Валерий
Прокошин

* * *

В январе этот вымерший город рифмуется с тундрой,

Потому что ветер срывается с крыш ледяною пудрой

И летит в переулки, которым названия нет,

Где божественный SOS отзывается полубандитской полундрой,

И ментоловый вкус на губах от чужих сигарет.

Здесь чужие не ходят: шаг влево, шаг вправо – и мимо

Остановки, которой присвоят геройское имя

Отморозка пятнадцати или шестнадцати лет.

Переулками можно дойти до развалин Четвертого Рима

И войти в кипяченые воды реки Интернет.

Впрочем, вся наша жизнь – электронная версия Бога:

Этот город, зима, и к тебе столбовая дорога –

Мимо церкви, по улице Ленина, дом номер два.

Если я иногда возвращаюсь к тебе, значит, мне одиноко

На земле, где душа завернулась, как в кокон, в слова.

Всё слова и слова, что рифмуются слева направо,

Не взирая на жизнь или смерть, словно божья отрава –

Боль стекает медовою каплей с пчелиной иглы.

В темноте переулками вдруг пронеслась отморозков орава:

Снегири, свиристели, клесты, зимородки, щеглы…

* * *

Если б можно было жить иначе,

Но проклятья не перебороть:

Мучаюсь… грешу… люблю… и плачу,

Тесную разнашивая плоть.

Только смысла нету – плоть всё тоньше,

И труднее жить, едва дыша,

Потому что гибельней и горше

Созревает к старости душа.

А душа растёт, ей нет предела,

Даже смерть – пространство в сорок дней –

Лишь скорлупка брошенного тела

На случайной родине моей.

* * *

Если скажут Enter, я выбираю:

Ноутбук роднее, чем хата с краю

Или чем больница: цена на койку

Десять евро в сутки, и вид на стройку.

Что здесь можно выбрать, скажите честно:

Только день приезда и день отъезда.

Если скажут etcetera… так будет:

Привезут луну на ручном верблюде.

Проплывет она астраханской рыбой

И подскажет страшный, но верный выбор.

Если встать и молча идти на голос,

То в конце концов можно выйти в космос.

Если крикнут Вертер, подкатят бочку,

Я не буду спорить – поставлю точку.

* * *

Карточный домик – смешная игра.

Мне не построить его до утра.

И не пожить в его сказочном быте.

Дамы лежат, королями убиты.

Перед рассветом вернутся ветра:

Карточный домик – смешная игра.

Строит его только тот, между прочим,

Кто посмеяться над прошлым захочет.

Карточный домик – смешная игра.

Хватит смешить, возвращаться пора

В дом, где меня ждут с тревожным вопросом:

Что я во сне смог увидеть сквозь слёзы.

Книга жизни

«Отче Нашъ…» уже написано,

Видишь солнце в небесах?

Не пугай земными числами

На несмазанных часах.

Не обманывай грешившего,

Что потом не будет дня

Или даже часа лишнего –

Помолиться за меня.

От своей ошибки вроде бы

Ты готов предостеречь,

Но сперва являлась проповедь,

А потом рождалась речь.

Знаю, ждёт нас мера гиблая,

Но для грешников живых

На земле открыта Библия –

Исцеляющий родник.

Пряча правду по подстрочнику

Или веруя в неё,

Всё равно придём к источнику –

Жизнь и смерть. И бытиё.

* * *

Мы играли, мы играли

На расхристанном рояле

В бывшем храме типа в клубе, рядом с кладбищем, прикинь.

А теперь стоим у входа:

Кто последний, тот и вода.

Уронила Таня крестик прямо в горькую полынь.

В честь советского погрома

Вышел фуфел из дурдома,

Рассказал про всё, что было. А ты, сука, не сажай.

Мама мыла мылом Милку

А И. Б. сослали в ссылку

То ли в rambler, то ли в yandex, то ли вовсе за можай.

А в России, между прочим,

Секса нет. Мы просто дрочим,

Кто по разу в день, кто – по два… онанист как аноним.

У соседки шуры-муры

С привкусом литературы –

Спать ложится с Мандельштамом, просыпается с другим.

Шла машина с левым лесом,

Фуфел скачет мелким бесом

Между вновь открытым храмом и высоткой на крови.

Жизнь опять идет по кругу:

Где же вьюга? Дайте вьюгу!

Таня плачет, вода водит – все по правде, по любви.

* * *

Не кружилась листва,

Хоть все птицы – на юг.

Хоть дожди каждый день

Заливали нам лица.

Не кружилась листва,

Просто падала вдруг,

Как убитая в воздухе птица.

Вырывались из горла

То вздох, то слова.

Память глупой тоской истомилась.

Не кружилась листва,

Не кружилась листва,

Чёрт возьми, ну никак не кружилась!

«Неудачная осень».

Увы, ты права,

Только как бы душа ни бесилась,

Не кружилась листва,

Не кружилась листва.

Голова, как листочек, кружилась.

Чёрный зонт пожелтел.

И промок и продрог

Сад, забывший июля наркозы.

Не кружилась листва,

И был дом одинок,

Согреваясь теплом папиросы.

* * *

Н. Милову

Невзначай, ненароком

Небесная тишь

Наполняет проёмы колодцев.

Неприкаянным ангелом, друг мой, летишь

За расколотым солнцем.

Задевая осенних пустот кружева,

Два зрачка пропитались дождями.

Но ещё в них, покамест, наивность жива –

Восхищаться друзьями.

Мимо окон

И мимо обветренных крыш

И жилищ окаянных уродцев

Неприкаянным ангелом, друг мой, летишь

За расколотым солнцем.

Так, прохожих своих задевая крылом,

Пролетает прозрачнейший ветер.

Странно-странно потом и печально притом,

Будто ангела встретил.

Ночью

В два часа совсем темно,

Только я той тьме не верю.

Не подсматривай, Окно!

Не подслушивайте, Двери!

Спрятан шёпот между строк,

Скрыт обман под маской ямба.

Не склоняйся, Потолок!

Не раскачивайся, Лампа!

Я смотрю во все углы,

Где живут мои гиены.

Не скрипите так, Полы!

И не сдавливайте, Стены!

Знаю, будет мне судьба,

От которой только взвою.

Не гуди во мрак, Труба!

Не спеши, Душа, на волю!

Пусть попозже, пусть потом

Это все со мной случится.

Не разваливайся, Дом!

Не кричи, дурная Птица!

* * *

Первый снег детей обворожил.

Крошечные звёздочки мороза.

Кто-то их на землю накрошил

И в пустые гнёзда.

И была невысказана даль.

Дом качался каменным причалом.

То, что я вокруг себя видал,

Было лишь началом.

Первый снег, но сколько тайны с ним

Связано средь побелевших улиц.

За одним прохожим, за одним

Сто шагов тянулись…

Кто-то в дальний путь костюм мне шил,

Подгонял по возрасту и ГОСТу.

Первый снег детей обворожил

Поднебесным ростом.

Было всё похоже на игру

Со своим волшебным отпечатком.

Лишь нелепо бился на ветру

Жёлтый лист, как женская перчатка.

* * *

Помнишь, мама,

Губастого мальчика,

На руках твоих птицей сидящего? –

Это я.

Двадцать три – это возраст

Неоконченной юности,

Не сложившейся жизни –

Совершаются те же глупости,

Но с надрывом и визгом.

Это возраст ушедшей гармонии

Между жизнью и тайной –

Как открытие снега и молнии.

Между жизнью и тайной,

Помнишь, мама, губастого мальчика,

На руках твоих птицей сидящего, –

Это я?

Предтеча

Это всё уходящее

Ни на час, ни на год,

Даже женщина спящая,

Приоткрывшая рот.

Лишь вчера обвинившая

За стихи, за грехи,

Через вечность простившая

Где-нибудь у реки.

Это всё проходящее,

Уходящее вглубь

Моего настоящего:

Обескровленных губ,

Обессиленных мукою

Рук – писать и писать.

Перед страшной разлукою

Дальним облаком стать.

Это всё проходящее

Через нас, дальше нас,

Угадать предстоящее

Через год, через час,

Может, женщина спящая,

Вот поэтому, друг,

Не буди настоящее

Громким шелестом рук.

Русская некрофилия

Детство

Ленин в гробу

Юность

Сталин в гробу

Старость

Хрущев в гробу

Брежнев

Ельцин Путин

В гробу

Я вас видал

Смерть по-русски

* * *

Всю ночь воет пёс.

В доме напротив умер

сосед-пьяница.

* * *

Коля-бобыль… Не

могу вспомнить отчество

и фамилию.

* * *

Обмыли без слёз,

переодели без слов.

Чужие люди.

* * *

Ветер растрепал

причёску покойнику

так же, как в детстве.

* * *

У церкви шофёр,

притормозив, привычно

перекрестился.

* * *

Впереди с распах-

нутыми объятьями

столпились кресты.

* * *

Две процессии

встретились у кладбища.

Одиночество.

* * *

«Отче Наш иже…»

вновь соскальзывает с губ

пьяной старухи.

* * *

Память. Собака.

Безвременье. Точка. Ру.

Твой новый e-mail.

* * *

Ну, как тебе там

без водки и бабьих слёз?

Заморосило.

* * *

Вдруг раскричались

кладбищенские птицы.

Кругом вороньё.

* * *

Молодёжь спешит

с кладбища, старики медлят.

Смерть – это магнит.

* * *

Проснуться ночью

от сладковатой боли

под левым соском.

* * *

Таблетка луны

за щекою облака

от земной тоски.

* * *

Как хочется жить…

О, как хочется –

жуть!

* * *

Сон ушёл, оставив след

У щеки.

Лишь глаза смотрели вслед,

Как щенки.

Лишь рука касалась лба,

И рассвет

Вдруг напоминал тебя

Или нет…

Что-то было… кто-то был,

Отзовись!

Или просто сумрак плыл

Сверху вниз.

Мы с тобой давным-давно

Вкось и врозь.

Значит, сердцу не дано

Жить без слёз.

Ты приходишь, сон-траву

Теребя,

Посмотреть, как я живу

Без тебя.

* * *

Твой город в снегу

Одинокий и древний,

Похожий на вымысел двух

Печальных людей

Из моих сновидений:

Обид и разлук.

Дома на пушистых верёвочках дыма

Висят, как квадратные сны.

Я целую вечность брожу между ними

И вслух повторяю волшебное имя,

Летящее из темноты.

По городу

Рокот зимы прокатился,

Такой же тяжёлый, как быт.

Наверно,

Я слишком сюда торопился –

Читать и любить.

Твой город не принял печального бреда,

Он спал, затаившись, как пёс.

И лишь побелевшие хлопья рассвета

Меня прижимали к провалу кювета,

Летящие из-под колёс.

Три ада

* * *

Встретились в мае,

переспали в июне.

В августе – свадьба.

* * *

Мы повесили

пододеяльник: ловись

маленький ветер.

* * *

Хочешь – спереди,

хочешь – можно и сзади.

Вот это любовь!

* * *

Скользят облака,

припудривая небо

над нашим домом.

* * *

Имя у сына

с незнакомым привкусом

восточных сказок.

* * *

Подсматриваю,

как ты красишь ресницы

вокруг пустых глаз.

* * *

Семейная жизнь

кажется одним цветом –

и днём, и ночью.

* * *

Просыпаюсь: ты

лежишь обнажённая.

Хочется курить.

* * *

Стук ветки в окно:

луна двоится в твоих

кошачьих зрачках.

* * *

Смотрю на сына –

он так похож на тебя.

Боюсь ударить.

* * *

Слово «триада»

мы рвём с тобой пополам.

Плачет ребёнок.

* * *

Упало солнце

обручальным колечком

на левый берег.

* * *

Больше некому

хвалиться загаром с ню-

дисткого пляжа.

* * *

У соседки вдруг

стали заканчиваться

спички, мыло, соль…

* * *

Днём – одиноко,

а по ночам – холодно.

Сентябрь-холостяк.

* * *

На толстом стебле

лиловый бутон страсти

с полночной каплей.

* * *

Осенний ветер

резко толкает в спину,

как отчим – в школу.

* * *

Ночь на перроне:

мы курим с проводницей

«LD» и «Приму».

* * *

В окне поезда –

долька луны. Покрепче

завари мне чай.

* * *

Чужое тело

безвозвратно сгорает

в огне желаний.

И было лето

* * *

На девятый день

Бог создал кузнечика –

так, для забавы.

* * *

Дождь на цыпочках

перебегает наш пруд.

Лягушки ворчат.

* * *

Целый день ветер

намыливает бока

низким облакам.

* * *

Вечер. И солнце

надкусанным яблоком

лежит на земле.

* * *

Шоколад ночи

растекается сразу во всех

направлениях.

* * *

Сквозь решето дня

Бог просеял шелуху

перелётных птиц.

* * *

Поздняя осень:

ночь тянет одеяло

листьев на себя.

* * *

И было лето.

А потом будет Лета…

Ничто не вечно.

* * *

Снег в руках негра

еще белей и слаще,

а кофе – горше.

* * *

Серебро и смех

февраль рассыпал у ног.

Где ты, русский Басё?

* * *

Угол дома, смуглый, право,

И оконные оправы.

Браво!

Справа – столько снега!

Слева – моря!

Сзади – смеха!

Не грущу, грустить – забава,

Если кто-нибудь уехал.

…Сверху – синим! Снизу – чёрным!

Угол дома, где учёный

Приучает к смерти крысу.

Синим – сверху! Чёрным – снизу!

Вижу выпуклость трубы,

Словно выпуклость губы,

Вижу крысы белый хвост –

Из трубы, как дым, пророс.

И учёные глаза,

Как на старых образах.

* * *

Что стихи? – Это бьющие токи

По рукам, если начался срок…

Я выдёргивал мокрые строки

Из хвостов прилетевших сорок

Беспощадней ребёнка. Искрится

И трещит всё вокруг в этот час,

И летают над городом птицы,

Бог весть, что распускают про нас.

А мы прячем тетради и перья

С глаз подальше. Выходим гулять.

Но стоят вдоль забора деревья

И у каждого пристальный взгляд.

* * *

Этот город похож на татарскую дань

С монастырскою сонной округой.
Здесь когда-то построили Тмутаракань

И назвали зачем-то Калугой.

Сколько славных имен в эту глушь полегло,
Но воскресло в иной субкультуре:
Константин Эдуардович… как там его –
Евтушенко сегодня, в натуре.

Этот город, прости меня, Господи, был

То советский Содом, то Гоморра
Постсоветская: Цербер под окнами выл,
В ожидании глада и мора.

Не хочу вспоминать эти пьяные сны,
Явь с придурками, дом с дураками,
И почти несусветную «точку росы»…
Два в одном: Гоголь&Мураками.

Этот город уходит в снега. На фига

Снятся мне в двадцать гребаном веке:
Тараканьи бега… тараканьи бега

И татаро-монголов набеги?

артхаус

После своей абсолютной смерти

Осип Эмильевич Мандельштам

реинкарнировался

в Мао Цзе-дуне,

чтобы воровать воздух

в Китайской народной республике.

Ворованный воздух –

это Великая Стеклянная стена

между гением и злодейством.

Мне жалко истребленных воробьев

по ту сторону стекла.

Но больше всего мне жаль

двух узкоглазых мальчишек

с бумажным змеем в руках,

которые, задыхаясь от слез,

повторяют одно и тоже:

Спасибо, Мао Эмильевич,

за наше счастливое детство.

* * *

в Казань, в Казань, за тридевять с рублем

на хлеб и воду, самогон и рыбу

на эшафот, на подиум, на дыбу

петь соловьем, чирикать воробьем

выть эмиграционным волком либо

писать плакаты кровью и углем.

в Казань, в Казань, в провинцию с нуля

где слово в масть в любое время суток

на Страшный Суд дешевых проституток

под стенами казанского Кремля

где с корабля – под междометье «бля»

при резком свете импортных попуток

в Казань, в Казань, куда еще, скажи

ведь это здесь – и черти, и кулички

и филиал Чистилища души

и 30 баксов, чтоб попасть в кавычки

и даже виртуальные отмычки

от пресловутой пропасти во ржи

гламур

Перегрызть пуповину, спешить на зеленый свет,

отражаясь в стеклах левым побитым боком,

оставляя сзади свежий кровавый след

между русской матерью и иудейским Богом.

Горько плакать и звать на помощь подобных себе

на своем языке – почти что зверином,

ничего не зная о страшной, как сон, судьбе,

кроме имени в чьем-то списке – казенном, длинном.

Возвращаться через гламурный туннель во тьму,

отражаясь в стеклах ликом своим двуличным,

снова плакать и звать на помощь подобных Ему

на чужом языке – почти что на птичьем.

* * *

кич

начиналась музыка типа кич

прилетал на музыку пьяный сыч

заливал о прошлом: ку-ка-ре-ку…

соблазняя филина на току

прибегал на музыку тощий волк

чтоб исполнить русский священный долг

помочиться около трех берез

вспоминая СССР до слез

приползал на музыку сытый уж

повелитель падших, советских душ

прошипев лениво: привет… пока

проскользнул меж грёбаных и УКа

гонит их на родину Божий бич

слушать по ночам постсоветский кич

этот Глюк по-нашему – волапюк

впрочем, и по-ихнему тоже глюк

* * *

чтоб каждая тварь свою жизнь начинала с нуля:

с затрещины Бога, с падения яблока в руки,

изгнания, с крика «земля!», с непотребного «бля»,

с Москвы, Риги, Тмутаракани, Парижа, Калуги,

оргазма, с больничной палаты, тюремного ша

с дороги, которая к вечному Риму, вестимо,

чтоб каждая тварь, у которой под кожей душа,

и варварский сленг, и почти примитивное имя,

ментальность, харизма, дурные привычки, как встарь,

способность к предательству, преданность делу и слову,

и слезы, и ангельский стыд, чтобы каждая тварь,

которая названа как-нибудь, где-нибудь, словно

последняя тварь, свою жизнь начинала с нуля –

по Цельсию, по Фаренгейту, и выше: с былинки,

с куста и креста, колокольни, с церковного ля,

с видения отроку Варфоломею в глубинке,

с отца Никодима, что жизнь положил на алтарь

под Боровском, с тайной вечери, распятия или...

чтоб каждая тварь, чтобы каждую божию тварь

любили, любили, любилилюбилилюбили

* * *

Сверкнёт электричка в глубоком снегу,
Просыпется с веток забытая снежность,
И в голое горло впитается нежность:
Зачем я так слышать и видеть могу?

Автобусной гарью и тесным теплом
Потом обласкает чернильная полночь.
Все звуки и краски слетятся на помощь:
Зачем мне так слышать и видеть потом?

Чердачной тоской и аптечным стеклом
Окончится эта попытка соблазна.
И только душа, как чужая, согласна
Всё видеть, и слышать, и помнить потом.

* * *

Выйти из дома, пройти мимо старой котельной,
Школы, церквушки – и дальше, такая идея.
И заблудиться – и выйти на берег кисельный,
Господи, где я?

Вечер – на вдохе – густой, словно каша из гречки,
Сотни июльских мурашек промчались по коже:
Девушка с парнем лениво выходят из речки –
Голые, Боже!

Медленный танец и ангельский звук песнопений,
Краски смешались и стали почти неземными.
Что это с ней… почему он встаёт на колени…
Что это с ними?

Мне этот мир недоступен… отравленный воздух –
Выдох… вжимаюсь всем телом в берёзу, как дятел.
И наблюдаю за тайными играми взрослых.
Я – наблюдатель.

– Кто это там, в голубом полумраке прищура,
Целится взглядом безумным, как камень в полёте?
– Тише! Смотри, этот мальчик похож на амура,
Только из плоти.

* * *

Утро дремлет в молочной пенке.
Я опять просыпаюсь вдруг –
Громче всех у соседа Генки
Чёрно-красный орёт петух.
Луч качнулся полоской узкой,
Кто-то звякнул ведром пустым.
Хорошо бежать по Калужской –
Через площадь – к реке, босым.
За осокой присев на корточки,
Заглядишься в который раз,
Как рыбак на дырявой лодочке
Заплывает в заводи глаз.
Облака бороздят просторы,
Как ничейные корабли.
И почти до небес – заборы
Проросли из сухой земли.
Но заборы насквозь проточены,
Приглядишься, а там, внутри:
Одуванчиковые обочины,
Лопушиные пустыри…
День сверкнул, как одно мгновение,
Но осталось в глазах – до слёз:
Муравьиное население
И полки золотых стрекоз.

* * *

На исходе сумрачного века,
В синих брызгах зимнего огня
Узкою дорожкой саундтрека
Я перехожу границу дня.

Новогодний ангел улетает,
Суть вещей и слов не отгадав.
И меня до дома провожает
Постаревший, тощий волкодав.

Нам с тобою счастья не хватило,
Кто-то третий выпил век до дна:
Челентано, Чонкин, Чикатило –
Знаковые стали имена.

Вечность вновь меняет заголовок,
Только всё написано давно.
Жизнь летит почти без остановок –
Вот такое грустное кино.

Бабочки

Осыпается цветной пыльцой под пальцами
Жизнь, наполненная ангельскими танцами.
Позовёшь – никто из детства не откликнется,
Но по-прежнему, как много лет назад,
Обжигает первой нежностью Крапивница,
Увлекая за собой в апрельский сад.

Голоногие, как мальчики нерусские,
Рассыпаются кузнечики июльские.
Боже, твой сачок не раз ещё опустится
До земли, накрыв молитвою меня:
Шоколадница, Лимонница, Капустница –
Падших девочек земные имена.

Солнце катится под горку спелым яблоком,
Я никак не научусь семейным навыкам:
Утром – чай, в обед – омлет, на ужин – ряженка,
Смех соседки из квартиры угловой…
И порхает одинокая Монашенка
Над седеющей моею головой.

Расцветает ночь чернильно-папиросная,
Словно жизнь – чужая, злая, несерьёзная.
Тень бессонницы, в окно влетев, куражится –
Вышивает чёрным крестиком, шутя.
Это Траурница, папа… это стражница
Вещих снов, посмертных слов, небытия.

* * *

Паустовский пишет: в Тарусе рай –
снегири на яблонях, словно шрифель,
а когда идёшь в дровяной сарай,
снег, исписанный воробьиным шрифтом.
Всё крыльцо – в синицах, в щеглах – окно,
на страницах крыши – ворон помарки.
Время движется, как в немом кино,
под стихи какого-нибудь Петрарки.
Приезжай из горьких своих столиц,
чтоб увидеть в подлиннике Россию.
Я вчера приручил трёх певчих птиц –
Ариадну, Анну, Анастасию.

* * *

Всё условно в этом доме, где печалью дни согреты,
Где случайный быт под вечер освещает лампы свет.
У предметов нет названий, объясняющих предметы,
Потому что без названья всё равно живёт предмет.

Всё условно в этой жизни, где за церковью – закаты,
А за старою тюрьмою разгорается рассвет.
Пусть поэты перед нами и ни в чём не виноваты,
У поэтов нет ни строчки, исцеляющей от бед.

Всё условно в этом мире, где враждуют половины,
Но библейские сюжеты так и ждут в конце пути.
Здесь над нынешним событьем вьются прошлые причины,
И легко уйти из жизни, а от смерти не уйти.

* * *

Время спаивать бабочек, ос и стрекоз
Виноградным вином или брагой.
Пьяный август, целуясь со всеми взасос,
Добавляет в шампанское местный наркоз,
Чтоб не путать Калугу с Итакой.

На полях среднерусской родной полосы
Сплошь ботва вперемежку с горохом.
Датый Бражник и злое похмелье осы,
На часах – трёхминутная тень стрекозы…
Сладко быть очарованным лохом.

Вспоминать одиссею куда-то на юг:
Дикий пляж и вино без закуски,
И нудисты кругом, и нудистки вокруг.
Мне хотелось, допив этот вечер из рук,
Петь хохляцкие песни по-русски.

Но шальная волна накатила в глаза,
Просолила собой две эпохи:
Бражник спился, в подъезде бомжует оса,
Стрекоза, говорят, улетела в USA.
Только мы всё такие же лохи.

Вспоминаем Итаку и эдак, и так,
Ловим райских кузнечиков речи.
Жизнь как будто разжала пудовый кулак,
Но по-прежнему пахнет клопами коньяк,
И запить его, Господи, нечем.

* * *

Как странно:
Песчинкою жгучего мрака,
Прорвавшись сквозь ангельское забытьё
Апрельской любви двух людей из барака,
Родиться в России – стать плотью её.

Как страшно:
Когда не любили, не звали
По имени, и предложили жильё
В каком-то обшарпанном полуподвале,
Прижиться в России – стать мясом её.

Как больно:
Однажды проснувшись средь ночи,
Увидеть в окне отраженье своё –
Из слёз и дождя, и других многоточий…
Подохнуть в России – стать прахом её.

Как сладко:
Во мрак погружаясь, как прежде –
На самое донышко, в небытиё,
Не ведать, что это, быть может, надежда
Остаться в России – быть болью её.

Волкодав

Просыпайся, лохматый зверёныш – собачья порода,
Сучье семя, как нынче сказал бы горбун Квазимодо.
Просыпайся, герой Мандельштама – щенок волкодава:
Пахнет нашатырём азиатская улочка справа,
А налево, насколько хватает безумного взгляда, –
Нереальная даже во сне территория местного ада.
Здесь недавно прошли, огрызаясь, тамбовские волки,
Оставляя следы меж февральских сугробов из хлорки.
Возвращаться из рая – плохая примета, когда ты
Наизусть помнишь все имена, адреса или даты.
На границе веков, государств, алфавитов, религий
Нас встречает, чтоб перевести через ад, полупьяный Вергилий.
Просыпайся: в Москве отсырел гексоген, словно порох,
Начинается грёбаный век – мне немного за сорок.
Просыпайся, мой маленький зверь, а то всё проворонишь:
И Манежную площадь в дыму, и в тумане – Воронеж.
Просыпайся, грызи эту жизнь молодыми зубами,
Я поставил осиновый крест на любимом тобой Мандельштаме.

Из цикла «Мать-и-матрица»

Заучив расписание вместе с разлукою,
Сяду в поезд, не ведая, что под Калугою
Вдруг нахлынет чужая, холодная, древняя
Ностальгия по имени Анна Андреевна.
И воскреснут над умершим, мартовским снегом
Имена обожжённых Серебряным веком.
И почудится: время чужими страницами
Шелестит, словно ночь – перелётными птицами.

Поезд в прошлое мчится: история в панике,
Ностальгия всю ночь дребезжит в подстаканнике.
Кто-то долго стучит кулачком под колёсами.
Возвращается классика страшными дозами.
И мелькают за окнами снова и снова –
Переделкино, Внуково и Комарово…
Вновь судьба на ладони – рублёвою решкою,
Девятнадцатый век оглянулся с усмешкою.

Мне казалось, что это виденье не кончится,
Даже в самом конце моего одиночества.
Но приходят другие – менять расписание
Там, где Осип с Иосифом ждут обрезания.
У пришедших, крещённых вчера Интернетом,
Ничего за душой, кроме юности, нету.
Хоть в Москве, хоть в Париже… да хоть под Калугою
Всех заносит одной виртуальною вьюгою.

Из цикла «КИЧ – ГЛАМУР – АРТХАУС далее везде»

у нас в городе
есть улица Жолио-Кюри
которую недавно хотели
переименовать
в улицу имени Нострадамуса
но жители улицы Жолио-Кюри
в знак протеста
перегородили проезжую часть
«Ностра-дамус – афе-рист!
Ностра-дамус – афе-рист!»
скандировали они хлопая в ладоши
а одна поэтесса подняла плакат
на котором было написано всего два слова
«Нострадамус – настрадались!»
водители маршруток и иномарок
матерились и уезжали в объезд
по соседней улице Бонч-Бруевича

* * *

медитируешь снег – и он длится, как будто к кому-то идёт
строевым, до казённых ворот, а потом от ворот – поворот
возвращается, белой стеною стоит, словно рухнет вот-вот

медитировать снег с декабря, подпирая подъездный косяк
как прекрасен ночной снегопад – на слезах, на крови, на костях
и темно, тишина, и светло, словно все друг у друга в гостях

оттолкни этот снег, отпихни, медитируй на брошенный кров
восстанавливай свет, заговаривай боль, останавливай кровь
потому что любовь, уходя по делам, возвращается вновь

медитировать снег по февраль, добавляя по вкусу то соль
то песок из реки. вот такая, прикинь, драматичная роль
пусть Шекспир отдыхает, смотри, на табло вновь двенадцать ноль-ноль

* * *

Проливные дожди, затяжные, протяжные, про…
Намывающие с наших ветреных крыш серебро,
И отмывшие стекла от птичьих полётов слепых,
И твоих отражений в последних объятьях моих.
Дождь стучит, будто он о любви на фарси говорит,
Переходит на русский, потом вообще на иврит.
Только лучше всего, от непьющих соседей тайком,
Одиночества вкус разбавлять дорогим коньяком.
Проливные дожди, заливные, заблудшие, за…
Стала влажной одежда и влажными стали глаза.
Тихо плачет несчастный ребёнок внизу, на втором,
И разбавлен коньяк позабытым твоим серебром.

Август

Лето катит последние вроде недели,
Вот и Яблочный Спас отслужили, отпели.

Август бродит в садах, а дожди – стороною,
Яблок в этом году, будто перед войною.

Но я чувствую вечную жизнь пуповиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

Яблок вкус соблазняет до райского хруста,
Слово может быть вещим – считал Заратустра.

В этом мире, где все хоть чуть-чуть виноваты,
Слово может менять даже судьбы и даты.

Пусть всё так же сгорают закаты рябиной,
Мне б дожить до шестидесяти с половиной.

И я в первую очередь и даже в третью
Всё пытаюсь себя оправдать перед смертью.

И хочу передать на хвосте у сороки:
Что для вечности наши ничтожные сроки.

Ночь сочится сквозь узкие щели в заборе,
Тишина и покой на российском Фаворе.

Скоро осень и кажется: что ещё надо?
Август смотрит, как из Гефсиманского сада.

* * *

Мой голос, ещё не успевший растаять
В холодном пространстве, – обжёг твою память.

Ты бродишь на ощупь в немыслимой мгле,
Испуганно строчки мои повторяешь.
Не бойся, меня уже нет на земле –
И ты никогда меня не повстречаешь.

Лишь имя моё, с губ слетевшее вдруг,
На две половинки разломит твой слух.

И ты поскользнёшься и рухнешь на снег,
Паденьем разрушив мой сказочный имидж.
Не бойся, я канул давно и навек –
И ты никогда меня здесь не обнимешь.

Я даже любовью сюда не вернусь,
Чтоб расколдовать твою страшную грусть.

Остатки тепла разгребая в золе,
Прикрывшись кусками от тысячи рубищ,
Не бойся, меня уже нет на земле –
И ты никогда меня здесь не разлюбишь.