Вадим
Смоляк

Адам

С той поры, как Бог со́здал Еву в упрёк Лилит,

У Адама дёргает слева и бок болит.

В кипарисовых рощах бродит он, обнажён,

И по-тихому ропщет, вроде, на выбор жён:

«Командир! Без обид, чего там… – бубнит смеясь,

– В гости к Еве заходит чёрт, он на вид змея-с,

Подарили Вы море, горы и в небе бра,

И фемину, что мне покорна, взамен ребра,

Но скажу я Вам, Боже, рожу свою воздев,

Мне гораздо дороже общество юных стерв,

Эту страсть не отбили розги, псалмы и бром.

Возвращайте, как было, Чёрт с ним, с моим ребром».

* * *

В лавчонку разных мелочей

Над пропастью во ржи

Заходит ёж незнамо чей

И просит паранджи.

Хозяин лавки поражён,

Стоит, разинув рот,

А ёж ему со списком жён

Бумажку подаёт.

«Я снял размеры с их пижам, –

Рассказывает ёж,

–Но, может статься, ты ежам

Товар не продаёшь?»

Мотает лавочник башкой:

«Я вовсе не ханжа!

Но не могу понять, на кой

Ежихе паранджа?»

Вздыхает ёж: «Я стар уже,

Мне около семи,

И должен быть настороже

В кругу большой семьи.

Не спрятать жён от глаз чужих,

Не запереть на ключ.

Уж я-то знаю, жизнь прожив,

Как мир к ежам колюч!»

* * *

В тёмную чащу поздней порой приду,

Буду метаться в ужасе мелкой рысью.

Всё потому, что тот, кто сидит в пруду,

Не отвечает, как ты ему ни лыбься.

Много не надо, лишь головы кивок,

Пусть подмигнет, приветливо дёрнет веком…

Тот, кто сидит в пруду – человеку волк,

Хоть номинально числится человеком.

Так и мотаю, точно отсидку, страх,

Видя засаду в каждом лесном движенье,

Но из всего, что чудится мне в кустах,

Нет ничего ужаснее отраженья.

Жизнь – это как мелодия, но без нот.

Может быть в ритме марша, а может – вальса.

Ночью мне снилось, будто бы я енот.

Я выходил на берег и улыбался.

* * *

Вот девчонка Дороти, та же Элли.

Как её желали и как жалели!

По дороге жёлтого кирпича

Шла она к волшебнику, трепеща.

Подойти потрогать её нельзя, но

Если ты летучая обезьяна,

Налетай и тискай, тащи в обоз.

Обезьяна – важная птица в Оз.

Заходила к Урфину выпить джуса.

Кто такой, откуда, какого жуза?

Притулился с филином у перил.

Как пилил он лихо, ох, как пилил!

Во дворе валялись сандал и ясень.

Собирал солдата он из балясин.

Генерал командовал, строг и ал.

Как строгал он грамотно, как строгал!

Говорил Страшила ей: «Между нами,

Лучше жить со вшивыми жевунами,

Чем искать загадочный изумруд.

Всё равно когда-нибудь все умрут.

Наша жизнь – орлянка, бура да сека.

Продадим Железного Дровосека.

Льва заморим голодом – бох за нас.

Пропадай он пропадом, твой Канзас!»

Растворилась родина, как Бастинда.

Элли, та же Дороти, как не стыдно

Замочить за детские башмачки?

Так у нас не делают девачки.

* * *

Когда бы не был мил я небу

И веселился на потребу

По мановению вельмож

И был везде без мыла вхож,

То, раболепие питая,

Сверкал бы в перьях из Китая

И, на лету серсо ловя,

Свистал бы пуще соловья.

Но мил я небу. И поныне

Хлебаю зелье из полыни.

Душа, как чистая скрижаль,

Чужда продажности.

А жаль.

* * *

На АЗС в неоновых лучах

Заходит гость, высок и худощав,

И, подойдя к залапанной витрине,

Он говорит сидящим при свечах

Двум продавщицам – Анне и Марине:

– Я Пастернак. Какой у вас дубак!

Налейте мне скорее полный бак.

Я должен срочно ехать восвояси.

Искусства нет, кругом один кабак.

Я обречён, как ронин Кобаяси.

Чем дальше в лес, тем всё мерзее здесь.

Здесь никогда никто не даст нам днесь,

Но за пустяк замучают счетами.

Там у колонки серый «Мерседес»…

– Вы Пастернак?

А мы вас не читали.

– О, череда фатальных неудач!

Ну, как же так? Февраль, чернила, плач

У каждой дуры с котиками в ленте!

Я заплачу, скажите мне, how much,

И полный бак, пожалуйста, налейте!

В ответ он слышит вежливый отказ.

– Бензина нет, но можем брызнуть газ, –

Сказала Анна, пухнущая с пива.

– Вглядись, Марина, в профиль и анфас.

Ведь он наивно косит под Шекспира.

В небесный бак вливается рассвет.

Бряцает цепь, скрипит велосипед,

Переживая бремя человека.

По облакам взбирается Поэт

В безбрежный рай Серебряного века.

* * *

По бульвару трамваи бегут, звеня,

До конечной и снова в обратный путь.

У меня ещё утром была семья.

Настоящая женщина – ноги, грудь.

Я мотался на службу всегда к восьми.

Возвращался средь ночи едва живой.

Ради женщины той я бы лёг костьми,

Потому что любил и считал женой.

Ничего в ней такого – совсем не мисс

Ни вселенной, ни города, ни села.

Отчего-то я каждый её каприз

Исполнял, чтобы только она цвела.

А сегодня остыл мой порыв к труду.

Разорвало на службе трубу – потоп.

Я решил, что пораньше домой уйду,

А работу доделать смогу потом.

По бульвару трамваи – второй, седьмой.

И тринадцатый тоже бы подошел.

От него чуть подольше идти домой,

Но по солнцу не холодно. Хорошо.

На рекламной растяжке – Бали, Пхукет.

Заработаю денег – туда махнём.

У старушки горбатой купил букет,

А вина не решился, что толку в нём?

Поднимаюсь по лестнице. Сломан лифт.

На четвертом выносит ведро майор –

Пачку «Кента», бутылку «Шато Лафит».

Присмотрелся получше – ведро моё.

По бульвару трамваи бегут, звеня,

До конечной и снова в обратный путь.

У меня ещё утром была семья.

Настоящая женщина – ноги, грудь…

* * *

Поначалу цель не казалась трудной –

На просторах клетчатого листа

Притаился маленький однотрубный

В неизвестной бухте. Одной из ста.

Я считал, что стоит расставить мины,

Прочесать фарватер от «А» до «Ка»,

Чтоб увидеть, как проплывает мимо

Однотрубный труп моего врага.

Задымилась палуба у эсминца,

И красавец крейсер пошел на дно.

Им давным-давно ничего не снится,

Да и мне не спится давным-давно.

Я утюжу волны прямой наводкой,

Корабли сжигаю, как письма жгут,

А последний, будто подводной лодкой

От беды залёг на бумажный грунт.

Мы с тобой на поле морского боя.

Мы бурлим, как два судовых котла,

Щеголять пытаемся, хвост трубою,

И спалить стараемся всё дотла.

Но когда судьба к нам бывает грубой

До морганья век, до дрожанья губ,

Выплывает маленький однотрубный,

Уцелевший в море сожжённых труб.

* * *

Сколь ни плыви из варяг в пресловутые греки,

Всюду кусачие раки, глубокие реки.

По берегам буераки, а в них бандерлоги,

И берега не сказал бы, что очень пологи.

Сциллы везде поджидают и с ними харибды.

Что же не молишься богу? Похоже, охрип ты.

Слёзы текут по щекам и смыкаются веки –

Так человек из варяг превращается в греки.

Если тебе по пути не изменит отвага,

Ты одолеешь дорогу, как доктор Живаго.

От перепада погоды немного сопливый

Выйдешь на берег и сладко уснёшь под оливой.

В прошлое канут морские твои передряги –

Раки кусачие, сциллы, харибды, варяги.

А на рассвете наивны, как чуки и геки,

В танце сиртаки появятся чудные греки.

Ешь ананасы и рябчиков кушай от пуза,

Звукам бузуки внимай за бутылочкой узо,

Лето пройдёт и, подобно побитой дворняге,

Снова из грек поплетёшься обратно в варяги.

Твари

Жили-были у Вари

твари

носатая сопливая

рогатая бодливая

большеротая голодная

колченогая негодная

страшненькая странная

старшенькая старая

то ли прилетели из космоса

то ли из потустороннего мира

Варя расчёсывала им волосы

одевала кормила

хоть малообеспеченна

пела песни вечером

«Ах вы твари-тваречки

я куплю вам маечки

полетите твари

на воздушном шаре

облетите землю всю

от москвы и до хонсю

и сю

да вернетесю…»

на первое мая

да на восьмое марта

Варя всем тварям

дарила по подарку

носатой платочки

рогатой цепочки

большеротой косточки

колченогой тросточки

страшненькой по бусинке

старшенькой подгузники

всё-то сказки-вымыслы

вот и твари выросли

аксакал-ворожей

отыскал им мужей

носатой курильщика

рогатой точильщика

большеротой пекаря

колченогой лекаря

страшненькой слепца

старшенькой скопца

раскатились твари

от твери до бари

осталась Варвара

одна у самовара

а в начале месяца

твари вдруг как взбесятся

будто на пожаре

и мужей сожрали

носатая копчёного

рогатая толчёного

большеротая целиком проглотила

колченогая костылём подкатила

страшненькая с сыром и луком

старшенькая с сыном и внуком

гони Варя печаль

беги тварей встречай!

Жили-были у Зои

зомби…

* * *

У менеджера среднего звена

Рассыпалось, монетами звеня,

Совсем ещё новёхонькое сердце.

«Возможно, это всё из-за вина.

Возможно, это всё из-за меня, –

Заметила супруга управленца.

– Не слушайте досужих небылиц,

Мы жили очень скромно для физлиц,

Подсчитывалась каждая копейка.

Пока одни воцапили из Ницц,

Я чатилась на форумах больниц,

И тут уже попробуй не запей-ка!»

Что ждёт её, бедняжку, впереди?

Знакомство с интересными людьми

И ложе пожилого коммерсанта,

И сладкое томление в груди,

Когда ей в спину шепчет: «Приходи!»

Охранник, так похожий на Ассанте?

А менеджер в хароновой ладье

Плывёт по человеческой воде

В чертоги управленческого ада.

Он скоро пропадёт незнамо где.

Скажи ему последнее «Адье!»

Пока пред ним ни в чём не виновата.

* * *

у розы

к которой никто не липнет

из-за острых как спицы углов

был карл

по фамилии

либкнехт

у никулина – вицин и моргунов

у карацупы

была собака

всего за тарелку супа

из лошадиных останков

солёных и вяленых

у остапа

был воробьянинов

у бубновой дамы –

пиковый валет

у конфорки – спичка

у вилки – розетка

а у меня лично

никого нет

с кем я мог бы пойти в разведку

* * *

Что изменится в мире, когда запоют соловьи,

Зацветёт бузина и вернется из Киева дядька?

Если завязи нет, то прогорклую зависть сорви

И со мной на дорогу у старой калитки присядь-ка.

Я горазд зимовать, я умею быть тёплым внутри,

А весна для меня – это радость на грани припадка.

Сердца тающий лед, будто слёзы, с порога утри

И скажи пару слов на прощанье, скорей, для порядка.

Реку времени мне не осилить ни вплавь и ни вброд.

Я барахтаюсь в ней недобитым врагами Чапаем.

Я был сложен с тобой, как надёжный моральный урод,

А теперь нищебродом из суммы надежд вычитаем.

Вечно юная птица, родная моя травести,

Ты настолько ясна, чтобы вовсе презреть непогоду.

Неспособный летать и ползти я, рождённый грести,

Буду плыть по волнам, ненадолго ныряя под воду.

* * *

Зима. Страдаю в монохроме.
Симптомы выдуманной хвори:
полночный вор,
слепой таксист,
внезапно вспыхнувшая штора,
шуруповёрт в руках у вора
и бой часов,
и ветра свист.

Забытый другом и врагами,
мечусь в бессоннице на грани
исчезновения.
В окне,
как удивительные стразы,
ночные звёзды автострады
летят, подмигивая мне.

* * *

Еловый спас – эстетика зимы,
Продолговатый плод некруглой даты.
Подтаял наст, где сеттер Казимир
С утра рисует жёлтые квадраты.

Кругом рябит, но всё не в свой черёд.
На чашах век ресницы, будто гири,
И тот, чей бинт, зовёт того, чей йод,
Чтоб уничтожить след от харакири.

Не просыпайся, если не резон,
Не оставляй реальности ни шанса
Ворваться в твой вращающийся сон,
В его спираль хрустальную вмешаться,

Покуда вновь отравленная явь
Не проберётся в дебри квазимира,
И не очнётся пьяный Голиаф
С разбитым лбом в картине Казимира.

* * *

Когда жена уедет с Якиным
В машине студии «Мосфильм»,
Я стану пить вино со всякими
И называть её Эсфирь.

Я полюблю ночные бдения
И в непроглядной темноте
Начну ловить руками тени я
И жечь на газовой плите.

Прощу испорченные чоботы,
Забуду наглое враньё,
Заменят шорохи и шёпоты
Мне голос ласковый её.

Минуя прелести и хитрости
Соседки снизу Розы К.,
Я буду ждать, как божьей милости,
Междугороднего звонка.

Когда жена, собрав котомочку,
Уедет с Якиным на юг,
Я покурю на кухне в форточку,
Накину лямочку на крюк,

Смастырю кожаную пе́тельку,
Размер сверяя с головой…
Я опровергну арифметику
И разделю себя на ноль.

* * *

продать ружьё не видя проку в нём
купить верёвку и кусочек мыльца
сбежать с дождём в ближайший водоём
как говорят у висельников смыться
на витраже жанпольвинилхлорид
едва заметен даже при наклоне
один джордано дважды не горит
и потому он курит на балконе
где вечер стелет серый шевиот
луна блестит как яблоко раздора
он ей шепнёт
она ему шепнёт
у них немало тем для разговора

* * *

Если бы вдруг не весна и не март,
И не хрустально блестящие лужи,
Так и жила бы, слепа и нема:
Кофе с утра, на обед и на ужин.

Долгая, словно сиеста кота,
Ночь при мерцающем бра монитора,
Где никому не известно когда
Призрачна радость, а горе притворно.

Связано время узлами зимы,
Крепок рукав на смирительной робе.
Мысли замедлены, заземлены
И переварены в зимней утробе.

Так бы тянулось: ни дня, ни числа.
Разве бывают в безвременье числа?
Если бы вдруг не случилась весна,
Если бы март невзначай не случился.

* * *

Для стареющих принцев весна – это месть, это стресс.
Это поиск сбежавших невест и уснувших принцесс.
Это скачки для сердца, для ног озорной спотыкач.
«На участке сиеста, – бурчит озабоченный врач.
– Театральные страсти уймите и спрячьте уже!
Ваше дело – в антракте грустить о висящем ружье».
Но ведомые принципом принцы седлают коней:
Не догнать чаровницу, так хоть погоняться за ней.

* * *

Они играли в ниточку.
Они курили в форточку.
Потом влюбились в Витечку,
Сидящего на корточках.
И поступили в техникум
Трамвайный и троллейбусный.
Они хотели в Мехико,
А ездили по Энгельса.

Вези, судьба рогатая,
Туда, где солнце ясное
И слёзы льют богатые,
Когда съедают кактусы,
На завтраки у Тиффани
По ямам и колдобинам
Искать любви с субтитрами
И в переводе Гоблина.

Они коммуникабельны
И свеженьки, и новеньки,
Как две сестрицы-капельки,
Пока не стёрли дворники.
А Витечка? Да ну его!
Не скурвится так сколется.
Влюбиться надо в Хулио,
У Пабло есть любовница.

Но проводами-рельсами
Дорога закольцована.
Ни шагу в неизвестное,
Ни миллиметра в сторону.
Общественными банями,
Рабочими столовками
Ползёт мечта трамвайная
Со всеми остановками

На танцы в клуб дорожников
Для тех, кому за молодость,
Искать лицо меж рожами,
Но как-то не устроилось.
Ночами было муторно
Считать сплошные прочерки.
От Павлика кондуктора
Досталось им по доченьке.

Шумит на кухне вытяжка,
Висит на стенке фоточка,
На ней пропавший Витечка
Сидит себе на корточках.
Маршруты перевязаны
Печалями и грёзами.
Одна сошла на Вязовой,
Другая на Берёзовой.

* * *

Так напряжён в ожидании каждого утра,
Будто краду медяки из кармана у бога.
Нежное нетто скрываю за кряжистым брутто,
Вижу, где круто, но еду туда, где полого.

Жадную совесть сменял на беззубую зависть.
Баста! Наелся до спазма, до дробной икоты.
Всласть по просторам натопался, строясь и старясь,
Код мирозданья деля за бабло на пинкоды.

Статус по Сеньке. Как в сказке, продукты по списку.
Счастье глядит на дорогу сквозь дыры в авоськах.
Грей свое место, лелей свою круглую миску,
Клоун в отставке, седая слоновая моська.

* * *

Из осколков стекла и обломков Лего
Мой коллега собрал колесо для бега.
Консультант по продаже магнитных бурь
Просто взял и однажды запрыгнул внутрь.

Говорили вахтёры в курилке, будто
Колесо – это скрытая форма бунта.
Самосудом грозили за самосад
И подспудно винили во всём Моссад.

Но беглец раскрутил колесо рысцою,
Напевая мотив «Огурцов» из Цоя,
А когда финансисты гасили свет,
Он устало насвистывал «Sweet» и «Slade».

Каждый день он выкладывался по полной.
Мы пытались накрыть сорванца попоной,
Волокли кока-колу и бизнес ланч,
От которых он ловко пускался вскачь.

Секретарши любили его за скорость,
Проходящие мимо, шептали: «Форест»,
Представляли, как кружится гол и бос,
Если льнул к ним за ужином потный босс.

Мой коллега достиг бы чего угодно:
Мог выигрывать в игры и бить рекорды,
Стать иконой здоровья, как доктор Берг –
Вот такой был у парня задорный бег!

Только жизнь, потоксичнее рыбы фугу,
Продолжала носить беглеца по кругу,
А цветное мельканье и тусклый блеск
Создавали иллюзию смены мест.

В результате естественного износа
Колесо укаталось, как все колёса.
И теперь за него ни гроша не дашь.
Это самая грустная из продаж.

* * *

Она пришла ко мне под градусом.
Уткнувшись взглядом в «Хуавей»,
Она сказала мне: «Возрадуйся!»
И я возрадовался ей.

Мы ели палтуса и сибаса,
Цедили терпкое вино,
И, как судьбе я ни противился,
Соединились с ней в одно.

Заполыхало пламя адово,
Зарделись дерзкие сердца.
Пылала алая помада на
Сковороде её лица.

О, пробужденье – тема вечная!
Холодной бледностью чела
Она была очеловечена,
Но хуавее, чем вчера.

* * *

Не уходи пока не вышел срок.
Пока не крыса выморочный кучер,
И микрочип в моргающей Суок
Ещё не скис, а чуточку заглючил.

Пока из рая строем без вещей
Нас не попёрли с песнями под горку,
Пока лишённый пенсии Кощей
В яйцо пашот сует свою иголку.

Пока волками хвастает пастух,
А полтора усталых землекопа
Впотьмах терзают заступами слух
И вдаль несётся вялая синкопа.

Пока досады бранные слова
Сидят в устах, одеты и обуты,
У нас есть час, а может быть, и два.
А, может, нет. Ни часа, ни минуты.

* * *

Время грешить прошло,
Каяться – не настало.
Чувствую хорошо,
Только немного странно.
Будто на этаже
Замер в застрявшем лифте,
Но не звоните в ЖЭК,
Кнопочек не давите.
Страшно и в тот же миг
Сладостно в равновесье.
Пляшет глухой жених
Танец слепой невесте.
Тросов задверный визг,
Скрежет стальной пружины.
Съездили вверх и вниз,
Вроде бы жизнь прожили.

* * *

Жил человек недорогой, Хотя и не был дураком. И если кто-нибудь другой Ему твердил, как дорог он, Не торопился падать ниц, А сразу чувствовал подвох. Недорогому не до Ницц, И уж, конечно, не до Дох. Он долго вкалывал за хлеб, Непостижим и напряжён. Недорогой был так нелеп, Что не завел детей и жён. И вот когда из дамбы бед Рекою хлынула печаль, Он, покупая табурет, Недорогую повстречал. Она плыла из «Мира мыл» В большой верёвочный отдел, Где он уже намедни был, Но ничего не приглядел. Они, в гробу одной ногой, Застыли, полные огня, Шепча: – Вы мой недорогой… – Недорогая вы моя…

* * *

Ожидание завтра – пустое занятие, А печаль по вчера – та и вовсе бессмысленна, Потому что приедут оформить изъятие, А у вас уже густо веревка намылена, И, пока не окутала тьма полуночная, Аккуратно проглажено паром исподнее. Словно бусинок трогаю нитку непрочную, Проживаю своё дорогое сегодня я. Ведь наутро случайно порвётся, раскатится, Полыхнет на прощанье стеклянными брызгами, И состарится, как балаганная карлица От тоски, что на бис её больше не вызвали.

* * *

А мы ничем не отличаемся От листьев трепетных осин. Подует ветер – закачаемся, Сорвёмся с веток – полетим. И это сладкое мгновение Нам основание даёт Принять паренье за умение, Самостоятельный полёт. Как будто нам судьба – над улицей Купаться в солнечной реке. Когда попутный ветер сдуется, Войдём в прощальное пике И растворимся под подошвами, Растаем льдинками в грязи. Так в настоящем тает прошлое – Его поди-ка разгляди, Услышь за одой вечной радости Мотив печальной песни над Могилкой жертв неадекватности, Надежд беспечных листопад.

* * *

Не боги горшки. Не горшки, соответственно, боги. Я выяснил это, когда мы сидели у Гоги. Звенели осколки в режиме аллегро виваче. Вот если бы боги, все было б, наверно, иначе. Они подошли бы к процессу гораздо мудрее – Позвали Гефеста, спустили с цепи Прометея, Промыли у Мойры, ошкурили швы у Горгоны. Ни голод, ни войны, горшкам не страшны, ни погромы. С такими горшками и в море, и в горы прыжками. И в счастье, и в горе привольно с такими горшками.

* * *

Человек человеку оформил возврат по чеку. Тот спешил на ковчег, но в порту не нашёл ковчега. Был билет до конечной, туда, а затем обратно, И ещё были вещи – по три узелка на брата. Вместо братьев – жена и три сына, и с ними жёнки, А кругом тишина – не найти ни баржи, ни джонки. А ещё были твари, и каждой из них по паре. Но ему втолковали, что нет никаких аварий. «Старикóвы сказанья, по сути, пустые майсы. Это комплекс Мазая, который грустит о зайце. А фанатам круизов и прочих морских экзотик Предлагается виза, шезлонг, акваланг и зонтик. Вы должны за два ужина, трансфер и два ночлега. А ковчег вам не нужен. Возьмите возврат по чеку!» Вдруг ударила капля о землю, за ней вторая. Так, наверное, гайки роняют ворота рая. Прогибаешься, пыжишься, тянешься что есть мочи, Пригребаешь на финиш, а рай уже заколочен. «Дорогой! – окликает жена своего супруга. – Нам довольно пшена, только твари сожрут друг друга. Мы и дети устали, и твари, и жёнки тоже. Невозможно представить, что боженька уничтожит. Покачает качельки, побрызгает, добр и чуток. А в дурацком ковчеге мы будем объектом шуток. Полоснёт по касательной в духе геронтократий. Поиграли в спасателей, и на сегодня хватит». Говорит человек, сотрясающий все устои: «Если ты про ковчег, то не парься, я сам построю…»

Пигмалион

Никогда не узнаешь, какой уготован замес. Он, обычный шофёр, занимавшийся частным извозом, Отправлялся ночами в ближайший берёзовый лес И глаза рисовал безмятежным безглазым берёзам. Разве может прозреть, кто незрячим на землю рождён? Все над ним потешались: и птицы, и рыбы, и звери. Но однажды в четверг, окроплённые летним дождём, На тенистой лужайке четыре берёзы прозрели. Им внезапно открылось бурлящее море цветов, Мир причудливых форм и не самых простых содержаний, Где прекрасен акрил и ужасен, как мор, ацетон, И дубы-колдуны что-то шепчут, читая скрижали. Остальные деревья привычно шумели листвой, Подчинённые ветру, сгибались в покорном поклоне. А берёзки застыли при виде картины лесной, И светились их кроны, как нимбы святых на иконе. От моргания век зашуршала берёста ресниц, И закапали стразами слёзы древесного сока. Друг на друга похожие, словно четвёрка сестриц, Были три кареглазы и только одна синеока. То, о чём так мечтал незадачливый Пигмалион, Поразило беднягу. И, прыгнув в зелёную «венту», Он позорно умчался, как будто бы выгнали вон, От берёзовых взглядов, влюблённых в него безответно.

* * *

Он говорил: «Пойду попытаю счастье». Шёл в магазины, где инструмент, запчасти. Скручивал счастье в прихожей двумя канатами, И расчленял ножовкой его на атомы. Схватит в сердцах топор и бывалым жестом Всадит сперва в любовь, а потом в блаженство. Врубит паяльник ЭРА и жарким жалом Вырвет у жертвы веру, чтоб не мешала. Счастье молилось ангелу или демону: «Что же плохого я тебе в жизни сделало? Ты ль не летал над клёнами окрылённый? Не на твоей дороге ль горел зелёный?» Он говорил, мол, ты не моё, а Лёшино. Счастье орало: «Ложь!» Да разве уймёшь его? То, что у счастья радостно или весело, Всё ежечасно им превращалось в месиво. Крики и склоки смолкли безлунным вечером. Он растолкал осколки по сумкам клетчатым И потащил кругами, напившись ханки, Будто щенка дворняги, топить в Фонтанке.

Фонари юности

Б.Ры

Во дворе фонари разобрали и сдали в утиль, Не пытаясь вернуть первозданную важность и свежесть. Горевали одни: «Как они, нам никто не светил…» Сокрушались другие: «На чём же теперь будем вешать?» Этот спор ностальгии с желаньем простых перспектив, Этот сладостный флёр навсегда уходящей натуры Непонятны тому, кто не склонен грустить, посетив Запустенье двора и потрогав хрящи арматуры. Фонари уплывали за детством и юностью вслед, Уступая дорогу приборам грядущего века. Только будет ли так же пленителен льющийся свет, И надёжны опоры, чтоб вынести груз человека?

* * *

Мне снился сон, как будто я Муму. Бряцала цепь, поскрипывала будка. Прикрыв собой постылую луну, Росой искрилось приторное утро. Был барский двор похож на райский сад. Ноздрю пронзали запахи амброзий. Шальной соблазн чужого искусать Я осознал и сразу же отбросил. Не место злобе в средней полосе, Где упырята, словно пуритане, Как злобы нет в посеянном овсе На то, что он растёт для пропитанья. Я погружался. Я во сне тонул. Я пропадал в его трясине вязкой. Вдруг по округе раскатился гул От долгожданной поступи хозяйской. Я пробудился, лапами суча, Дрожащей тварью, мрачной и неловкой, И ощутил на шее, у плеча, Шершавый камень, схваченный верёвкой. А дальше – вниз и долго через мост, В немой ручей из моря говорящих. Неужто жизнь – обглоданная кость, А счастье в ней – не более чем хрящик?

* * *

Стучатся в дверь мою: тук-тук. В полночный час откуда гость? Взглянул в глазок, а там сюртук Стоит, покручивая трость. Ты хочешь верь, а хочешь нет, Сюртук нелеп, как пастор Шлаг, Не чуждый лыж на склоне лет, Но в дверь стучит его обшлаг. Попутал суть? Утратил нить? Забрел дорогой в век другой? И я решил ему открыть, А он сказал мне: «Дорогой! Я знаю, вы аристократ. Так одолжите сто рублей, И вам воздастся во сто крат, Клянусь подкладкою своей!» Я не настолько искушен, Чтоб уличать сюртук во лжи, Я со словами «Битте шон!» Обшарил шкаф и стеллажи, Разбил слесарным молотком Копилку в облике свиньи И разложил пред сюртуком Всё то, что прятал от семьи. Он прошептал: «Спасибо, граф…», Всплакнул в жилетку из пике И протянул пустой рукав К моей протянутой руке. Мы на прощанье обнялись, Смешав «Тройной» и нафталин. И он ушёл куда-то вниз, Духовной жаждою томим.

* * *

Я видел пса, он лаял во дворе. Жильцы давно забыли о ворье. Он лаял так, что сторожа не надо. Его кормили сахарным драже И разрешали даже в гараже Пережидать ненастье и прохладу. При этом пёс имел весёлый нрав, Был для дворняги сказочно кудряв, Чем заработал прозвище «Укупник». Но как-то раз, поужинав с женой, Я поразился жуткой тишиной, А через час набрёл на тощий трупик. Как оказалось, варварская длань Ему в еду подкладывала дрянь, Что привело к фатальному исходу. Сперва в саду пропал велосипед, Потом украли лавку для бесед, За ней – ларёк с названием «Крем-сода». Ещё я помню, видел старика. Он, словно маг, таскал из тайника По штуке в день гаванские сигары. Старик курил, пуская едкий дым. Наш истопник считал его чудны́м, А ребятишки в стороны сигали. По мне он был ни плох и ни хорош. Носил побитый бытом макинтош, То бормотал, то тихо что-то пел он. Вдруг на снегу в один из январей Лежит окурок фирмы «Монтеррей» И голова, посыпанная пеплом. Кому он мог настолько помешать? В проулок тень из цокольного шасть! Но я не шибко резок для погони. Когда же гроб вносили в коридор, Споткнулись о старинный хьюмидор И порешили – вместе похороним. Я видел деву дивной красоты. Она меняла туфли и зонты В тона окраски вычурной причёски. Она меня манила и влекла. Я любовался ей издалека, Хоть очертанья были и нечётки, Но никогда дистанции не рвал. Держа надёжно жизненный штурвал, Осознавал, что между нами пропасть. Её квартира вспыхнула с утра. Она предстала в образе костра И по двору́ развеивала копоть. Какая боль, какой удар для всех! Предположить, что дьявольский посев Не пощадит божественного тела, Мы не могли, и ангельская песнь, Одолевая зависть, злость и спесь, На землю вслед за копотью летела. Я также видел маленький народ. Его всегда вставляли в анекдот, Изображая жалким и картавым. Но почему-то делалось не жаль, Когда их чада мучили рояль, Перебирая пальцами октавы. Они отбы́ли строем на вокзал (Так участковый радостно сказал, Они и правда сильно раздражали), Не взяв багаж. Он, стало быть, ничей. Жильцам досталось множество вещей, А старожилам дали по пижаме. Из них никто обратно не пришел, И на чужой пижаме нежный шов Мне натирает, если раздобрею. Но я привык держать себя в руках – В субботу бег, а в понедельник трах С Полиной Бах, супругой брадобрея. Я видел сон про божьего сынка. Он снился мне по принципу сурка, Когда нельзя проснуться раньше срока. Был прокурором выбран Гавриил, И там был суд, но я не говорил, А тараторил бойко как сорока: – Я понимаю то, что мир жесток. Не измерим шагами книжных строк, А поделён на наших и не наших. Но по ночам меня пронзает дрожь, Мне ясно снится, будто я похож На одного из без вести пропавших. Послушай, Бог, неужто ты ослеп? У преступлений есть кровавый след, И не шути, что нами правит Иблис, А укажи, где прячется злодей! Собака. Дева. Старец. Иудей… Так кто ж убил? – Да вы же и убили-с.

* * *

«Не родись некрасивой, а лучше совсем не родись», – Неизвестный радист посылает депеши в утробу, Чтобы ты из УЗИ улизнула скорей в парадиз На глазах акушера, плода не нашедшего. Чтобы Не дробиться в осколках кривых, как лекала, зеркал, Не бродить до зимы в лабиринте весенних иллюзий. Если здесь easy go, то, наверное, там easy come, В том единственном виде, в котором естественны люди. Красота – это крест. Ты готова взвалить и нести? Быть распятой гвоздями завистливых взоров и сплетен? Воспарит до небес, а потом уместится в горсти И растает впотьмах, оставляя уродство на свете. Но пока что в часах робко тикает время-назад, А радист истекает морзянкой, как клюквенным морсом, Ты из прочих засад на земле выбирай райский сад И долой улетай из системы её кровеносной.

* * *

Виолетта не любила анкет из-за необходимости указывать возраст. Зато у неё в шкафу был скелет, которого звали Йозас. Однажды, забравшись за парой спиц и нащупав нечто гладкое и плоское, она увидала ямы пустых глазниц и воскликнула: «Матка Боска!» Вы тоже были бы удивлены и доведены до крайности, найдя скелет небольшой длины, но вполне приличной сохранности. Йозас не сделал вперёд ни шагу, чтобы не напугать или не поранить, а зашелестел костлявым беззубым ртом: «Помните Варшаву, прелестная пани? На месте бывшего гетто вы, Виолетта, и другие маленькие кладоискатели едва наступало утро добывали всякую утварь: Плюшевых Зайцев без уха, Перламутровые Пуговицы, Колесо от швейной машинки «Зингер», Настольные игры, Книжки с картинками… И в каждой коллекции была своя Жемчужина. Несравненная, какой ни у кого нет – сломанные снегоступы или фигурка голема. У вас, юная пани Виолетт, были золотые зубы портного из Помлево». Виолетта не помнила. Шло время, они подружились, насколько возможно дружить со скелетом. Йозас ходил, пружиня, прислуживал за обедом. Мыли посуду вместе. Виолетта вставляла тарелки в межрёберные отверстия Йозаса. Йозас совсем изъёрзался, пока не привык к стекающим по позвоночнику каплям. Были свои неудобства: из-за «любимых костей» (так Виолетта называла собрата по одиночеству) нельзя приглашать гостей, заводить собаку и делать всего, что хочется. По ночам Йозас выходил и садился на стул. Он долго рассматривал постельный ландшафт, а потом тянулся через подушку, на которой покоился непривычно обтянутый кожей череп, доставал из стакана вставную челюсть и удалялся в шкаф. Виолетта не злилась даже, аукая, заглядывала за портьеры, искала в прихожей, в ванной, наконец распахивала гардероб и, обнаружив пропажу, отправляла обратно в рот. Тогда Йозас шептал из-под шали или пледа на синтепоне: «Виолетта, помнишь карусели в Варшаве?» Но Виолетта не помнит.