Леонид
Поторак

10 января 2014 года

Фонарь не горит. В темноте начинается год,

Чья краткость рассчитана верно от древних колен до

Ещё не рождённых. Моргнёшь – и сочельник, и вот –

Вторая календа

Уже различима на следующем рубеже,

Где брезжит какая-то чуждая сердцу свобода,

С потерей гранича, и судьбы полны миражей

Вблизи поворота.

Рождественский дизель пропах кипятком и смолой.

Рокочущим стадом от тёмного хлева отчалив

Вагоны выходят, январь унося за собой;

Вагоны в печали.

Печаль их, конечно, светла, как и должно в пути.

Им снится, что чуда не будет, и нечто большое

Уже, вероятно, осталось за цифрой «один»

И запахом хвои.

Тогда, словно снова над крышами всходит трубач,

Январский глашатай, и миру обещаны знаки,

Выходят из полночи ангелы мелких удач,

Стоят в полумраке.

Август

Я не сдавался никому,

Помимо августа, пожалуй,

Когда распугивает тьму

Вечерний гром над гаражами,

Когда гроза рождает вдруг

Не застланную мглой полоску

И жёлтый свет, и тонкий круг

От чашки на столовых досках.

И вечером, и вообще –

Я в августе всё время вижу

Движенье тайное вещей,

В иные месяцы недвижных,

И жёлтый свет, и тонкий круг

От чашки на столе дощатом,

Как будто от тебя, мой друг,

Мне сообщаются закатом.

Как будто из иного дня,

Когда, не встретившись с тобою,

Я шёл, и с яблонь на меня

Сходило пламя золотое;

И оттого, что я горю,

Я так же тайно торжествую,

Как будто этим я дарю

Тебе, далёкой, жизнь иную.

Когда-нибудь в час труб и крыл

Воздастся, может быть, сполна мне

За то, что музыку любил

И вещи называл словами,

И, может быть, заметит внук,

Меня ворочая под лупой,

Тот жёлтый свет и тонкий круг

От чашки на дощечке грубой.

Но ты храни меня, храни,

Сама не ведая об этом,

За эти медленные дни

На медленном исходе лета,

За жёлтый свет и тонкий круг

От чашки на доске неровной.

Не выпускай меня из рук,

Мой ангел неправдоподобный!

* * *

Ах какие струны звучат низами

Как легко скрипач отдаёт поклон

Если кто когда и придёт за нами

Хорошо бы он

Чтоб ни гром ни каменное пожатье

А Сен-Санс и скрипки вода вода

Громче звук да веки плотнее сжать бы

И опять туда

Где ни разделений ни расстояний

Знай дыши и слушай лети лети

Мы подобны рыбам морским мы сами

Призраки сети

А иначе дождь середина мая

Огляди свой дом опусти глаза

Ни сети ни моря я тварь земная

Дольняя лоза

Все окно да книга экран да кофе

Рейсы да билеты и взор не прячь

Протирай очки да печатай строфы

Расскажи скрипач

Что в краю иной и высокой прозы

Где с лихвой твоей и моей вины

Мы судимы рондо каприччиозо

И ничем иным

* * *

В нашем доме нет огня

Ходят кони сквозь меня

На распахнутом балконе

Сплю с полночи до полдня

На балконе ходят кони

Лунным стременем звеня

Завтра встретимся с женой

Кто-то есть в ночи живой

В тёмных призраках растений

Ходят кони под луной

Завтра будет день осенний

День овсяный

день ржаной

Весенняя сказка

В синеву устремлена

Пенный ком несёт волна.

Разжигает светлый блик,

Наплывает шумным ливнем

Или женщиною в синем

К полынье несёт рушник.

И едва коснётся глади,

Следом, друг на друга глядя,

Моют белое белье

Сестры синие её.

А за ними ходят бури,

А за ними голубую

Парусину без следа

Рвут форштевнями суда.

И, вращенью шара верен,

Вслед за ними ходит берег:

Той же лёгкою волной

Подступает край земной.

А на нем дорог и крыш

Пёстрый ворох, шумный город,

Ряд больших домов, в котором

Есть один, где ты не спишь.

Шар плывёт в сияньи окон,

Всякий раз в чернила боком

Опускаясь; и волной

Заливает строй дневной

Птиц, троллейбусов и прочих;

Все что нужно этой ночью -

Спать под шорох дальних волн

Во вращенье мировом.

И повсюду в городах

Дремлют люди, но когда

Им приснится новый берег, -

Запирают крепче двери

До рассвета и впотьмах

Обогнать стремятся воды

На высоких самолётах,

На далёких поездах.

* * *

Всё утонет в радужном сиянье

День повержен дождь прошёл как год

В ноябре легко попробуй в мае

Я не знаю что произойдёт

Жизнь моя ты всюду всюду всюду

Оглянусь а всюду жизнь моя

Облака белеют как посуда

Как бельё сверкают тополя

Не во имя больше но во время

В небе проплывают облака

Спи жена не помня и не внемля

Ты не здесь слегка слегка слегка

И когда я выйду в тёмный вечер

Изморось дыханьем горяча

Небо надо мной не станет легче

Но прогнётся в области плеча

* * *

Затем октябрь и вписан в год,

Чтоб мыслью не пренебречь,

Что будет много плохих работ

И много хороших встреч.

И то луга с голубой росой,

То в огненной охре лес.

Но, в общем, когда-нибудь это всё… –

На то октябрь и есть.

Я на балконе. Над ним Борей.

Пахнет едва-едва

Горячей пылью от батарей

И скошенная трава.

И только низко над головой

Несётся звон комарья.

Лети, дорогой. Лети, дорогой.

Теперь это кровь твоя.

Интродукция

Я выхожу на балкон посмотреть на град.

Рамы скрипят.

Чёрную мельницу вертит вечерний гром.

Что-то изменится, чувствую всем нутром;

В какую ни лезь дыру,

Мы в узелке у грядущего, на ветру.

Это не буря несёт над землёй пыльцу,

Это ты подносишь меня к лицу,

Это лист, предчувствующий глаза.

Позади грозы небесная полоса,

Где золотистою коркой иной земли

Жёлтое слово высветится вдали.

Искоростень

Теперь хожу и мыслю, сам

Не свой, неясно мне

Зачем я раньше не писал

О голубях в огне.

Одиннадцать веков спустя

Не жаль ни тех, ни тех.

Но вы представьте, как летят

До обречённых стрех.

И не равно ли, чьим трудом

Да в радость чьим богам,

Когда есть голуби с трутом,

Привязанным к ногам.

* * *

Кода.

Кончается месяц июль,

Достойный вниманья поэта.

Ничто не случайно. Заглянешь за тюль, –

Идёт за приметой примета:

Шумит перекличка живого в лесу,

Горячий репейник трепещет,

Паук, между веток застыв на весу,

Плетёт необычные вещи;

Чайки с собаками делят эфир;

Трамвай голосит над рекою,

Играя за окнами наших квартир

Немыслимою синевою.

За всем этим следует что-то ещё,

Чего-то иного начало.

Вьются над битою алычой

Бабочки адмиралы;

К полудню жара заливает большой

Пустырь, где колеблется вереск.

За всем этим следует что-то ещё,

Какой-нибудь август, надеюсь.

И даже когда уберут алычу

С дорог специальные люди,

И я на удачной строке замолчу,

Там что-нибудь всё-таки будет,

Там что-то останется, Боже ты мой,

Творящий за месяцем месяц, –

Какая-то чёрточка у запятой,

Какой-нибудь август, надеюсь,

Какой-нибудь атом, лежащий в пыли,

Незримый, – останется рядом;

Он будет ничем и ни с кем неделим;

Спасибо; мне нравится атом.

И вот, начиная примерно с конца

Июля, до берега лета

По всем палисадникам пахнет пыльца

Ни с чем не сравнимого цвета,

В траве от неё тяжелеет пчела,

Пчелиную чувствует радость,

Вступая в расцвет своего ремесла, –

Тогда начинается август;

И будет трамвай проплывать над рекой,

Пестрящей утиною корью,

В пространстве, заполненном краской такой,

Подобранной в детстве для моря.

Ты думаешь, я всё не вытяну нить,

Слова волоча за словами,

Но это моё ремесло шевелит

Моими сухими губами:

Мой царь травяной, нам не вечно, звеня,

Тревожить горячие ульи, –

Ты кончишься, август мой, но и меня

Не сможешь оставить в июле;

И там оглядишься: иная близка

Пора; и пока мы как будто

Не знаем, – сентябрь основные войска

Подводит на наши редуты.

Туман; и собаки над жёлтой листвой;

И чайки с трамваями спорят

В пространстве, заполненном краской такой,

Подобранной в детстве для моря;

И мне остаётся не голос, но звон,

С которым, допустим, цикада

Прощается с летом; я счастлив, что он

Не может быть понят превратно;

Грячий репей или запах дождя

Из прошлого времени года,

Цветенье, цветенье, но, чуть погодя,

За всем этим следует кода,

За всем, мой немыслимый, этим и тем,

Неназванным, месяц мой, дай мне

Закончить, – не здесь ещё, август, но где

Уже не достанет дыханья,

Поскольку иначе не встретят конца

Слова, заполняя пустоты,

Здесь хватит,

держащий меня у лица, –

Ты знаешь,

Здесь хватит работы.

Никому ни о чем

Видно, Земля несвободна в своих правах,

Каждую ночь повторяет одно лишь это:

Меркнет полмира. С разницей в час или в два

Спят города, страны и части света.

В чьём-нибудь полушарии спят огни.

Спят лоскуты на карте, равняясь в цвете.

Я расскажу тебе об одном из них,

Кажется, больше не о чем, кроме этих

Улиц, полей и стен, площадей и сцен.

И обо всех углах их кирпичных судеб,

Уже отпечатанных на моем лице,

Я расскажу, как о великом чуде.

Я не любил, но готов полюбить поля.

Если кому и слышать о них – не мне ведь.

Слушай о том, как прекрасна моя земля,

Ты далеко достаточно, чтобы верить.

Если подумать, в каждом из городов

Мало разнятся стены и повороты.

Я их и сам сейчас полюбить готов,

Слушай о том, как смешно быть отсюда родом.

Как на одном из скольки-нибудь этажей,

В доме, где угораздило же родиться,

В доме, который никак не достроит Джек,

Я все живу и дружу с домовой синицей.

Как ни крути, сколько ни бей волна,

Сколь ни гони нас – вместе ль, поодиночке? -

Я человек, идущий из пункта А,

И не сменить вовек мне исходной точки.

Адрес рожденья – чей-нибудь, мой ли, твой,

Той ли, того, или обоих вместе -

Это навек навязанное родство

С контуром рек и чертежом созвездий.

…Что-то в палате небесных весов и мер,

Как в королевстве Датском, не ладит с миром.

Спит моя родина с маленькой буквы «р»,

Спрятавшись от голосов и шумов эфира.

В ссоре со всеми, включая саму себя,

В мире и в море, и где-нибудь в небе тоже,

В каждом осколке бедного бытия…

Вы с ней похожи. Просто вы с ней похожи.

И прочертив углом городской уют,

Дремлет в пыли и воробьином споре

Улица, так похожая на твою.

Что не твоя – уже небольшое горе.

Спят провода, и телефонный пульс

Замер на полдороге до адресата.

Я не звоню, не думаю и не снюсь,

Я сочиняю сказку о том, что рядом,

Том, что все пристальней смотрит в мое окно,

Это мой край, отчасти – моя забота.

Впрочем, ты спишь, и становится все равно,

Что там снаружи, и есть ли еще там что-то.

Спи. Чья-то родина – только одна из тем,

Чтобы продлить беседу. Но с каждым разом

Я все прочней в её попадаю плен.

Да будет твой сон с ней никак и ничем не связан.

Раннее лето, крадучись, на порог

Всходит и прячет мир на изгибах платья.

Эта земля не стоит твоих тревог.

Спит и она. Что же мне пожелать ей?

Можно понять, только глобус приблизь к глазам:

Это лишь часть того корабля, который

Нас потерял, да, впрочем, не выплыл сам.

Так и плывём во все стороны света и моря.

Я не один такой говорю ни с кем,

Все мы бежим с корабля и гребём без толку,

Каждый из нас привязан к своей доске,

Каждый из нас гражданин своего осколка.

Что еще ждать, если вся королевская рать

Нас не смогла собрать по частям и людям.

Так и не знаю, что же ей пожелать.

Может быть, стоит просто сказать «да будет…»?

* * *

Ночь нежна. У побережья вереск.

Vita brevis. Мы, конечно, ars.

Где-то Велес двигает на нерест

Племя звёзд, невидимых для нас;

Поздний катер с пристани бормочет;

В лавке крутят “Putting on the Ritz”.

Ночь ценна лишь способом воочью

Наблюдать отсутствие границ,

Из всего, что тянется и длится,

Оставляя части, а от них -

Джаз и лица, только джаз и лица,

С явным преимуществом вторых.

И тогда – из бесконечной сажи

Прочего – является тебе

Разум, порождающий пейзажи

С темным дубом, песней и т. д.

Пой мне, голос в записи нечёткой,

Радуги вращающийся срез,

Пой мне о безвременьи и чем-то

Также начинающимся с «без»,

Чтобы до утра успеть разгладить

Этот бред, полуночный угар.

Слушай: ночь нежна, как ars amandi.

И прими как данность, а не дар,

Нашу близость, давнюю, наверно,

К той, недосягаемой на вид,

Области, где чуть колеблем ветром

Парус, и мгновение стоит.

Очень серьёзно

А ночь наступает – черна как смородина

Чудна и торжественна

В клумбах шмели

И воздух от жара столь плотен что вроде бы

Не видно земли

Густеет над городом тёмное месиво

Деревья листвой шевелят

И сходит вода словно пальцы гермесовы

На панцирь сгоревшего здесь жигуля

И громче собак и взорвавшейся градины

Сирен всполошённых и ливня поверх

В обугленных недрах врубается радио

И ловит почти без помех

И голос звезды отдалённого выселка

Мне до рассвета поёт

О самой прекрасной о самой немыслимой

А я-то не верил

А вот…

* * *

Приходит ветер с реки. Зима

Проходит вторую треть.

Дома толпятся в ночи, дома

Не могут себя согреть.

И между нами, снега копя,

Ложится земная гладь,

И, просыпаясь, возле себя

Дыханья не услыхать.

И только где-то в квартире шесть,

Не торопясь ко сну,

Сосед до полночи лупит в жесть

И молится на луну.

Луна, качаясь в его борще,

Подумает: нет суда

Над нашей тоскою, и вообще,

И светится, как слюда.

И кружит ветер, и суета

Овладевает мной;

Но нет суда, и идут сюда

Суда от земли иной,

И как покажутся нам мелки

Наш невод и наш улов,

А что мы все – черепки, долги

Вблизи их крутых бортов.

В размахе их серебристых крыл

И в окнах их голубых.

И мнится каждому: прежде был

Он также одним из них,

Летел, плевал себе в облака,

Строку повторял одну,

Что расстоянья смешны, пока

Мы видим одну луну.

А может, стоит именно так

Сойти со своей оси:

На всем, что прежде имел, кулак

Разжать и поднять шасси,

И чтобы уже никогда ко дну,

В такую же ночь и тишь,

Где я бы выл на свою луну,

Но ты на свою молчишь.

Простое

Здесь такая синева

Хоть представь на миг

Что несёт меня трамвай

Мимо глаз твоих

И не так уж велика

У меня беда

Но проснусь и Боже как

Я попал сюда

Только бабочкой в окне

Лодочкой в горсти

Тот мотив который не

Воспроизвести

Сверху вниз

Не правда ль, было иногда,

Что в час после заката

Мы слышим, как летит Земля,

Гонимая куда-то.

И если ночью мысль вольна

Расстаться со стенами,

Пусть нас несёт она туда,

Где лайнер спит в тумане,

Где пассажиры стаей птиц

Глядят, как светлый остов

Материков уходит вниз,

Сворачиваясь в звезды,

И все, кто есть внизу, кто ждёт,

Порой того не зная,

Ведут сквозь бездну самолёт

Пунктиром ожиданья.

И есть одна, не все ль равно

Кто именно, которой

Доверен воздух, ночь, окно

И ровный гул мотора.

А впрочем, верно, не одна.

Она подобна прочим,

Мы не знакомы с ней, она

Лишь единица ночи,

Глядит, как меркнет ряд огней,

И тьма в окне все шире,

И твёрдо знает – дело в ней,

Одной не спящей в мире.

Старинная песенка

А что теперь? теперь Бог весть.

Я раздаю всему помалу.

По слогу нам на вальс и лес,

По слову ветру и каналу.

О нет, Борей необорим,

Не удержать ладонь в ладони;

Но если так, то отчего не

Стоять, как дерево, под ним.

Пускай летит моя листва,

Вперёд меня бесцельно гибнет,

Но там, где кончатся слова,

Виденье странное возникнет;

И в нём надежда, что не зря

Заглядываю в небеса я,

Над пропастию повисая

И с пропастию говоря.

Строфы

Как ни несло ни било

Только в один из дней

Станут белей белила

Голуби голубей

Выгляну ли увижу

В лужах скользят рябя

Вишня антенна крыша

Похожие на тебя

Радугами мигая

Движутся по воде

Мне мол печаль какая

Что ты сейчас и где

Тем и спокойней тем и

Легче в такие дни

Думается что все мы

Все-таки не одни

Что вот ещё полслова

Полвыдоха полбеды

Смотришь а у любого

Есть непременно ты

Кухня и подоконник

В жёлтых таких лучах

И блюдце в твоих ладонях

Светится как свеча

Или сверкнувши мылом

Выскользнет из руки

Белое как белила

Круглое как круги

Хоть голубем

ты все еще спишь рассыпается снег

а нечто вершится над нами

и вдруг совершается голубь в окне

и веник еловый в стакане

над крышами носит большую пургу

окно дребезжит на ветру и

мне снится что в этом счастливом кругу

меня распластает витрувий

и господи как же мы станем ясны

каким же наполнятся светом

все лампочки мира все ёлки и мы

и в тучах плывущая эта

то злая фигня то святая звезда

сродни близнецам да плеядам

которая нас возвращает сюда

хоть голубем хоть снегопадом

* * *

В час шума синих душ у лампы И батарей, Язык мой, верный хитрый раб мой, Меня согрей. Ещё морочат слух машины, А из-под рук Уже стремится марш мышиный Согласных букв. Стоят в неярком ореоле Вдали дома, Заставленные антресоли, Тома, тома; Что назовёшь, то понапрасну Пройдёт, но так Мне ад рассказанный и ясный – Уже не враг. Мираж изменчивый экрана В стекле зажат, И стад небесных караваны За ним дрожат. Мерцают огненною кромкой Вослед луне, Как чей-то оттиск в жизни тонкой, Доступный мне.

* * *

1

А там и снег мой ангел там и снег Сойдёт на карамельный лак трамваев И затемно из дома выходя Мы зашуршим пакетами цветными А там ещё немного И к нам по телефонной купине Друзей перенесутся голоса

2

Подует ветер комната моя Повиснет точно маятник во мраке Ах любовь Воистину мы все твои дрова

* * *

…Но эти строки Я даже не тебе пишу, а другу (И мужу твоему), и, написав, Оставлю их навек в черновике, Я их сказал (в том цель моя и есть), Теперь они на полке проведут Чуть больше часа, в мир крича собою О славе нетускнеющей твоей, Потом они сойдут в мою ладонь, И вслед за тем – Для верности, во всех её значеньях, – Исчезнут.

* * *

тогда мой друг прошу заметить ковровый шумный кочевой короткий дождь идёт на свете не надо делать ничего холодным яблоком прокатит листвою мокрой прошуршит и всё и ничего не хватит а надо будет дальше жить и дальше жить и видеть вечер как той поры отсвет земной когда янтарь любимой речи над нами смежится с тобой пока бежит по нашим окнам благословенное тепло пошли на что-нибудь посмотрим пошли пока нас не смело

Ненаписанное

1

Давным-давно известно: Когда напишешь текст, Останется от бездны Лишь пара общих мест.

2

А вспомнится не горесть, – Платки да конфетти. Сквозь мой бессильный голос Ты, музыка, лети. О, скольких слов могила – Тара-рара-рара. Пусть всё, что с нами было, Размоет это мыло До самого ядра. Всё было очень ясно, Хотя не решено, И оттого прекрасно, И страшно оттого. И самым краем слуха Я слышал до утра, Как мне шептали в ухо: Тара-рара-рара. Могли смести как муху, Убить как комара, Но мне шептали в ухо: Тара-рара-рара.

Декабрист

Идёт вечерняя заря. Неярко дом горит, как сон в начале декабря, весь инеем покрыт. Смолк до весны в деревьях сок, не слышен голос птиц, а на окне моём росток пускает декабрист. Его сиреневая ветвь не клонится пока. Он тянется куда-то вверх: туда, где облака. И говорят ему огни, горящие вдали: он происходит из страны, где все как он росли. Они крутили бигуди, чинили свой наряд, глухой Сибири посреди растили декабрят, на ёлку шили кружева, встречались вдруг в метро. Но оглянись – и жизнь прошла. Моргни – и нет её. И ныне он весь день глядит, прищурившись, в пургу: там Поля Анненкова мчит на розвальнях в снегу. Выходит Пестель на паркет; вся в отсветах стена; нехорошо на шею свет ложится от окна. Иных уже окутал мрак, застыли, все под стать, и кто из них твой друг, кто враг – теперь не разобрать. И как в трепещущей Неве дробится строй оград, так отражения ветвей в шарах весь день стоят. Меж тем я грею на плите для кофе молока, и что мне эти, что мне те – всё как издалека. В окне соседей голоса и санные пути, за самолётом полоса закатная летит из-за деревьев на восток. День краткий вышел весь. И я не помню про росток, но он, конечно, здесь. Как бы движенье за плечом – кармин и бирюза. И шепчет он о том, о чём не шёпотом нельзя: «Вот-вот окончен будет год; огни по всем домам. Но чуда малого приход ещё обещан нам. В пустых глазах из-под любви останется душа; и кто-то встанет за дверьми, пакетами шурша. Трамвай воскликнет «динь-динь-динь», спеша к себе домой. И, может быть, в чужой груди родится голос мой. И, может быть, он скажет звук, гостя в губах чужих; и если не услышит друг, – хоть воздух задрожит. А большего не нужно мне; гляди – где я, где вы. Декабрь спустя немного дней не сносит головы. И выйдет счёт адвентным дням; снег выпадет опять; и что-то будет у меня, что вам не увидать». Вот так он шепчет в синеве смеркающихся штор. А рядом кактус на окне и вялый помидор. Виновник чьей-нибудь беды, поэт, чудак, трепло, – но мне налить ему воды отнюдь не западло. Быть может, утром голубым иного декабря однажды так же кем я был не спросят у меня. Расти, пришелец из краёв, которых больше нет. И гасит трубку Муравьёв, и Лунин гасит свет. Стихает троек звонкий бег; лучины не горят. И всё не более, чем снег в начале декабря. И всё сливается в одно, слипаются огни; мы вместе смотрим за окно в мерцающие дни. Вот-вот в глазах разгонит дым зажёгшийся фонарь. Проходит всё, но вслед за ним январь, январь, январь.

Поэма глубокой ночи

В кухне темно и туманно за окнами. Медленно сходит с меня немота. Вышел выпить воды, Спотыкаясь о вещи, вернулся, И вот Душа, как тать, выходит На скудный промысел ночной. Там крошку, тут минуту на лету, Как стрекозу, Обезьяньей лапой Поймает. Полночь листьями дрожит, Трамваи проплывают в лунных пятнах, Звенят во тьме чудесные устройства: «…и если нас не призовёт планида, …губя… Алло? Не видно Совсем тебя». Прошёл и канул дальше в жизнь свою. Жена сопит, и пёс мне в ногу дышит. (Стена уходит в бездну потолка, По шторам проезжает Случайный свет). Я не много пишу о них, главным образом потому, что считаю – Это они пишут Мной. И говорить о том, Что поэты – чего-то там проводники, – это такая чушь, Редкостная пошлость; В конце концов, Не позорьте ангелов. Это всё наше; наше. Так что я заявляю, и могу повторить, если вспомню: Эти стихи Написаны Моей женой И собакой, Пока они спали. Это касается вообще всего, И я прошу это учитывать. Пока меня день подъедает с краёв, Я почти не думаю, Что под вещами Таинственных жизней миры, Создания, невидимые глазу, От коих нет ни пользы, ни вреда; А нынче поглядишь на вещи целокупно: Как хороши они. По правде-то говоря, Лишь то я умею прекрасным назвать, Что мне бесполезно. Что, как возглас из жизни иной, Проносится мимо, Ко мне и всему, что бывает со мной, Едва применимо. Как те микробы в вечной суете И трепетный полёт мышей крылатых, И языки народов небольших, И камни из далёких экспедиций, В музее забывающие дом, Привыкшие к ладоням любопытным, И давних обитателей земли Бессмысленные спорные скелеты. …Очарован непричастным прошлым. Но вот я в прошлом больше, чем на треть. …Беги, беги, паркет воспоминанья. Студенческий оркестр на ладони, Где крошечные движутся фигуры, Где парят золотые Кровяные тельца, Где Повязаны книги Шерстяной бечевой, Где могли бы, могли бы – Не могли ничего. Где – любила, боролась, но – Весна уже вся, Там бездонная пропасть Неслучившегося. Самолёт. Подоконник в росе. Над городом россыпь Небесных голубых и белых Передвижных госпиталей. Шум радио: лакуны, пересвисты. Вот-вот промчится что-то из резины И табака, и краски жёлтой – Наверняка из детства. Сейчас такого Не делают. Так и поймёшь, что спишь. Оно мигнёт оранжевыми глазами И скроется, дымя, А ты стоишь, Нет, я стою На остановке Огромной, жаркой, пыльной, А может быть, и на мосту, Над поездами зелёными и голубыми, А может быть, перед холмом и лесом, Всё это не запомнится, Но ведь так Можно сказать о чём угодно. Ливень шумит. Будет день весёлый, воскресный. Время, замри или не замирай.