Ульяна
Валерьевна

Александрит

Он ничего не говорит. 

И глаз его александрит 

меняет цвет: от бирюзы

до красной меди.

И вот когда он смотрит так,

ей кажется она – пятак,

на рельсе ледяном лежит,

и поезд едет,

стучат колеса: бух, бух, бух...

Она не ропщет на судьбу.

Вот только пасмурно с утра,

и низко птахи.

Ей верится: ещё не всё,

и человек ее спасёт,

и сбережёт, себе забрав

в карман рубахи,

где сердце близко так стучит,

звенят монетки и ключи.

Ей быть теперь одной из них –

блестящей, плоской.

И, ничего не говоря,

он гладит тонкие края,

а пальцы пахнут givenchy

и тёплым воском.

Возможно по этой причине

Возможно по этой причине 

врачи не лечат родных и близких.

Читать стихи своему мужчине –

определенные риски.

Тут сколько ни прячься в аллюзиях,

аллегориях и метафорах,

всё равно перед ним ты – голая,

и работы – поле непаханое.

И вот  он хватается за голову, 

твоё сердце уходит в икры,

и дыхание загнанное, 

ты никак не привыкнешь

к тому, как быстро запотевает стакан,

в который наливается ледяной сок.

А твой мужчина смотрит, словно издалека,

как бы спрашивая: «Это всё?»

Детективная история

Здравствуйте, я – Ева, живу на Пресне. Со мной – кот и дракон. Они любят мёд с молоком, я - двойной эспрессо. Когда я остаюсь дома, находит такая лень, что хожу голой целый день, пью кофе, по телу – истома. Можно сесть на пол, сутулясь, или качаться на стуле, прислушиваясь к сытому драконьему урчанию.

Но по совпадению /совершенно случайному/

тадам!

Приходит Адам,

приносит «Агдам»

и на закуску «Маасдам».

Говорит: «Прикройся, Петрова! Расселась коровой, всегда и везде говоришь о еде, придумываешь животных, а настоящее – вон тут. Смотри сюда, и сюда, вот сюда! – кроссы родной «adidas» изгадил блохастый»...

Да. Господин судья,

Убила Адама я.

В портвейн добавила яд.

Кот убежал, а змея и не было, говорят.

Для настроения

Настроение, словно тебе целых шесть, 

крутишь попой у зеркала в маминых «лабутенах» 

не знаешь этого слова, но уверена – счастье есть, 

солнечными лучами пляшет на стенах, 

звенит тонкими браслетами на плече, 

свистит дырочкой в огромном мяче! 

Или папа купил тебе молочный коктейль,

оставляющий белые усы над губой, 

сладкую вату, которой пропах апрель, 

и шарик, стремящийся вверх, голубой! 

Ты знаешь - можешь взлететь вместе с ним, но дома – кот.

Хотя, любопытно, что делают шарики высоко-высоко.

Калыханка о кошке

Расскажу тебе про кошку,

что мурчлива, мягколапа

и на солнечных обоях

оставляет след когтей.

Залезай под плед – он тёплый

и глаза не слепит лампа,

молоко под толстой пенкой

истомилось на плите.

Злейший враг у кошки – Туча,

Туча – так зовут овчарку,

что живёт в огромной будке

у соседа во дворе,

где жена соседа Светка

изучает мантры-чакры,

а их сын Серёга рыжий

очень громко ставит рэп.

Так про что же я? – Про кошку.

Лучший друг у кошки – Кеша,

Кеша – это Иннокентий,

очень важный попугай.

Угощает кошку сливой:

«Кеша умный и красивый!».

У него местами перья

и всего одна нога.

А вернее будет лапа,

говорили, Кешин папа

на пиратской шхуне плавал

в Сомали и в Уругвай,

пил он ром из личной плошки.

Да, о кошке, я о кошке ...

Глазки закрывай, хороший,

Тихо-тихо засыпай!

Колдунчики

... Это вовсе не одиночество –

у тебя есть не только плюшевый заяц,

которого ты называешь по отчеству,

боишься, что он слишком много знает,

следит, не забыли ли полить столетник

и герань в запертой комнате бабушки,

чтобы ты не лазила в шкаф, не копалась в столе,

не трогала коллекцию бабочек.

Есть ещё тот, кто точно расколдует,

когда ты расставила руки, играя в колдунчики,

запасает для тебя шишки туи,

чтобы стрелять из пластмассовой дудочки

в водомерок с носа дедовой лодки,

а вместо ужина вместе кормить чаек 

последним куском утренней шарлотки.

Одиночество – когда ты только зайца и замечаешь.

По тридцать

Она записалась в зал 

и качает пресc,

подход при мысли о нём –

по тридцать.

У неё появился азарт 

и живой интерес:

когда на животе проявятся кубики.

И вообще она могла бы стать автором постоянной рубрики

«Как лечить расставания вискарём

и не спиться» –

раз! –

и даже вести мастер-класс , –

два! /по тридцать/

Она научилась молиться –

шепчет: «Пожалуйста, пусть у него случилась любовь,

а не больница!» –

три! /по тридцать/

А ещё она, пожалуй, боится,

что он вернётся – всё повторится, –

четыре!

пять! –

дыхание перехватывает, сводит поясницу,

и опять, –

шесть!..

«Господи, если Ты есть,

дай нам силы все это вынести!» –

и она увеличивает нагрузку до пятидесяти.

Про Алёну

У Алёны – дом у болот, цветик аленький да кот.

Пригорюнилась на завалинке всё ждет:

Пусть не принца, но надёжного (чтоб «ни-ни»),

А встречаются художники одни.

Сарафан у Алёны шёлковый да в пол.

Замечталась и жизнь прощёлкала – ушёл

Тот, кто рядом был, да одной лишь ей угождал –

У Алёны – старость с кошками и нужда.

Что пошло не так?..Ведь могла родить, для себя хотя б

Не Ерошка бог и помог б, поди, подняла б дитя

Ну, а так сидит, облетел цветок, затянуло гать,

Саван-сарафан. Не найдут её – некому искать.

про поэзию

Интересуется, что останется после меня-поэта?

Ей отвечают: «Ну зачем об этом?

У тебя – дети талантливые,

глаза красивые, 

на запястьях браслеты,

ногти раскрашены лаками,

а как поёт дочка!

Дались тебе эти буковки, строчки

и критики!

Да в белых тапках ты их видела!

А у детей –

яркий мир без прикрас и затей,

одежда удобная, обеды полезные.

Тыжемать! Далась тебе эта поэзия!»

Она смиряется. Главное – семья.

Засыпает. Ей снятся зёрна граната,

которые, если хорошенько размять

или на просвет, – цвета заката;

ветер-гаврош, пританцовывающий на улице,

и кругом всё рифмуется.

Три топора

Бритвы, сказать точнее, бритвенные станки –

Три топора в стакане (сына, отца и мужа).

Женщина шепчет в небо: «Господи, не покинь!»

Хочет увидеть Сену и ананас на ужин.

Женщина врёт подругам: «Я не люблю мужчин.

С ними одни расходы, с ними одни проблемы».

Сделав отцу уколы, варит густые щи,

Жарит картошку с мясом. Мужу звонила Лена.

Женщина выпьет чаю. Чай, как назло, горчит.

Кто-то курил. На кухне пахнет палёным сеном.

Папе бы в санаторий, как говорят врачи.

Сын завалил историю. Кто же такая Лена?

Женщина шепчет снова: «Господи, не оставь».

Бог забирает Лену, бритвы и прочий стафф.

Хурма и кеды

Сейчас бы свёл меня с ума

вопрос из девичьей анкеты.

В ответах: «лучший фрукт – хурма,

прикид – джинса, а обувь – кеды».

Читай, листай, бросай в огонь,

гадай на сложенном листочке,

ты не изменишь ни-че-го.

С инициала и до точки

плетётся парками сюжет.

Фарш никогда не станет стейком.

Пускай не прокрутить уже

вальсок на школьной дискотеке

и небо цвета королька

в глазах друзей не отражается,

но вот тебе моя рука.

Держи, держи её, пожалуйста.

это так просто

Это так скучно, просто 

писать про звонких и острых,

с жилкой на шее, 

с бокалом вина, с губами рубинами,

им слово, что украшение,

ты про обычную расскажи, чтобы до слёз пробило!

Про соседку в маршрутке,

ей завтра на сутки,

у неё под глазами круги чёрные,

шапка в узелках и в катышках,

она в трубку рассказывает увлечённо так,

что вчера стала бабушкой,

ей, кажется, тридцать с хвостищем,

она принца всё ещё ищет,

внука нянчить собирается,

просит остановить у забора. 

Вот как бы так прочувствовать разницу,

а то всё философии, красивости да любови.

Яблочное

сидела тонкая она 

плечами в шали

над ней кружилась тишина

вот-вот  ужалит

хотелось яблок и вина 

но больше яблок

жужжала в уши  тишина

а я бы я бы

смогла на этот раз шагнуть

за  край понтона

или закуски взять к вину 

да-да  антоновок

он приходил внушал вину

острее жала

и сокрушался что вино 

подорожало

* * *

Ты варишь кофе с имбирём –
Благословенны неизбежность
И осознанье – все умрём,
Останется лишь гуща в джезве,
И мы – в рисунках и стихах,
Расшаренный посмертный сборник...
Но вечны – пробки на Соборной
И этот, самый липкий, страх.
А я безмолвия боюсь
И лести глянцевых красавиц;
Что опоздаю к февралю
Покинуть Малоярославец,
И там осяду навсегда
(На берегу замёрзшей Лужи)
Неблагодарной и ненужной,
Как самиздат
И лебеда.

Перемены

и вроде бы горшочек не варил
и третий рим дождями был затоплен
распутная как эмма бовари
распутывала блюзы дженис джоплин

он целовал мизинцы на ногах
цитировал меня и полозкову
и таяли подлунные снега
под скрип матраса странно и раскованно

я заполняла синий молескин
от титула до шёлковой закладки
где в рифму умещалось не покинь
где жизнь казалась ласковой и сладкой

и верилось двоим что смерти нет
а если есть то может быть достойной
кипели мы и тени на стене
горчили губы хвойною настойкой

пожалуйста ещё!..

и с хрипотцой
наяривала блюзы крошка дженис
ей подпевал бессмертный виктор цой
на перемены в общем не надеясь

Горькое

Выцвело небо, высохло и горчит,
Как поцелуи.
Серые без причин
Спорят со штормом чайки и катера.
Белые ночи – сумрачная пора.
Снова пишу тебе, что, замкнувшись, круг
Сжался до бездны в некую точку ру.
Мы научились правильно вспоминать:
«Запись не найдена» – этим-то и ценна.
Тахикардия невских полынных волн
Не позволяет выйти сухими вон.
Врут, с...финксы, врут, даже когда молчат.
Мне твой пиджак как-то велик в плечах.
Лютики вянут.
Скоро начнёт темнеть.
Мёртв Мариенгоф.
Мы ещё вроде нет.

Примерочная

Примерим быт как ветхий палантин
Став пылью отражением в виниле
И в чём бы нас потом ни обвинили
Смолчим и обойдёмся без прости

Примерим смерть как жёлтый макинтош
Всем велика а нам пойдёт такая
В подсказки мирозданья не вникаем
Брак циников кабален для святош

Примерим жизнь и ну её любовь
Не купишь хеппиэнда на Удельной
И что лицом к лицу не разглядели
Расскажет внукам мёртвый Мариенгоф

смотрим в потолок

казалось бы исправить можно всё
пока мы живы и бумага терпит
свиданий тайных шок и нервный трепет
как раньше не вставляет не трясёт
и попадает мяч под колесо
но это колесо
велосипеда

а мы лежим и смотрим в потолок
перевернувшись с животов на спины
разглядываем люстру и лепнину
и муху никуда не уволок
паук
ворчат часы всё ок всё ок
да ок

на ум приходит старый анекдот
тяжёлым хрусталём сверкает люстра
и ты сжимаешь пальцы мне до хруста
представь а если люстра упадёт
мы два цыплёнка табака на блюде
о как же хрупки и нелепы люди
особенно
без линз и без трусов
как неудобно перед доном педро

ожидание мёда

пятистопный коньяк отдает аспирином с клопами
выдыхаем февраль и не ищем от брака добра
абажур в перепелках и тусклая лампочка в бра
нам бы в отпуск где можно тюленить с кампари под пальмой
во дворе снеговик на ковре выцветают медведи
будто кобра скольжу на ветру распушив капюшон
неуклюжий троллейбус к чужой остановке подъедет
и не нас отвезет в тридесятое «всё хорошо»
не хандри не хандрю это точно оргазм а не астма
ожидание мёда по-прежнему слаще халвы
переходим на Вы замерев между белым и красным
и никто ничего не забыл не заныл не завыл
так слагается жизнь и шифруются в строчки недели
то мороз то капель молоточки стучатся в виски
умножаем себя друг на друга и больше не делим
слишком часто наивны отчаянно редко близки

В моей весне

У вас на Маяковской гололёд,
И выложен на красном плиткой профиль.
У нас Башмет Стравинского даёт,
И спорят Берлиоз и Мефистофель.
У вас на Беговой свежа лыжня,
У нас – высотки, ставки, дамы в туфельках.
И на Ходынском поле без меня
Собаки ищут клады или трюфели.
На Достоевской мрачно и у вас.
И в пирожковых пышки дорожают.
На Молодежной – самый вкусный квас.
И Парк Победы глубже, чем Страстная.
Два города: не взбалтывать, смешать.
Над Чкаловской кружат бакланы-лодыри.
В моей Москве живёт твоя душа.
И огари оранжевы до одури.

Улун

Женщина злится на снег, потому что летит он,
Портит ей вид и лишает её аппетита.
Ну для чего он, такой неуместный в апреле?
Это кино мы уже в январе посмотрели.
Хочется вишен пьянящих и трелей стрижиных,
Чтобы спонтанно, раскованно, не по режиму,
Глупо, тепло, босоного, нелепо, подлунно...
Женщина верит, что снег прекратится к полудню,
В пряном улуне всенепременно растает.
Вместе со снегом злость растворится пустая.

Пуэр

Нас в правильную логику не втиснуть.
Настаиваешь? Приведу пример:
Заваривать в кофейнике пуэр
Лишь потому, что в чайнике – нарциссы.
И в воскресенье утром вместо сна
Идти смотреть на ивовые почки,
Где иволги по-своему лопочут.
Речь жёлтых птиц беспечна и ясна.
Весна вкусна. Весной трава нова.
Лимонницы летают. Снег растаял.
И пахнут свежим чаем из Китая
В кофейнике нарциссы
И слова.

Ройбуш

Вот и случилась... Солнце – хоть загорай.
Снег ноздреватый дышит, не спит ручей.
Ты говоришь: «Солнышко, чем не рай?»
Лаймы синичьи вторят: «Чем-чем, чем-чем».
Ройбушем пахнут ветки, стволы осин
тянутся к небу в утренних потягушках.
Так любопытно всё. «Ну, спро-си, спро-си», –
Щебетом подстрекают меня пичужки.
Нас накрывает трепетностью апрель.
Гомоном птичьим полнится лес и мир.
Если ты мне не веришь? Пора, поверь
или прими, просто, – «При-ми, при-ми».

Перелёты в Канзас

Он ей писал, что ад и есть Канзас,
что все в него вернутся после смерти,
и тысячи озёр в её глазах
однжды станут первозданным смерчем.

А девочка в нелепых башмаках
смотрела на лимонную брусчатку,
Тотошке наливала молока
и в смыслах исправляла опечатки.

Переставляла буквы «АД» на «ДА»,
и чудеса случались в самом деле.
Живущим в изумрудных городах
так не хватает смелости и Элли.

Брось меня

Брось меня
майкой на стул в детском саду.
Спи-отдыхай – выпущен из угла, прощён.
Я простая не сложенная вещь,
Сама не уйду.
Я свисаю со стула, испачканная борщом.
А потом,
когда закончится тихий час,
Ты оденешься, скажешь: «Моя, моя».
Будешь во мне.
Я – как твоя часть.
На нашей общей груди,
гляди,
нарисован маяк.

А после...
ты
меня
перерастёшь.
Маяк погаснет.
Если будет дождь,
мной вытрешь пол
там,
где ты наследил,
когда входил.

Осенняя весна

Когда у нас осенняя весна,
Тревожность остаётся в мрачных снах,
В хвосте кота, следящего за птицей
Сквозь стёкла облюбованной квартиры,
В «Что? Где? Когда?» при счёте пять-четыре.
И самый сложный выбор – выбор пиццы:
«Я помню, чтоб без лука и грибов».

Забота – это точно про любовь.

Надеемся на счастье без утрат,
Расслабленные, нежные с утра,
В глазах блестят сокровища сорочьи.
Мы вновь проснулись на одной подушке!
И в комнате так солнечно недушно.
Уютный запах глаженой сорочки
В кофейности мечтательного дня

Придумай повод обнимать меня.

В вечерний чай добавить розмарин.
Целуя, ничего не говори.
Всё пустяки: долги, затор на Трёшке,
Нечаянно возникшая неловкость.
А если вдруг споткнусь – держи под локоть.
Стоят по росту куколки-матрёшки,
Заплакана от радости свеча.

Быть вместе – это главное сейчас.

Котики бесспорно

А мы такие на серьёзных щах
Калории считаем в овощах,
А по ночам заказываем пиццу.
Хрипит нам Лебединский про года,
Которые бегут. И ночь седа.
И звёздным небом порознь не напиться.
Когда мешаем сны и алкоголь,
Наш Босх внутри – иного рода боль,
И пофигизм не равен эскапизму,
Где никакие власти не в чести.
Не выплеснуть, а значит, донести
И рассмотреть сквозь радужную призму.
Эй, менестрель рифмованных полей,
Ты не наглей – всем поровну налей,
Хорош болтать и разводить топорно!
Захлопнутся девятые врата.
Согреют мир любовь и красота.
И котики...
И котики бесспорно.

Под зонтиком оттенка авокадо

День укрывает сфинкса от дождя
Под зонтиком оттенка авокадо,
Танцуя, стёртых пяток не щадя,
Под радугой от Стрелки и до МКАДа.
Ночь врёт в лицо, что сажа не бела,
А раньше вот была бела, но бог с ней.
Всем страждущим воздастся по делам,
Сомнения страшней чудовищ Босха.
В глазах, что неба кисти Грабаря,
Расплёсканы чужие ожиданья.
Тревоги и без нас отговорят,
Метелями спеша за поездами.
Москву-реку неровный скроет лёд,
С Невы потянет корюшкой и хвоей,
И лучшее для всех произойдёт.
Молитвенное.
Мирное.
Живое.

Про фонарики и клевер

Расскажи про фонарики и принцесс, Про замёрзший клевер, хрустальный лес, Говори, мне так нравится сам процесс Восприятия речи. В нашей светлой сказке не будет жертв. С долгим звоном падает вверх фужер, Звёзды драгоценнее фаберже И сверкают резче. Мягколапо, больше не начеку За январским клевером – к Маршаку, Золотой верблюдик на «Кара-кум», Огоньки на ели. Тихий омут кажется мелковат, Остаётся светлою голова, Подставляю губы – поцеловать... И причём тут клевер?

Под небом цвета мокрой бирюзы

А ты, мой друг, меня уже встречал... Сдувал снежинки робкие с плеча. Дни зимовали на пустом причале. А чайки? … Ну, конечно же, кричали. И солнца было много, там, в начале. Кураж и блажь. Сплошное баловство. Что тут случится ?... ...Жёг понедельник шумный, без причин. Борзел январь, но первые грачи Галдели на саврасовской берёзе, Под небом цвета мокрой бирюзы. Был кончик носа от мороза розов. И ты меня поцеловал. В него. Согрев, как птицу.

Без маникюра

Безрукая, обрубок правды голой,

Весь в брызгах пены идол божества

П.Г. Антокольский

Стоишь без рук (и ногти не погрызть!) Кому-то в Лувр, ну а кому-то – к тётке. Безмолвное смятение растёт и Теряешь смысл правил без игры. А у неё есть искорка в глазу. Ей Боженька показывал козу. Смеялась звонко, спрятавшись в ладонях В том «раньше», до просроченной весны. Границы были переплетены, И ветер про любовь к себе долдонил. Казалось бы, печаль не велика И отвыкать трудней, чем привыкать. «Иди ко мне», а завтра «да иди ты!» А нет бы – жемчуга и янтари Ей подарить... Беспламенно горит Тоска в застывшем взгляде Афродиты.

Следующая Сенная

Солнце не волнует собственный вес и объём, угол под которым его снимают, если в небе отражаемся мы вдвоём. и следующая – Сенная. Ультрамарин над твоим городом редкий гость в галерее моего смартфона, где мы от нежности очумелые, собой гордые, щуримся, улыбаемся, и нам кайфово. Зачем облакам надуманные человеческие критерии? Что ты себе нафантазировала, сладкая? и несмотря на то, что людно в кафетерии, слышно, как опускается пенка в чашечке с латте. А мы – просто приятели, и это не про принятие, не про новомодные тренинги-троллинги. В какой роли для неба – мы? Цветные шарики, рекламные ролики, титры в фильме про день сурка. Солнце по-прежнему не волнует ракурс. Мы не волнуем солнце наверняка.

Клёвый август

Представь, будильник может быть смешным, Как наши споры в пять утра в парадном. Нелепые, как фото у стены, Где я в вечернем платье шоколадном. В том самом платье... Лёгкий мятый шёлк. Захлопнув дверь, ты так и не ушёл. Вновь мятный чай, тенистая терраса. Давай с тобой попробуем пробраться В прозрачный август. Тёплый круассан, Полнеба отражается в фаянсе. Мы растворились в хрупком ренессансе. Над завтраком кружащая оса Никак не может выбрать конфитюр: Крыжовниковый или с голубикой. И я смеюсь: зависла погляди-ка! Сиамка спинкой трётся о бордюр, Пружиня, шустро прячется под стол От крупных капель, тех, что станут ливнем. Сороки облепили куст калины, Играет ветер сорванным листком. А я ерошу волосы твои, Целую в две счастливые макушки. Мы под дождём нахохлившись стоим, И в профиль ты – серьёзный мокрый Пушкин. Не верится, что эта пастораль Закончится, как я бы ни старалась. Наш летний хит-парад, наш клёвый август. Мурашечная нежная пора.

Кода

Нервная Терпсихора без лягушачьей кожи льёт предрассветный вермут в матовые стаканы. Рвать голоса на споры с кем нам горше – негоже. Время идёт сквозь вечность, шаг у него чеканный. Время – такое время, нет бы потише топать. Гении, догорая, крутят хвосты кометам. Был датский принц на фото, и на афише копоть дамы амфитеатра, хлопая, не заметят. Медленные батманы и скоротечность коды, лавры для уходящих, тернии для любимых. Жизнь в середине кадра, смерть в середине года, В жаре олимпиады вянущие люпины. Музы то льнут к актёру то против шерсти гладят. В шаге от яркой сцены – чёрное закулисье. Выбежать из потёмок вместе с Мариной... Хватит, хватит терзаться, Гамлет, жди её и молись ей.

Охота на снег

Бежим на свет охотиться на снег, Апрельский, неуместный по весне, Нежданный, неприкаянный, хрустальный. Трофеи наши – талая в горсти, Но стоит первоцветам отцвести, Откроются нам чаяния и тайны. Нескромные ресницы сон-травы, Казалось, невозможно оживить, Но вот опять пульсируют в гортани Слова – от сердца, не от головы, И снова мы на «ты», а не на «Вы», А снег... что снег? Устанет и растает. Снежинки сложно гончими загнать. В метель не видно солнца из окна, Но чудо очевидно, полагаю. Ванильный воздух, будто бы пломбир, Витальностью своей не оскорбив, Ворвёмся в май с промокшими ногами.

Что может быть чудеснее

Что до чудес, они порой просты: Сын ноги промочил, но не простыл, Бисквит поднялся, выиграл Спартак – Бывают дни, в них всё на свете так. Так хорошо, что страшно. И внутри Волшебное не делится на три, А остаётся тёплым, лёгким, светлым, Как будто в январе внезапно – лето, И не открыт охотничий сезон. Пестреет маргаритками газон, И бабочки над ними «бяк - бяк - бяк»… Что может быть чудеснее тебя?

Туда обратно

Я теряю зонтики и перчатки, у меня досадные опечатки, у тебя, надеюсь, что всё в порядке, доказал теорию непростых? Слишком сложный цвет, априори, грязный. Уходя в себя, оставайся разным, контролируй стресс, не спускайся в дрязги, заплывая в омуты, не простынь. От плохих советов немного толку. Я «туда-обратно» – хреновый Толкин. Разбавляешь сплетни и кривотолки, на меня всерьёз примеряя их. Окунаешь в лакмус чужих утопий. Мы – гудрон и мята, инжир и опий, Фродо Бэггинс с чокнутой Мэри Поппинс, образец намерений неблагих. Безымянный, в общем-то, без колечка, но со мной – по встречке не будет легче, «Излечить» не вышло – «Не искалечить». Но однажды звёздные конфетти отразятся в нас. Не давлю на жалость. Контур губ привычно наполнив алым, сжалась, в совместимости задержалась. И скрипят качели «прости-прости»...

Дачное

На даче благодать и ландыши с кислицей, Под вечер комары гнусавят а-капелла.. Ты любишь не меня, а я учусь не злиться На это «не люблю». В цвет жимолости спелой Закат окрасил сад, кудрявятся каштаны, Крапива не кусает, спят яркие вьюнки... Валяюсь в гамаке без лифчика и планов Тут даже ныть не хочется. И некому, прикинь. Как можно не меня, а этих тощих куриц!? Попросятся в строку мадера и харчо. Цикличен монолог, Фрейд снова нервно курит. «Ну любит он других , а не тебя... и чё!?» И в этом я живу... и в общем-то неплохо, Жасминовый июнь заваривая в чай, Разглядывая дни в цветах чертополоха. Жаль, некому гамак сильнее раскачать.

Ну и что?

Что я могу? Увы, совсем немногое – Купить билет, ну, например, в Ростов Или лимонов, если по дороге мне, И гладить перед сном твоих котов. Варить варенье из арбузных корочек, Смотреть по телевизору стендап, Потом трястись в метро и спорить с поручнем, Что после четверга придёт среда. Каштанный брют – салатовое марево, Цветущим тёрном веет из-за штор. И я у трапа маленькая-маленькая. И ты меня не любишь. Ну и что?

Пиши-пиши!

Между нами просто «пиши-пиши», Для потомков, для дела и для души, Покупай «Герлен» или «Живанши», На запястья пшикай. Без ошибок не было б нас таких. Расставания с будущим нелегки, Запятую ставишь в конце строки, Удаляясь с шиком... Потому что эти все «ться» и «тся», Идеально рифмуются с «трахаться», А потом чужие черты лица.. И к чему всё это? Но пока мы пишем – нам всё простят, Про берёзки, лютики и котят. Да-да-да, особенно про котят. И хмельное лето.

А кто здесь?

А кто здесь нормальный? Облака ромашек чистый окситоцин. Одновременно распускаются верески и чабрецы. Мы – гордецы, не помнящие физику, пустившиеся во все тяжкие, смеющиеся, лёгкие, синхронно происходящие. Лучше вместе досмотрим, чем я додумаю. Чай обжигающий, хочешь подую? Гормональная химия точно от слова «гармония»? Вот же жадина неугомонная! А после вдыхаем из одной чашки, прохладный... Всё равно чудес не бывает? Да ладно!

Небесный суд

Бессоннично вникать в «Небесный суд» И верить: обязательно спасут, Обнимутся два ангела не скоро. Сесть на перила (ноги на весу) Пить дождь – на вкус он как тирамису, А снег – варенье из лимонных корок. Молиться в рифму – много ли ума. Мы друг от друга пьяные в умат, Но спорим как Пореченков с Хабенским. Светает. Утро стынет дрожью рук, Ноябрь снимает с солнца кожуру. ...И брызгами нисходит свет небесный.