Марина Марьяшина

Марина Марьяшина

Четвёртое измерение № 35 (455) от 11 декабря 2018 г.

Подборка: Обуздание времени

* * *

 

Под перегноем с подзолами прея, 

Лес представал бледно-розов.

Здесь вырастали мы в шаткое время,

Время отбросов. 

Пел нам осинник тревожные были,

И набегала дремота.

Здесь однотонную скуку мы пили ‒

Миг за три года.

Как изничтожиться ‒ выбери сам уж, 

Месяц висит, как ресница. 

Мальчикам ‒ спиться, а девочкам ‒ замуж, 

Плоти ‒ расплыться. 

Что тебе, золотко, сказы про нищих, 

Рубликом, камнем ли кинь в них. 

Сильные ставят на досках прогнивших

Отпрысков хилых.

Лица их, что дымовая завеса,

Офисный сканер, конвейер. 

А нагрешим ‒ к нам придут из собеса, 

И заговеем.

Скользкими пальцами ленту листая,

Дрябнуть, отращивать пузо. 

Стариться молча ‒ работа простая.

Тошно и пусто.

Так для чего же крещендо роялю

В ежеиюльскую стужу?

Как заклинанье шепчу, повторяю:

Вырасту, сдюжу. 

Травы встают из расплавленной меди,

Коей и дух протыкаем. 

Так темнота только избранных метит 

Бледным дыханьем.

 

* * *

 

Ляжешь поздно, глядь ‒ уже светло,

В синих ветках ветер поутих.

Город мой, раскольное село,

Тёмны лица, норов полудик.

Жар гребли, не разгибая спин, 

Выживали ‒ кто во что горазд. 

Будет славен погребальный пир,

Как чума, разгулен и горласт

Разноситься ворохом добра,

Откупаться дёшево весьма, 

С бабьим воем в темноту двора

Над квадратной темнотой письма.

А потом, как в бесконечном сне,

Исхудалый, вспененный, как чад,

Будет блеск фонарный на стене 

Ситцевыми мальвами качать.

Хочешь ‒ лги, крутись меж бездн двух,

Потому как ‒ суше и теплей.

Только мне не сносен спёртый дух 

Твердолобой истины твоей.

И ни покаяньем, ни виной 

Нас не расшевелит мозгоправ:

Вышли мы из речки нефтяной, 

Ракушки от кожи отодрав.

 

* * *

 

У Останкинской башни, как пешки, мы все на виду. 

Вётлы дышат на стёкла, но солнце к утру подожжёт нас.

По вечернему парку, как будто по водам иду. 

Кто укажет ‒ куда? И на что мне сия протяжённость.

Скользкий пластик фасадов к сетчаткам неслышно приник, 

Переливом затмил меня, сделал услужливой музой. 

Нет, чтоб выведать дно, отыскать заповедный родник ‒

Проще с ветреной глади сгрести проплывающий мусор,

А потом причитать, мол, благами Господь обделил.

За простой да кривляние всякий бывает прощаем.

Это кто-то другой протрезвонил всю жизнь, как дебил, 

Предаваясь хандре, нарезая круги по площадкам.

А у нас-то дела на мази, и везенье везде. 

Будет свет на обоях дрожать в забытье пятистенном,

И сойдутся счета, покоряясь полыни-звезде: 

Обуздание времени есть расставание с телом.

Рассказать захочу ‒ и в молчании слов не найду, 

Как дичает обходчик, и свет разрывает плафоны, 

И воздушные рельсы поют, серебря темноту, 

И гудит репродуктор: «Не стойте у края платформы…»

 

* * *

 

Мы баюкали крик, в стены комнаты вжатый,

Вышли в полуфинал. А пока

Кто-то рубит леса, и спускается в шахты, 

Убивает игрок игрока.

Как разгон самоката в тоннель коридора,

Ускользающий час проживу. 

Нам, смотревшим в зрачки чёрным псам Конан Дойла,

Остаётся блюсти тишину.

Вот и листья в карманах носи, вместо денег,

Вместо счастья ‒ схлопочешь по щам.

Не поют соловьи здесь. Не слышно нигде их

Трудно жить нараспашку. Прощай.

И покуда спина от сиденья не взмокла,

Трать листы. Нагрешил ‒ заговей.

Сотню лет шелестел бы шиповником в окна 

Дней июньских сквозной суховей.

Кто же я посреди обескровленных спящих?

Жалкий ворох тряпья на кону.

Есть такая игра. Называется «в ящик».

И не выиграть в ней никому.

 

Площадь Революции

 

Всё так же к небу золотится зелень 

И горн трубит средь птичьих воркований: 

Гаси потребность думать ‒ будешь целен 

В поту рабочем, рядом с наковальней.

Чтоб от жары июльской не сомлеть,

Спускаюсь в зев метро. Я стук, я мрамор. 

И статуи, отплёвывая медь, 

Не спи ‒ гудят. Не спи, не спи ‒ нельзя, мол:

Нас размололо поле трав и снов. 

Костями стать колосьям не сподручно.

Мы горький сплав расплавленных основ,

Горбаты, как последняя получка,

Мы здесь ещё. Мы здесь ещё, мы здесь

Кипим в пыли чужих фотоальбомов,

Пока ботинок отбивает взвесь 

И борова сменяет новый боров.

В сетчатках наших лун лились года 

Небесной бирюзой в земном провале,

И было нам светло в дыму, когда 

Снега насквозь шинели продували.

И плыл Харон по выжженной Кубани

Свечениями от иконостаса,

Как будто вечность бледными губами

В лоб целовала и просила сдаться.

 

* * *

 

В тёмном купе, от шизы в получасе, 

К Стиксу сплавляясь от Ибра,

Суммой оклада вымеривать счастье ‒ 

Это посредственно. Ибо

Смерть ‒ есть промышленность передовая:

Робят и чех, и валах, 

Ежесекундно себя предавая,

Душу сжимая в кулак.

Перемогая, не без интереса, 

Страх свой, взгляни же в него. 

И к пустоте предстоит притереться

Наглухо, стать сomme il faut.

Хлеба, который ни горек, ни сладок 

Не получив для баланды, 

Если б ни мыслей слоистый осадок, 

Господи, чем я была бы?

В мире, где вечна одна пантомима

Жизни и смерти правей... 

Господи, чем же мы станем, помимо

Точек на карте твоей?..

 

* * *

 

Этот мир так реален, что нет ему места в стихах.

Август высушил поле, но миловал тёрн до метели,

Будто ищет в потёмках кого-то, не сыщет никак,

Будто с рощицы в ров голоса грибников долетели,

И повеяло домом, уютом, забытым давно,

Так давно, что, запутавшись, тень открепилась от тела.

Ни сидеть у костра, ни смеяться тебе не дано:

Ты другого пошива, ты брак из чужого отдела.

Сумрак пахнет водой. Август жарок ещё потому, 

Что по водам сквозь тьму ему легче, чем плакать в пустыне,

А чтоб выйти на волю ‒ ныряй, и не ной «потону»,

И назад не смотри, не смотри... Потому что

и ты

не 

Настоящий уже,

если видишь не рай,

А двоичные коды, сверставшие вёрсты и травы. 

То ли в брод незнакомый войдешь, то ли в бред ‒ выбирай. 

Голод с холодом пусть предоставит Москва для оправы. 

Кто шагал в неизвестность, тот чуял непрочность старья: 

Спросит вечность ‒ чем жил? Не ответишь ни «в стол», ни изустно...

Ночью выгорел ельник. Вставала над полем заря, 

И над вечным покоем бродил по росе Заратустра.

 

* * *

 

Долго за мной ходил ты, шагал сквозь мреть.

Строг жестяной оклад: ни ржавья, ни скола. 

Только и знал ты, что на меня смотреть,

Будто утопленник ‒ в небо ‒ со дна морского.

По равнодушью с клерками лишь сравним,

Ты наблюдал одно ‒ то, что травы смяты.

Зная, что край мой ‒ темень, и что за ним ‒

Может, и есть всего-то, что отблеск смальты.

Разве поверишь, дурой какой была?

Хоть забирай ‒ под рученьки и к врачу.

С миром блестящих фантиков и бабла

Только и остаётся: сыграть вничью.

Сколько носило ‒ разве ж кому ‒ родня?

Хоть наизнанку вывернись ‒ ты ‒ никто.

Нужен был поезд: день отлепить от дня,

Как под копирку списанный, что и до.

Знаю, как тошно. Ферзю и главарю 

Любо смиренье в дрожи поджатых лапок.

Даже сейчас, когда я договорю,

Вздрогнешь во сне ты, и отвернёшься на бок...