Римма
Рид

* * *

Апрельский град колюч и бесноват,

И терпкий дым сквозь стынь застрянет в горле.

Дома, дома... Огонь, очаг и чад:

Места, где тебя любят, ждут и помнят.

Апрель, апрель... Разнузданный, сырой,

Сквозь лёд – головки первых одуванов.

Апрель трубит. И скоро встанут в строй

Цветочные войска лихих да ранних.

Окончен град. Рябь серая реки

По-прежнему живёт под крики чаек –

Голодных, рыбу делящих. Стихи

Камнями в воду: «Как же я скучала...»

И туча серым грифелем с водой

Сливается, как сумрачное царство.

И облако молочной полосой

Расцвечивает дымное пространство.

Светлеет вечер. Птицы холст стальной

Разметят чёрно-белыми штрихами.

Песок, трава. Весенний перегной.

И мир на горизонте слепо замер.

* * *

Безмятежность плывёт цветисто: тёплый плед и кошачий бок. Облаков невесома пристань – а за нею, вестимо, бог. Он смеющийся и кудлатый, там совсем не нужна броня. Опадают мечи и латы, обнажая саму меня.

Погляди же, что я такое: сбивки строк да обрывки рек. Воплощенье того покоя, в коем светится человек. Созерцание, отрешённость – пусть большая пройдёт вода. Но ковчег в никуда несёт нас, и прибудет он – в никуда.

Слепок позы, застывший будда, и улыбка спит в уголках. Ничего говорить не буду, – не поклясться и не солгать. Слово вдребезги бьёт молчанье, только тени да на стене. Улыбается беспечально, а внутри ничего и нет.

Созерцание – лишь молитва, мироздание спит в руках. Мир был цельный, да весь изрыт был – всё осталось в твоих строках. Успокойся, ведь воскресенье – день недели? Да нет, процесс. Вон за облаком – белым-белым – каждый замер – да и воскрес.

В осень невозможно опоздать

так призрачно

не поднимая век

ни словом не тревожа, ни касаньем

как в молоко

в бескрайнее молчанье

в томительный

льняной пастельный свет

в мазок, застывший синим на холсте

в оживший воздух – мята, медуница –

и нить судьбы мелькает в белых спицах

и пропадает в разнотравье тем

в покое зелени и пении дрозда

и в чёрных буквах, сложенных в сюжеты

молчат слова, теряют силу жесты

и в осень невозможно опоздать

* * *

в сотый раз вопрошая: да что же с тобой не так?

выбираешь жизнь безыскусную, без затей.

трёшься носом о морды лохматых больших собак,

нянчишь кошек, целуя подушечки нежных лап.

сторонишься как можешь –

прекрасных живых людей.

* * *

весна цветёт бутоном золотым.

то не огонь, а лишь скользящий дым.

листы ветвей распустятся в листовки.

читай на них: «всё будет хорошо».

и свет с тобой, куда бы ты ни шёл.

железо не остыло после ковки,

железо остаётся до зимы,

когда решаешь: «кто мы и что мы».

а здесь скворцы вовсю щебечут гимны.

и чайки истерически орут,

и время закольцовывает круг.

побудь собой – неловким и наивным

под мерный плеск сереющей волны.

смотри – мы дотянули до весны.

а дальше – зелень, буйство трав и цвета.

и стебли вырастают до небес,

твоя тропа сворачивает в лес,

пронизанная ультрафиолетом.

* * *

Ветер снежной карты

кроит края.

Прячутся в метели

дома, мосты,

Как в тяжёлой форме

небытия.

(Город не узнал себя,

стал седым).

И теперь прозрачный

морозный флаг

на флагштоке гордо

по ветру рей.

Город ощетинился

в сто собак

искрами мерцающих

фонарей.

На перилах наледь,

клубится пар.

Коркой льда раскинулась

гладь реки.

Ёлочной игрушки

стеклянный дар –

и какие к чёрту

тут маяки.

Взрослый лес

Теперь ты уже большой, и будешь ходить

не в детский сад, а во взрослый лес. (с)

змей, мы съели яблоко. чудеса

случаются, нет, не здесь.

теперь мы покинули детский сад

и ходим во взрослый лес.

здесь глушь, злые заросли, комарьё

и топь, лишь свернёшь с тропы.

грызня ежедневная за своё

и выбор своей судьбы.

огрызок дал семечки – прорастёт

хотя бы одно из них –

и вот нам покажутся свет и мёд

и лица, светлей святых.

да мы не садовники, мы идём

на ощупь и напролом.

и как же прекрасно сожрать живьём

во имя борьбы со злом.

бугристые мышцы, прищур, оскал,

рычащие голоса...

и только во сне захлестнёт тоска –

и снится тот самый сад.

Контур

пока ещё слово не стало золой,

пока оно медно-рыжим,

медвяным усыпало шар земной,

штурмует дворы и крыши;

строкою дрожит на конце пера,

в рассветные сны заходит –

то им не прикрыться, хотя б и рад,

пред всеми стоишь в исподнем.

а слово рождается с губ сухих

невыплаканным вопросом.

и клён у крыльца покраснел, притих,

и ветками стынет в осень.

и ветки изломами побегут –

кармин лижет позолоту.

а ты распадаешься в темноту,

но слово обводит контур.

* * *

кто говорит с тобой этим каменным языком

улиц мощёных да вековых мостов?

профиль луны качается высоко,

горла деревьев без снеговых бинтов

зябко дрожат на весеннем сыром ветру.

сколько мотивов – всё окунает в ночь.

кто говорит с тобой? женщина, что в миру

слепок из плоти и крови, жена и дочь?

или густым надсадным да сквозь слова

прямо из-под земли льёт фонящий гул?

это стучится город – не называй,

это земля, обомлевшая спать в снегу,

тянет к душе сквозь присказки плоть корней,

медленно расправляет застывший грунт.

это земля... ты прочно стоишь на ней,

а напоследок – падаешь ей на грудь.

вены дорог ютятся вдоль старых рук.

вены дорог – и други, и сторожа.

горла деревьев качаются на ветру.

и разгорается в небе луны пожар.

* * *

На закате у большой воды

Растворялся облаковый дым,

Накрывало облако крылом,

Облетало белое перо.

Станешь чайкой в белый ураган –

Ни друзьям не видеть, ни врагам.

Заполошный радостный здесь крик,

Ни обетов здесь и ни вериг.

Только синь всё ближе – окунись

В ледяную стынущую высь.

Облака по небу мажут гжель.

А земли не разглядеть уже.

* * *

На тебе нет лица,

нет лица на тебе, лица.

Покатилась дорожка

с начала и до конца.

Покатилась луна –

как оброненный в Млечный мяч.

На тебе нет лица –

потерявши лицо, не плачь.

Потерявши лицо –

не личину, не божий лик,

стал живым мертвецом –

ни молчанье, ни громкий крик.

Это звёзды в груди

всё мерцают, путеводят.

По чертам ты найди,

по чертам, по наброскам в ряд.

Чтоб ощупать скулу

после сказки с плохим концом.

Канешь в зеркала глубь –

а на дне

ждёт твоё

лицо.

Ноябрь

Ноябрь принесёт синхронный бред –

Слова твои, летящие на свет,

Лицо твоё в глазницах пустоты,

Торчащие над копотью мосты.

И все, кого позднее не узнать,

Обученные плавать и летать,

Спешащие к созвездиям/на дно –

Все те, с кем был повязан, всё равно

Глазеют на плывущий в небе шар,

И кажется: одна на всех душа,

И звёзды, будто точки, ставит в ней

Пространство – или тот, кому видней.

Осенний пейзаж

«во многих знаньях – многие печали...»

кружились листья, с осенью венчали.

но если знать узор ветвей ракиты,

где ветер пролетит прозрачной нитью,

горчащий серебристый выдох дыма

костра, кислинку белого налива...

и склонов ржавь вдоль тьмы свинцовой речки,

и тишину протяжную под вечер...

молочный серпик месяца на ситце

на васильковом... –

впору вновь родиться.

* * *

Парные твари –

Вечная кутерьма:

Клювы, копыта, крылья –

Чёрт разберёт.

Только просветит нежностью

/обнимай/

Только дыхание

/парно.

с тобой.

рот в рот/.

Парные твари

Видели мы кино, –

Спарившись, разбегаются

К холодам.

Только ломается

/голос

на ноте

но... /

Только кружить

по нашим

с тобой следам.

Парная вырисовка и перехлёст,

Парный – в ответ –

Белозубый кривой оскал.

Парное

/обниматься

во весь свой рост/,

Стиснувшись лбами

в синхронном

/не отпускай... /

Позывной

А ветра с ближайших колоколен

мне сигналят вслед наперебой:

типа, если что – мы на созвоне…

Прежний код и тот же позывной…

Анна Савина

позывной, шершавость старых раций...

и в глазах – мерцанье янтаря.

входишь ты в казарму новобранцем

с выправкой железной сентября.

факелы листвы штурмуют небо

и ветра заходятся – навзрыд.

память – как из радужного крепа –

где насквозь – там всё ещё болит.

гильзами черта – на «до» и «после»...

ты берёшь иную высоту.

оттого горчит рассветный воздух

и слова растаяли во рту.

отрешённый холодок приклада –

снова за себя идёт война.

пятна красным – время листопада.

и дрожит

звенящая

струна.

* * *

Полночный Стикс справляет торжество, к стеклу прильнула слепо крутость лба. Что у других? – свобода от всего, а у меня? – базар да голытьба... Что у меня: неспешность стрелок и – мой мир, пока в руках ещё храним. Что у меня: крупицы магии и мантры строк, свечи горящей нимб. Медово-травяной плывёт дымок, театр снов за закулисьем век. Раздолье духа, бытовой оброк – простой такой, обычный человек. Уют объёмных тёплых одеял, в любимой кружке – травяной настой... Сложи всё вместе: получилась я, ни больше и ни меньше, бог ты мой. Футболка не кричит: «Born to be free», и пёс лишь знает, для чего живу... Полночный Стикс под звёздами горит, и воды прячут мрак и синеву.

Предзимье

будет время болеть, будет воздух дрожать.

ты звенишь обнажённою сталью ножа,

это лезвие грязь не затронет и ржа.

исступлённое, кружится в танце.

...будет белый летящий нетающий снег,

он приходит к тебе наяву и во сне.

этой белой завесы прекраснее нет

в невесомом стерильном пространстве.

даже гул ненавязчивый будто притих:

ни гудения трассы, ни взрывов шутих,

растворились часы; коль заблудишься в них,

так легко отыскать свою душу.

и морозец прихватит – хрустальный, не злой.

он жемчужный мазнёт по ветвям тонкий слой

и покроет прозрачным непрочным стеклом

удивлённо глядящие лужи.

так гори и молчи в перламутре свечой,

пока мир покрывается белой парчой,

пока будет паркет у пруда навощён,

заскользят на нём лёгкие тени.

пока в танце ножа не сыграет струна,

пока снежная соль не впитает до дна

жар густой и печаль, и придёт тишина.

а её ничего не заменит.

Розовое золото

жизнь продолжается: стебли дают ростки.

реки меняют русла, отшельник – скит.

и на заре запятнаны облака

розовым золотом.

как же легка рука,

что держит кисть –

и выводит летящих птиц.

снизу цветы –

как россыпь глядящих лиц.

вечность сквозит душицей и чабрецом.

и медно-розовым солнцем ползёт за склон.

* * *

Снизойдёт на тебя в зимний вечер густая тишь.

Ты молчишь во весь рост. Молчишь о себе. Молчишь.

И в безвременье снежном уже не видать руки.

В тишине растворяются боги. И дураки.

Ослепительно белым взорвётся твоя душа.

Воздух колкий на вдохе. Иголочками дышать.

Силуэты бредут в снежном мареве, где-то вне.

Есть ли свет и окно, коль пусто в твоём окне?

Пустота очарована снегом, и ест пейзаж.

Расползаясь, берёт предметы на абордаж.

Вот и выбелен космос – ни галочки, ни следа.

Сколько вёсен да лет – а попал всё равно сюда.

Вот морозом потянет – застынет хрустальный лес.

Время смерти и льда, и прочих иных чудес.

В сказке зимних ветров ни присказки, ни конца.

Хорошо, что сквозь снег не видать твоего лица.

* * *

Сумрачный лес,

полный пёстрых поющих птиц.

Дай ему руку, коснись его, заблудись.

Лес, неделимый на части, делим ли с кем?

Лес-я охочусь-слежу за тобой-и ем.

Лес-оставайся-в покое-моих-полян.

Лес никогда не сдаст тебя егерям.

Ветви укроют, обнимут и в глушь вплетут.

Лес отзывается эхом, пока ты тут.

Ах, как черника с брусникою здесь сладка!

Лес распознает пришлого чужака.

Лес-обрастай же-шерстью-ты здесь-ты свой.

Лес неделим. И летит к луне волчий вой.

* * *

Танцевала с тобой любовь и колола лёд,

Обещала, что каждый /из нас с тобой/не/ умрёт...

И роились, роились тени её лица –

Танец длится и длится, отчаянный, до конца.

Засинеет рассвет, и по прядям её волос

Прокрадутся лучи /и так холодно-зябко-врозь/.

Я умею слова, и послушно текут с ножа

Зачарованно капли /и капают, коль нажать/.

Приходи ко мне пить,

Приходи ко мне быть – до дна.

До усмешки, до стона,

до крика «С чьего ль рожна?!»

Снова быть, рассыпаться осколками,

Звонким льдом.

Предрассветно алеть каплей крови на голубом.

Фрукт

ходят тихо и смотрят дико –

я раскладываю слова

багровеющей костяникой,

и костёр догорел едва.

слово – жестом и слово – раной,

и зарубками на коре.

путеводным огнём в тумане.

птичьим пением на заре.

я из тех, кто следы находит

и баюкает в горсти дым,

с горизонта кто глаз не сводит,

слыша отзвук чужой беды.

я из буйных фантасмагорий,

что, проснувшись, в толк не берут.

я хранитель чужих историй.

иноземный с горчинкой фрукт.

* * *

Синица улетает из руки,
И всё на свете - блажь и пустяки,
Пока над миром солнце не погасло.
Век пролетает, короток, и вот
Вчера лежал ты, раненный в живот,
Сегодня всё пронзительно и ясно:

Что понемногу стихнут холода,
Что жизнь начнётся в марте, и тогда
Ну чем не повод встретить день рожденья?
Что страх ходил-ходил, да вышел весь.
Что дней больная муторная взвесь
Куда-то уплывает по теченью.

Что от тебя запомнят две строки,
Что все мы – у одной большой реки,
Пусть кто-то у истока, кто-то в устье.
Что всё на свете можно пережить,
Что ты спокоен, бодр – а значит, жив.
Ушёл в себя, но стало быть, вернулся.

И мир, что поместился в две руки –
Носись с ним как с яйцом, роняй, беги –
Он никому на свете не обязан.
Какой красивый через кроны свет...
Как хорошо, что после стольких лет
Его ты разглядел, нырнув из сказок.

* * *

Вновь о весне кричат календари
И почки на ветвях, и птичьи трели.
О чём теперь ты будешь говорить
В преддверии цветущего апреля?

Под вербы и мимозы светлый гимн
Земля в мазках размашистого грима.
...Что ширятся ряды родных могил
Для тех, кто не увидит больше зиму.

...Что тает жизнь кусками пирога,
Оглянешься – последний будет съеден.
Всё так, но...
              пеной в небе – облака.
Опять ремонт затеяли соседи.

И щурятся на солнышко коты,
Гоняют их бездомные дворняги...
И радостной визгливой суеты
Полна толпа детей в шутливой драке.

А воздух так прозрачен, звонок, свеж,
И фоном: «отдавали свою нежность»...
И, полный распустившихся надежд,
Глядишь на белый маленький подснежник.

Обрывки голые высот

Мне на плечи кидается век-волкодав...
О. Мандельштам

Наш век оскалится, рыча,
Заросший шерстью, зол, неистов –
Мы вечные контрабандисты
Обносков с барского плеча –

Таких космических высот
И трепетаний лепестковых,
Таких прозрений родниковых –
Гляди, нахлынет и собьёт.

Фони фотонами, лучась,
Гляди, зашкаливает Гейгер.
Мы принесли летучий ветер
И лёгкий веселящий газ.

Распробовав на пикнике
Всё то, что боги обронили,
Лети, зажжённый новой силой,
В крутое уходя пике.

Коктейль из новых строк и нот,
Изящество штрихов и линий –
Пейзаж космических флотилий,
Обрывки голые высот.

Не лета-те-льное

среди безудержных феерий
(держи удар... живи – ничей...)
озноб подкрался от потери
(крыла, надежды и ключей)

литым как будто был и цельным
(но трещина уже пошла)
стоишь под снайпера прицелом
(лета(те)льно ли – без крыла?)

и мерно плещут воды Леты
(кто пили, говорят – горька...)
но будут солнце, зной и лето
(ещё – пространство для рывка)

но будет вдох – и будет выдох
(живи, для жизни не чужим)
и страус побеждает в титрах
(летать не можешь – побежим...)

* * *

Мчит птицею над миром белым
Летящее: «Благослови»!
Всё поцелуи под омелой...
Но что ты знаешь о любви?

Когда ты вдоль по швам распорот,
Когда раздет ей и разъят...
И не поднять повыше ворот,
Ты голый с головы до пят.

Какое там соитье масок
И шёпот сладостных речей...
Любовь – не многоцветье красок.
И нет в ней жертв.
И палачей.

А просто – нет границ бесплотных.
И половины сердца нет.
Оно в чужой груди колотит
И вырабатывает свет.

* * *

Человек состоит из...
Мария Махова

Человек состоит из пламени,
Из забытого лабиринта.
Из мозаики давней памяти,
Золотистых полотен Климта.

Человек состоит из облака,
Что летает – вода водою.
Человек состоит из морока,
Обнажается слой за слоем.

Человек состоит из дикого,
Из дремучего и лесного.
Поиграет цветными бликами –
И рассыпется лёгким словом.

* * *

эти пальцы чуяли боль от струн,
этот голос душу мне бередит.
и летит сквозь осень шальной июль
стаей птиц, рванувшихся из груди.

вроде сросся с миром – не виден шов.
но уходит ночью вдоль фонарей
в пустоту затихших ночных дворов
вместе с ним частица души моей.

поколдуй над песней – земной, сырой,
протянулась нить, задержался след.
и подхвачен ветром листвяный рой
и, шурша, летит вдоль ночных аллей...

Колесо

День мажет золотом.
Играй неровный марш.
Отделены побеги от кореньев.

И осень распахнула саквояж
с не созданным ещё стихотвореньем.

И в чаше воздуха
день преломлён на дне.
дрожит, скользит, на блики распадаясь.

Мы все живём
немного с краю,
вне,
где солнца позолоченная завязь.

Запомнится
всего одна строка.
Когда игра в короны и арены
наскучит –
заструится с языка
простой мотив бескрайности вселенной.

О том, что ты и я –
всего лишь пыль,
но – звёздная,
что сильно утешает.

О том, как утомлённо спит ковыль,
вдоль берегов река течёт большая,
о том, как долго длятся вздох и взгляд.

Поклонники невысказанной речи,
мы лишь на миг коснёмся колеса,
остановить которое нам нечем
и незачем –
намотаны на ось,
мелькают дни,
жизнь тонет в быстрых спицах...

А мы молчим,
устав от беготни.
И солнца тень
цветёт на наших лицах.

* * *

Хоть полночью
сырою – я дышу.
Ведь полночь
ничего мне не заменит.
Я – пепел.
Постоянный
белый шум.
Пока смеётся
кукольник из тени.
Пока слабеют
нити на руках
и на ногах,
от тела –
к крестовине.
Я – пепел
и преддверие
костра.
Звезда,
что загорится
над овином.
Сноп света
и мучительный экстаз,
прозрение,
рождение,
иное.
Я – пепел...
И гляжу
из ваших глаз –
лицом ростка
из бездны
перегноя.

* * *

говорит человек, говорит:
дело пришлое, дело простое.
говорит: я живу средь ставрид,
ни черта, как ставрида, не стою.

я такой же морской, как они,
и жемчужный, и лучепёрый.
а слова застревают – взгляни –
и царапают плоть – костью в горле.

а слова полыхают ольхой –
здесь, в морской глубине, им не рады:
зыбь сияния, солнечный зной,
и кометы, и звездопады...

говорит, говорит человек,
не кривя своей рыбьей душою...
а слова всё сквозят из прорех,
как из ситечка – небо большое...

* * *

Мир этот непомерный собой укроет
Реченька – стать водицей, простой водою,
Чтобы тяжёлым, грузным – слова все, камни.
Чтобы поднять ту ношу, что велика мне.

Чтоб на пороге вспениться, не сломаться,
Не – оглянуться, расплакаться, разорваться.
Чтоб обтекали волны легко, просторно
Всходы и откровенья, тоску и зёрна.

И уносили память о тех любимых,
Что, выцветая, бережно сохранит их
Зыбкими силуэтами, голосами.
Теми словами, что так я и не сказала.

* * *

«Срок смехотворный – лет так в тысячу»...
Ты проживи хотя б полста.
О чём ты думал, не напишешь мне
На теле розовом листа.

С его рисунками и шрамами,
Восторженности забытьём.
Так ветер на руках качается
И бесприютно вороньё.

Бежит река Сморода огненно,
Кровавы в небе письмена.
А ты читаешь мир, замолкнувший.
И в сердце мир – а не война.

* * *

Такая гаснущая сила
В последнем акте созиданья.
Такая гаснущая сила,
Неощутимая на треть.

Я помолчу с тобой немного,
Мы посидим с тобой в молчанье,
Где из воды выходят дети
И не боятся повзрослеть.

Где плавники сменяли хорды,
Где руки заменяли крылья,
Мозаика круговорота,
Счастливая белиберда.

Ты не забудь – с тобою кто-то.
Ты не забудь – сегодня вылет
В большое праздничное небо,
Не оставляющий следа.

* * *

боли за меня
Сонный Ежонок

Боли за меня,
боли за меня,
молись
Туда, где уходят в небо все корабли,
Туда, где не разобраться, где сон, где явь.
Туда, куда не добраться ни вскачь, ни вплавь.

Боли за меня,
Выгрызай меня у огня,
Из жара и бреда болезни добудь меня.
Чтоб я оказался рядом с тобой душой –
По мерке, по росту,
ни малой и ни большой.

Цвети за меня,
Распускай же в душе сады.
Смотри на следы уходящей большой беды.
И, стоя у края прекрасной такой земли,
боли за меня,
боли за меня
/молись/

Завязь

Проведены небесные торги.
Беги от шума, взвейся и беги.
Нас никогда уже не существует.

Роняя декабри и феврали,
Боли весною, мартовски боли,
Как солнце, упомянутое всуе.

Всходи апрельской нежною травой,
Смотри в глаза, признайся, что живой.
Здесь воздух –
чтоб дышать, не задыхаясь.

Гори, мой свет, сбывайся и дыши –
Пусть теплится внутри вместо души
Живых историй
Тоненькая завязь.

* * *

Луны кислит лимонный леденец,
Ну вот и всё, и прошлому конец.
Прошедшего уже не существует.

Мы вспоминаем снимки и стихи,
Бушующее бешенство стихий,
Но никогда не произносим всуе.

Гортанность песен, старый тёмный сруб.
Край сопок, что к чужим надменно груб,
Зато своих укроет в схрон таёжный.

Ты плачешь, осознав, что – вот оно –
Мелькает чёрно-белое кино,
А посмотреть с родными – невозможно.

Сон разума придёт – иль просто сон –
В который раз, как саван, невесом;
Как панночка, встречающая Вия,

Ты радостно приветствуешь кошмар...
Теряешься в неверном свете фар
Всё дальше на пути, что стал лезвийным.

* * *

Вот спросят: и зачем ты был поэт?
Таскаешь рифмы сорок с гаком лет,
И камень громыхает у Сизифа.

Зачем ты был?
Иди вон, пей вино.
Твоё происходящее смешно.
Оно не снилось и раскосым скифам.

Совсем твоя седая голова,
А год идёт, считай, за оба два.
Строку несёшь как шапку Мономаха.

И круг замкнулся – господи, где ты?
На кладбище печальные цветы.
И всё развеяно по ветру прахом.

Сверхчеловечий

Всё как всегда.
Контрастны твердь и синь.
Вращается планета по оси.
Стандартно непредвиденны финалы.

Мой голос в хоре с сонмищем других.
Не громче и не тише, среди них
Теряется вопрос: кто спёр кораллы?

Поём гуртом об этом и о том,
Прекрасный мир, как выносимо в нём,
Пока чернильной кляксой не накроет.

Поём мы не заради и не для
И обсуждаем голость короля –
А нагота того ль на нём покроя?

Рифмуемся до мраморной доски,
Туда-сюда: в бордель, а после в скит.
В шуму-дыму невидимы предтечи.

Но вот один не вдоль, а поперёк.
Толпа бежит за ним, не чуя ног.
И голос зазвенит сверхчеловечий.

* * *

Пройдут года, а может быть, века.
Ещё осталось место для рывка,
Ещё слова горят и обжигают.
Смирения мы так и не нашли
В двух метрах свежевскопанной земли.
Ещё немного постоим у края.

Прозренье вспышкой держит, не ушло,
У рыбы не отняли аш два о,
Придонной тьмой покрыты милосердно
Обломки кораблей и сундуки
И далеки чужие маяки
В ненужной пытке близкого соседства.

Ты будешь между пальцев ускользать,
Когда попросят что-нибудь сказать
Конкретное, из мира фраз и чисел.
Твой голос – одинокий саксофон
В полночной тишине, меж всех времён,
И лишь тогда имеет вес и смысл.

Пройдут года, а может быть, века.
Вселенная всё так же далека,
Но долетает свет её созвездий.
И ты горишь отдельною звездой,
Немыслимо горячей и простой,
А все вокруг горят с тобою вместе.

* * *

Среди клишированных тем
Он шёл, стремясь подняться – выше.
Вдруг оттолкнулся и – взлетел –
И весь
как есть
вдруг взял –
и вышел.

Среди вращения планет
не смог он отыскать обитель,
а правды не было и нет,
«куда несёт нас рок событий».

Развоплотясь, без снов и слов,
Летает – вечный, невесомый,
Он задержаться с вами мог –
Но слишком
долог
путь
до дома.

И, в полной мере ощутив
Тщету словесного камланья,
Провозгласил он лейтмотив
отныне – не-существованья.
Смрад разложения неся
своим посланьем не витальным,
умы оставил на сносях
тяжёлыми последней тайной.

И слишком грубо бьют слова
Туда, где всё черно и зыбко.
Где междумирия провал
и звёзд
ощерилась
улыбка.

* * *

Давай с тобой опять поговорим.
Пусть будет небо, самое простое.
И будет строк неровный рваный ритм
В поспевшем и духмяном травостое.

Какой бы нам открылся силуэт
Грядущего за этой калькой тонкой.
Разъятого на тихий плач и свет,
Как голос заплутавшего ребёнка.

На тающую синь и глубину.
На жирную прослойку чернозёма.
Ныряй в тобой открытую волну,
Похожую на возвращенье к дому.

В саду – вишнёвый цвет – и листопад,
И ветер, что до дрожи пробирает.
Но возвращайся – в сумраке – назад
В высокую траву, не стой у края.

Ещё тревожат сумерки во ржи
И близость приоткрытой жадной бездны.
Коснись стеблей.... Смотри же, удержись...
Ведь мир рябит... скользит... вот-вот исчезнет...