормлю голубей

В Германии кормление городских
голубей, мягко говоря,
не приветствуется.

Здравствуй, брат-воробей,
мой салют вам, синички-сестрички!
Я кормлю голубей
по оставшейся с детства привычке.
У чужих сизарей
до смешного знакомые лица…
Не элитных кровей
обзываемых «грязною птицей»,
возлюбивших страну,
где в фаворе и звери, и гады,
им не то чтоб войну
объявили, но явно не рады.
Ты прости, воробей,
без обид, дорогая синица, –
я кормлю голубей,
им труднее, чем вам, прокормиться.
Да, природа – не храм,
да, спасти всех – надежда пустая.
Но когда по утрам
за окном голубиная стая…

Уйдя с приятельской пирушки…

Фантазия на тему

Когда я весь умру, тебя я огорошу
явлением своим – мне это по плечу:
возьму и воплощусь я в попугая Гошу
и под окно твоё однажды прилечу.
Я постучу в стекло и попрошу: «Хозяйка,
мне фортку отвори и руку протяни!»
И будем мы, как встарь, с тобой общаться, Танька,
и даже ближе, чем в прижизненные дни…

К N.N.

Нас больше, нас может быть шестеро

Нас больше, нас может быть шестеро.
Эпохе в скрипучие шестерни
нас волей судеб занесло.
Мы мятыми были и клятыми,
но не были всмятку размятыми –
с рождением нам повезло.
Содружество наше строптивое
изведало время счастливое –
нам Бог даровал передых
от мора, от хлада, от глада,
от двух революций, от кряду
двух гибельных войн мировых.
Считалось: всё это изведали
отцы наши с нашими дедами
за тяжких грехов перебор,
а дети, а внуки, а правнуки –
ни в чём не повинные гаврики –
не лягут под этот топор.
Но, видно, и мы насвинячили,
но, видно, и мы накосячили,
на Божию кару вполне –
грозя окончанием света,
вот-вот запылает планета,
скукожась в последнем огне…
Меня мои внуки спросили:
– Мы эту беду пересилим
иль всем не сносить головы?
А я, убелённый сединами,
а я, умудрённый морщинами,
ушёл от ответа, увы.

Юбилейное

Ни регалий, ни званий…
Но зато у меня
сто стихов без названий,
без прикрас и вранья.

Не бунтарской закваски,
но строптивый вассал,
я стихи по указке
никогда не писал:

ни про «верность дороги»,
ни про «звёзды Кремля»,
ни про «совесть эпохи»,
ни про «добычь угля» …

Не с того ли негусто
у меня в рюкзаке?
Но зато и не грустно,
что взошёл налегке

сквозь метель и обвалы
на седой перевал.
Больно? Больно бывало.
Счастлив? Счастлив бывал.

По друзей моих мненью,
не способных на лесть,
два иль три откровенья
в рюкзаке моём есть.

Ради этого стоило
тратить дни и года
и Пегаса из стойла
выводить иногда.