Его вселенная – он сам. И в этой вселенной – своё время, своё пространство, свои представления; прожитое, пережитое, переосмысленное, понятое и так и оставшееся непонятым. И зашифрованное, ибо он сначала просто опасался быть откровенным, как опасались все, не желающие лечь в прокрустово ложе соцреализма, потом научился самое сокровенное шифровать, а затем стал даже играть с читателем, то там, то здесь делая намёки на близкую отгадку, экзаменуя, стоит ли допускать к тому, что постиг сам...
Когда моя бабушка умерла, я ещё не могла оценить всей странности той истории, которая произошла с ней в самые последние месяцы её жизни. А началась она в далёкие послевоенные годы. Мой дед только что пришёл с фронта. Он был старше бабушки на одиннадцать лет, а когда уходил на войну, ей было всего шестнадцать. Возвратился, не предупреждая, как и многие возвращались тогда, перепрыгивая из одной попутки в другую. Поцеловал мать, привёл себя в порядок, переоделся и пошёл к дому своей возлюбленной, уверенный, что она его ждёт. Однако застал её катающейся на велосипеде с (как он тогда выразился) «сопливым мальчиком-недотёхой» из соседнего дома, которого он же, по его воспоминаниям, и научил на нём когда-то кататься...
В декабре 2002 года в Центральном Доме журналиста прошла акция газеты «Трибуна» – большой поэтический вечер «Дикороссы идут на Москву, или Такое вот Пыталово!» и презентация книги «Приют неизвестных поэтов». Как сейчас помню, выйдя на подмостки ЦДЖ, я сказал – на правах одного из его участников и, смею думать, тех, кто неплохо ориентируется в карте современной русской поэзии:
– Мы живём во времена раскрученных неталантов и нераскрученных талантов…
Часть 2
И на свечу смотреть уже больней, чем некогда – на солнце; без оглядки бежать – куда? – с собой играя в прятки, уйти в пространство? – щурясь меж теней, живою плотью влагу раздвигая, душой живою ждать, перемогая тоску – итог невысказанных дней, но ждать – чего? – когда она, другая придёт пора? – я время постигаю, которое чем дальше, тем родней...
Часть 1
В сентябре шестьдесят четвёртого года, Драконьего, щедрого на события разномастные, непрерывно, сплошной чередою, догоняющие, сменяющие, настигающие друг друга, чтобы, сжавшись в общий клубок, в некий узел, морской ли, мирской ли, неизвестно, в энергетический, раскалённый, сияющий шар, вновь разжаться с пружинистой силою завитком спирали незримой, вмиг раскрыться цветастым веером удивительных совпадений и негаданных происшествий...
В плену страшного времени
– Рассказывайте, Мария Кузьминична, я очень внимательно слушаю! Ведь ваши воспоминания – мое первое редакционное задание, – уговаривала молоденькая журналистка.
– Да мне то время, деточка, вспоминать страшно! – вздыхала пожилая усталая женщина.
– Вы же старейшая учительница в городе. Кого ещё спрашивать? – настаивала девушка.
– Ну, хорошо, будь по-твоему. Слушай...
Неспешно прокатился над Москвой
в ночь с первого на второе августа Илия-пророк
в золотой колеснице, запряжённой крылатыми,
огненными конями. Прогромыхал да с молниями,
покропил затяжным дождём. И вышел я на улицу
под этот благодатный дождик, вдруг вспомнив,
что смоет он все хвори, и болеть не буду целый год…
Пароль «Роза!»
Летом того года Москва была вся в дыму. Запах гари доходил до центра. Все, кто мог, бежали из столицы к водоёмам и на юга. Особенно доставалось астматикам и больным с сердечными заболеваниями – с каждым днём их становилось всё меньше и меньше. Гибли и домашние животные...
Полосатая ленточка, которой ограждено небольшое пространство с чуть оперившимися апрельски кустами, трепещет на ветру, бьётся, стремясь сбежать, улететь скорее – позавидовав птицам.
Губу обжёг, прикуривая на лоджии, глядя вниз – язычок огня, крохотный зверёк зажигалки, лизнул, оставив капельку острой боли – пройдёт через неделю, растает, эхом огня отзвучав.
(рассказ-фантасмагория)
Часть 1
Гавриил Петрович окончательно хлопнул дверью рабочего кабинета и пошёл умирать в Сосновую рощу. Он всегда так делал, когда не писались стихи.
Сегодня стихи не писались по-особенному мучительно. Слишком много дел навалилось на казанский городовой магистрат, и он, бургомистр, вынужден был разбирать увесистый ворох административных документов...