Олег Катеринцев

Олег Катеринцев

Четвёртое измерение № 22 (370) от 1 августа 2016 г.

Подборка: Последнее сердце

Подо льдом

 

А подо льдом все та же мгла.

Утихла речь на перекрёстках.

Луна безропотно стекла

В забытый Господом напёрсток.

Ни всплеска сумеречных вод.

Из-под проушины пилона,

Казалось, выплывет аккорд

К взволнованному камертону.

Забрезжит лучик.

        Голос мой!

До срока свёрнутый в пергамент,

Лети за этой тишиной

Неторопливыми кругами,

Волнуйся.

        Голод – твой собрат.

За каждым выветренным камнем

Обычный с виду перекат

Покажется открытым ставнем.

 

Бывает

 

Бывает, в полночь выйдешь на балкон, протянешь руку к матовой лагуне. –

Как хорошо бы стать одной из волн, рождающихся только в новолунье,

касаться нёбом корабельных днищ и, чувствуя их гулкое дыханье,

пенять себе за то, что вечно длишь надежду в потайном своём кармане.

 

Бывает так, что хочется узнать в случайном всплеске собственное имя.

Кошачьих глаз глубинных желтизна привычна так, что, кажется, отнимет

мгновение блестеть на гребешке ножом для жестяной консервной банки.

Как хорошо быть ангелом в душе, но понимать, что ты совсем не ангел.

 

Ветер, забери меня с собой

 

Ветер, забери меня с собой,

маленькую злаковую крошку.

Я прижмусь к подставленной ладошке

всей несовершенной наготой.

Юности доверчивую суть

вверю неизведанности крыльев.

Так стремится выдох, обессилев,

к воздуху, зовущему вдохнуть.

А потом, мгновение спустя,

ощущая запах бездорожья,

стану частью загрубевшей кожи.

Ты же станешь зрелостью меня.

 

Божок

 

Божок домашний, пригласи на чай,

на булку с облепиховым вареньем.

Шурша в углу скучающею тенью,

ты голос обнажаешь по ночам.

Плетёшь уют кудрявою лозой,

насвистывая что-то из Вивальди.

И шелестят помятые тетради,

в которых век покрылся бирюзой.

И утомлённо сипнет медный чан, –

здесь голосить не принято натужно.

Ты пригласи меня на поздний ужин,

и не придётся одному скучать.

 

Лошадка

 

мой милый друг, листа не оброни,

расталкивая небо медяками.

стоит моя кроватка у стены.

я слышу мозг кочующей струны,

бегущей в рост лошадкой-оригами.

мой милый друг, листа не оброни.

 

тобой спешить мне не хватает сил.

ты, словно сюр мистичного Гийома,

вплетаешь нитку в атмосферный ил,

где  лёгкий бред стремление взрастил

из виду ускользающим фантомом.

тобой спешить мне не хватает сил.

 

мы разные на множество причин,

зависящих от времени и места,

как лапки знаменитой саранчи,

вгрызающейся в устье величин,

оставленного Гением наследства.

мы разные на множество причин.

 

               Свет мой, чудо-свет. В блюдечко льняное

               Погляжу.  Вздремну замершей водою.

               Облачусь на миг в шёлковые нити.

               Бубенцы звенят, – родом из наитий.

               Нацарапан скрип на открытой дверце.

               За чертой – конверт приютил младенца.

               Сквозняку под стать мечется лошадка.

               Дребезжит струна за моей кроваткой.

 

Последнее сердце

 

Кому-то сейчас и луна не луна,

и поздний сверчок замолк.

Ползёт босоногая дымка сна

безадресно за порог,

 

где ночь пробирает до высохших пят,

но бьётся по мере сил

последнее сердце – почти пустяк  –

поди его надкуси.

 

Живёт неприметно, и всем недосуг,

кому разожмёт ладонь.

Оглянешься – лёгкий почувствуешь стук,

пошаришь в груди – пустой.

 

И медленно, будто считая шаги,

усталый поднимешь взгляд:

обычные камни – простые стихи

твоими

     cтать

         норовят.

 

Ты счастлив, и, пусть не опознан никем,

сжимаешься до причин

услышать великое «б л а г о с л о в е н»,

и этим уже отличим.

 

Рассыплется неба пурпурный искус.

И снова, до терний юн,

узнаешь знакомый до истины пульс

в последнем

         с тобой

              строю.

 

Маринист

 

Ты бесконечной ворсой обвиваешь

                       наше с тобой потайное жилище.

С каждой минутой уносится дальше

                       маленький берег с распахнутой крышей.

Дуешь на море, – авось не утонем.

                       Нет, и не будет другого причала.

 

Эй, маринист, не сдавайся, – пустое.

                       Без глубины ощущения чахнут.

Чем ты питаешь свои акварели?

                       Мне ли не ведать значения кисти.

 

Что б ты не делал, а я тебе верю, –

                       дождь никогда не бывает завистлив.

 

Лунатик

 

Остановлюсь.

     Вокруг дома.

У каждого не счесть окошек.

Предместья грубая сума

неумолимостью тревожит.

 

Сова ли встала на крыло,

ползут ли в полночь вурдалаки?

С луною будто намело

в углы безадресные знаки.

 

Я их не ведаю, боюсь

признать, что каждый хруст поодаль

не только учащает пульс,

а льёт мне кару с небосвода:

 

ещё на целый божий век

нести дозор, – дома уснули, –

а я, беспутный имярек,

застыл в почётном карауле.

 

Славно проснуться в плывущей ладье

 

пробудиться или сгинуть

ветер рыщет по углам

месит сон меня как глину

и сгибает пополам

между берегом и морем

голос мой – чужой Бетховен

 

мотыльки шуршат по линзам

голубого ночника

мир на ниточку нанизан

рыбьей косточкой греха

у далёкого причала

нет конца и нет начала

 

Эй, говорливый парнишка-пастух, трели твои чисты,

в ясное утро слышны за версту. Лишь догорят костры,

стихнут цикады, наполнится ковш. Молодо и легко

по воду выйдет залунная рожь, словно за пустяком.

 

Не распознать при пустом колесе всей глубины горсти,

линии жизни за грош не посечь, главное – донести

пищи толику на завтрашний день, пару глотков тепла.

Славно проснуться в плывущей ладье.

                                          Славно, что нет весла.

 

Она говорила

 

Она говорила: – Не бойся, лети ко мне.

Давно надоело воздух пустой царапать.

У сладкого слова «п р и к о с н о в е н и е»

Есть мягкий на ощупь,  неистощимый запах.

Узнай меня прежде, чем, высохнув на лету,

Я стану цепляться за день,  запоминая

Душистые травы, – они и теперь цветут, –

Но с ними другая  бабочка луговая.

 

Пусть милое солнце ласкает чешуйки крыл.

Какая же радость жизнь на дуде пиликать!

За каждым закатом другие живут миры.

А взгляды ласкает чудная голубика.

Прислушаться просто – криниц небольшой табун,

Сбегая, рождает неудержимость линий.

Она говорила, а я, закусив губу,

Ловил её шелест, путаясь в паутине.

 

Остановись

 

Остановись. Взгляни ему в глаза.

Бездомный ливень хрупок вознесеньем:

в зрачках, расширенных от куража –

трепещущий листок осенний.

 

Шагни вперёд, за глянцевую дверь,

где за порогом яблочного спаса

пастух новорождённых кораблей

раскручивает лимб компаса.

 

Лицом к нему больнее хлещет свет.

Чужих земель не обрести за медный.

Ты с каждой каплей кажешься в родстве.

Утихнет дождь... и ты уйдёшь последним.