Татьяна Шеина

Татьяна Шеина

Четвёртое измерение № 19 (403) от 1 июля 2017 г.

Подборка: Звуки и Знаки

* * *

 

Плыву по течению жизни, особо не сетуя:

Система счисления дней превратилась в бинарную,

Привычная гамма страстей упростилась до сепии,

Скелеты из шкафа давно переехали в Нарнию.

 

И сердце уже не гостиница – зал ожидания,

Где даже тоска и бессонница – гостьи не частые.

В моём драмтеатре дают «Виражи Мироздания» 

(Комедия, ужасы, триллер). Смотрю, не участвуя –

 

Хоть главный злодей улыбается приторно-ласково

И машет призывно со сцены косыночкой бязевой…

Вы – мне? Извините, не верю. Привет Станиславскому!

Ружьё над камином ничем никому не обязано.

 

* * *

 

Утро – размен минут.

Кофе в сердцах разлив,

время хватает кнут –

пряник не завезли.

Пряник для тех, кто вне 

матрицы городов.

Прочим – поблажек нет.

Землю вращать готов

бегом? Тогда – бегом,

двигаясь над и под.

Третий с конца вагон.

«Поезд идёт в депо».

Значит, забудь о том,

чтобы успеть к шести.

В плейере – «шанти ом».

Снится нам тот шанти!

Вечером всем швырнут

пару часов-банкнот.

Щёлкает звонкий кнут:

«Время! Цейтнот! Цейтнот!»

Поезд. Трясись в норе,

мыслями в такт гремя:

как сэкономить вре-

Боже, помилуй – мя!

 

* * *

 

Пишу судьбу – водою по воде.

Не обессудьте, если прочитали:

«В ремонт часов не приняли мой день –

Сказали, слишком мелкие детали».

 

А день разбит: сквозь трещины сочась,

С него тягуче капают секунды.

Не совпадая, стрелки «здесь/сейчас»

Несутся в никуда из ниоткуда –

По часовой и против часовой – 

Скрежещут шестерёнки от нажима.

Клекочет перепуганной совой

До беспредела сжатая пружина…

 

Но Часовщик скривился: «Ерунда!

Не подлежит: рассыплется, чуть трону!»

И я его – живой! – не без труда

Меняю на бездушный электронный.

 

Начало мира

 

«Межсезонье проиграно!» – скользкая ложь во благо.

Трупы листьев складируя, дворник кричит: «Зажжём-ка!»

Завтра поле баталий накроется белым флагом –

Первой чистой мечтой новоявленного божонка.

 

Мы проспимся в берлогах, по людям оголодаем,

Перепишем архив, предрассудки поизживаем.

Те и эти, глядишь, побратаются городами,

А совсем в идеале – подружатся с головами.

 

Через tabula rasa проступят не буквы – Знаки:

Всё, что было, и даже немного того, что будет.

Кислота межсезонья нужна, чтобы выесть накипь

На проржавевших душах, в которых бурлили бури.

 

Завтра выбегут дети – реальность лепить, смеяться,

Очищающе-белым бросаться в идущих мимо.

А божонок, укрывшийся облачным одеяльцем,

В первом утреннем сне нарисует начало мира.

 

* * *

 

Есть дорога на север –  и то, что предрешено.

А на всё остальное спокойно рукой махни.

В недрах нового мира, рождённого тишиной,

Мы друг другу как Песня Песен и Книга Книг.

 

Сколько можно страдать, выбирая одно из двух,

Свеженайденным знанием мериться допоздна?

Ты умеешь в шуршании листьев услышать Звук,

Я умею в дрожании листьев увидеть Знак.

 

Жизнь изрезана нишами –  каждый нашёл свою.

Глупо сравнивать кошку и ястреба – ну и что ж?

Ты упорно, незыблемо веришь, что я спою.

Я упрямо, отчаянно верю, что ты прочтёшь.

 

Пусть от споров звенит в голове и в глазах пестро,

Есть дорога на север – а дальше ищи-свищи!

Наши игры в борьбу стоят ста языков костров,

Остальное– не стоит огарка кривой свечи.

 

Попытка сплина

 

Рассвет – небесный вздох, мучительнейше-тяжкий.

Кураре липких снов сочится в явь побудки.

Горчащий антидот заваривая в чашке,

Мечтаешь стать щенком в утробе тёплой будки.

 

Всеобщий зимний сплин – барон фон Захер-Мазох:

Наручники и плеть положены строптивым.

По улицам плывут шеренги грустных масок,

А ленты новостей вскипают негативом.

 

Рвануть бы на юга – но нет бесплатных рейсов.

Положено страдать: напиться и влюбиться,

Вступить в разбухший клуб поклонников депрессий,

Под виски смаковать пути самоубийства,

 

Пытаться совместить невинность и порочность,

Подумывать уйти в монахи или маги –

И в пледовом плену испытывать на прочность –

Рифмованным нытьём – терпение бумаги.

 

Одекабременён тоской высокой пробы,

Внезапно тормозишь, с восторгом наблюдая,

Как четверо щенят сигают по сугробам,

Чихая на людей и вьюги с холодами.

 

* * *

 

Бандероль возвратят: адресат, разумеется, выбыл –

Целовать пустоту, как недавно тебя целовал.

Переплачь и забудь ерунду про неправильный выбор:

Выбор сам себя сделал – и это не просто слова.

 

Поле боли мертво, только тускло блестят обелиски.

Спят руины в объятиях робких побегов плюща.

Ты легко научилась прощать незнакомых и близких.

Несравнимо труднее – себя научиться прощать.

 

Память – лучший палач. Отключи, переплачь! Переплачен

Твой кармический долг воплощений на восемь вперёд.

Адресату дошло всё, что он подаянием клянчил.

Бандероль возвратят. Почтальон, разумеется, врёт.

 

* * *

 

Состояние «никак»,

Дислокация «нигде»,

Нежелание вникать

В положение всех дел

С треволнениями масс:

Спор абсурден, но горяч.

Мир опять летит с ума – 

Жаль, что я ему не врач/

К счастью, я ему не враг –

Не убить и не спасти.

На горе расселся рак

И отчаянно свистит –

То ли зычное «ура!»,

То ли с Богом тет-а-тет.

Вроде, действовать пора,

Но не хочется хотеть.

Можно гнев облечь в стихи

И надеяться вот-вот

Выйти чистым и сухим

Из потока сточных вод.

Можно слушать волчий вой,

Наблюдать парад планет,

Можно – в омут с головой.

Только смысла в этом нет.

И сидишь бессчётный день,

Нянча небо на руках,

В дислокации «нигде»,

В состоянии «никак».

 

* * *

 

Прошла пора рыданий и чернил.

Всевышний перья ветра очинил –

Выписывает ямбом шестистопным

Пронзительную новую главу

О мире, что держался на плаву

В процессе репетиции потопа.

 

А миру дела нет до мудрых книг:

Он в чёрной нереальности возник, 

Соткался из обрывков снежной шали – 

И жизнь, возобновляя круговерть,

Стихийно заселяет хлябь и твердь,

На все лады себя провозглашая.

 

Лохмотья туч прошили журавли,

Бутоны белых цапель расцвели,

Поля перепелами запестрели,

И жаворонков сонмы поутру

Подвязаны к небесному шатру

Серебряными ниточками трелей.

 

«Живём!» – ликует в кличе птичьих стай,

Трепещет в каждой клеточке листа,

Пульсирует дождинками по кроне.

И Он, на сотни лет помолодев,

Спускается в воссозданный Эдем,

Передохнуть от старых пыльных хроник.

 

Друидское

 

Душу когтит ужасно

Сотня свирепых кошек.

Дуб, разреши прижаться

К бурой шершавой коже!

Мох из её морщинок

Мягко щекочет щёку.

Белка уселась чинно

Жёлуди в кроне щёлкать.

Ворон смакует лужи,

Словно ценитель – вина.

 

Я проникаю глубже –

В самую сердцевину,

Чувствую соков токи,

С ними несусь из почвы

В кончики веток тонких,

В спящие мирно почки.

Солнечный верхний ярус,

Медленный вдох и выдох...

Плаваю, растворяюсь

В запахах, звуках, видах.

Быть и никем, и всеми –

Жёлудем, лужей, птицей...

Падаю в тело – семя.

Дуб, разреши проститься,

Чтобы опять ввязаться

В петли событий. Сдюжу! 

Стая пушистых зайцев

Мягко щекочет душу.

 

* * *

 

Я маленькая белая лошадка,

Приписанная к детской карусели.

Я начинаю жить в начале мая,

Когда, под бодрый маршевый мотив,

Взлетают на меня с подножки шаткой

Частички воплощённого веселья –

И шепчут в ухо, крепко обнимая:

«Хорошая, коняшка, прокати!»

 

А рядом по тропе в неспешном ритме

Гуляет вороной печальный пони.

Он фыркает, катая малышей – и

Как будто лишний в этой суете.

Он в перерывах и-го-говорит мне,

Что парк – кошмар, что счастье – это поле,

Где мягкая трава щекочет шею,

Где близко нет ни взрослых, ни детей.

 

Я не считаю парк невыносимым

И очень редко думаю о счастье –

Оно едва ли в криках «едем-едем!»,

В счастливых бесконечных «но!» и «тпру!» –

Но ненавижу осени и зимы:

Из них торчит моя ненастоящесть,

Как вата из дыры в боку медведя,

Забытого на лавке поутру.

 

* * *

 

Чувства уводит с ловкостью конокрада,

Гасит во мне огонь, превращая в голем –

Мой персональный дьявол не носит Prada,

Не соблазняется сексом и алкоголем.

 

Спорит со мной нечасто и как-то вяло,

Не изгоняется – это совсем без шансов.

«Эй, – говорю, – искушай меня! Ты же дьявол!» –

Он ухмыляется: «Хочется – искушайся!»

 

Ром разбавляю текилой, а дружбу – флиртом,

Чтобы заполнить внутренние пустоты.

Он меня лечит наутро чистейшим спиртом

Едкой иронии: «Как, ощутила что-то?

Глупая женщина, что ж тебе всё неймётся?

Мир упорядочен, сердце уже не ропщет!» –

«Дай, – умоляю, – хоть каплю былых эмоций!» –

«Нет, – отвечает, – без них тебе всяко проще.

Чувства – протезы, сомнительная подпитка,

Суп из песка на завтрак, обед и ужин...»

«Чёрт, пощади, обесчувствие – это пытка?!» –

«Нет, – ухмыляется, – хуже. Гораздо хуже».

 

* * *

 

Если хочешь смотреть на неё – лучше сквозь посмотри:

Ночь в зеркальном овале.

Эта женщина очень давно умерла изнутри – 

И воскреснет едва ли.

 

Выпей горькую правду, как выпил цикуту Сократ,

Загорись и остынь ей:

Эта женщина Мёртвого моря мертвее стократ

И пустыни пустынней.

 

Вот она – беззаботней ребёнка, костра горячей,

Нищих духом блаженней…

Но в глазах её искры веселья – не более, чем

Лабиринт отражений.

 

Просто прошлого гром несмолкающий в сердце гремит,

Просто контур не замкнут.

Да, красива она – неживой красотой пирамид

И заброшенных замков.

 

Две морщинки у губ – это фатум поставил печать

С несмываемой датой.

Уходи, не смотри и не смей ничего обещать –

Ты не видел когда-то,

 

Как огромный пылающий мир, задыхаясь, хрипя,

До горошины сжался.

А поджёгший его был чертовски похож на тебя. 

И поэтому  сжалься.

 

Письмо с неясным адресом

 

Озаряет лампада Младенца с Пречистою Девою.

Мир, притихший на час, изготовился к новому бою.

Милый дедушка, кто я, зачем я и что я здесь делаю?

Почему не могу постоянно общаться с тобою?

 

Ты швырнул меня в люди – уродом без рода и родины,

Но забыл объяснить почему-то, что я – не чета им.

Заикаюсь о вере – хохочут и кличут юродивым,

Вдохновенно пишу о любви – но никем не читаем.

 

Не получится хлебом взойти среди сорного семени,

Не останешься бел, пропитавшись пронзительно-алым.

Я слабак: я не спас никого. Им не нужно спасение – 

Нужен тот, кто покорно погибнет за их идеалы.

 

Снова вымоют руки великие вечные римляне.

Письма вспыхнут – и дымом курильниц к тебе вознесутся.

Милый дедушка, видишь: иду по воде. Забери меня!

Ведь забрал же однажды отца моего, Иисуса!