Геннадий
Антонов

...20 кун...

Звонарщик бодр, предзимью вопреки. Взмывает ввысь мелодия простая колоколов, тревожа птичьи стаи, что собрались в излучине реки. Им скоро в лёт над плоскостью земли. Далёк их путь на юг в страну чужую. Тревожен звон и мне, листом дрожу я: смогу ли грех свой тайный отмолить? Мне серебро весь город нёс, как дар: прими, сынок, для меди колокольной. Поверье: в медь монет подсыпать коли, то станет звон малиновым тогда. Не зазвонят, боюсь, колокола! Народ, подбрось ещё сребришка малость!- я так взывал, пока в мошне не стало монет на вес - как гривна пополам. Отца - в полдня скосила сука-смерть. Но он успел шепнуть отливки тайну: лей - в глинозём с реки под Аристанью, в шихте лишь только - олово да медь. Нечистых в ту годину принесло. Народу в стан немало поугнали. В полоне их - моя невеста Галя. И выкуп назван - в двадцать кун числом. А был я зван продолжить тятин труд - колокола отлить для колокольни. Народ честной дурить - до жути больно. Но взяться где на выкуп серебру? Малинов звон. Но совесть так болит! Подвёл отца - с народом был нечестен. Шурша листвой, идём мы в храм с невестой. Победоносец строг. И ждёт молитв...

...а после...

поток перегретых тобою букв роился как сотня пчёл так жалил что мозг мой ушёл в ребут меня не спросив причём за чёрным экраном пришлось глотать настой тишины двойной сквозь темень дошло ты в реале там - одна со своей войной а вскорости брызгами на холсте в равелевом болеро пошли проявляться слова из тех что просятся на перо их словно сироп из-под тли алкать пьянея уйдя из тьмы начнут - чтобы вместе под облака - две божьи коровки - мы

...героям вчерашних битв...

июнь всё пространство накрыл собой и будто тревоги нет и словно полки не идут на бой в предутренней тишине пусть враг потеряет убитым счёт а мы не заметим трат богами заочно любой прощён за праведный бой с утра расплавленной медью зовёт горнист колоннами лечь в полях смешались в атаке и верх и низ и в небо ушла земля взметаются души - где свет так бел где каждому рай открыт * * * а в поле недвижны – сто тысяч тел и мельниц полста без крыл…

ДееНепричастное

Я – купцом-инородцем, привёзшим чужбинный товар,

постоянно гадающим: «Столько ли? Так ли? А сдюжу ли?» –

отдаю тебе в розницу, оптом – по капле, по дюжине

самому непонятные, в звучной облатке, слова.

Зная, что не поверишь, и сам в это веря с трудом,

всё пытаюсь свести несводимые щупальца доводов,

удлиняя на эры немыслимо долгие проводы.

Даже лишние слёзы с ресниц осыпаются льдом.

Словно два каторжанина, терпящих дальний этап,

мы на время пути кандалами едиными связаны –

обожай, ненавидь, привыкай – вы с напарником разные,

будто аверс и реверс, да только един ваш пятак.

Перекручены ночи, бессонниц тягучих не счесть,

ведь не вытравить с корнем рефлексы подкорочно-дерзкие –

(как не вытравил Никон крещение тела двуперстое)

чуять ласковость кожи твоей на затёкшем плече.

Постою, затянусь, поделюсь с местным ветром дымком –

сизой птицей сольётся он с далями ультрамаринными

(в этих далях есть то, что ни разу не обговорили мы),

и пойду, унося нераспроданный свой лексикон...

...дом у дороги...

дом у шоссе так коряв и крив словно он пьющий леший в челюстях окон побитых крик вылететь не сумевший страшен забора щербатый рот полный чертополоха лик тишины по-библейски строг впору рыдать оглохнув помня о мире что был красив глядя назад в полвека есть лишь картинки таких россий в памяти человеков где заполошно кипела жизнь и на полях и в люльках где в небесах голубых стрижи где сенокос июльский кадры из жизни засыпал снег только вот у дороги маются в сером извечном сне сонмища изб убогих дом перекошенный хмур и сед ловит дырявой крышей будто бы ртом как пацан-сосед с крон переросших вишни

...извечное...

Городок мой - ностальгическая веха. Я живу уже не в нём, давно уехал. Заросли чертополохом огороды, и не лают вслед собаки без породы. За сараи, на троих соображая, пить портвейн не ходят больше горожане. У ДК обвисли выцвевшие флаги. ...я иду с бидоном полным из сельмага, три кулька бумажных в бежевой авоське. Прёт устало лошадь Майка груз в повозке. Выпиваю трёхкопеешного квасу. На афише Жаров в роли брата Вассы. Палисадник прячет выводок кошачий, на него я ежедневно мелочь трачу - изчезает ливер, будто не бывало. Тянет сыростью извечной из подвала. Дядя Коля, как всегда, бранит Динамо. А в подъезде пахнет луком и блинами, подгорела чья-то гречневая каша. Дверь - второй этаж, в углу направо - наша. За наличником нащупать ключ искомый... ...но подъезд уже как будто не знаком мне... ...на полу кульки с авоськой вместе тонут - Млечный Путь их поглощает из бидона...

...мне весь период нехорош...

Противный ветер рвёт листву. Деревья - с прожелтью. Вновь скажет осень: существуй, ведь лето прожил ты. Хоть и готов принять обряд такого случая, я, начиная с сентября, до снега мучаюсь. Мне весь период нехорош - в нём нежить рыжих тайн, всё время чувство похорон. Как можно выжить там? И мру, и мру, когда дожди ночами длинными, когда на юг ведут вожди крылатых клиньями. Какой там, к бабушке, багрец, когда всё плеснево? Я б «наше всё» в лицо огрел за эти песни вот. И ведь не скроешься никак - везде зафлажен я - и посреди березняка, и в джунглях башенных. Вот и приходится идти сквозь осень спячечно под листопадовый мотив, посколь не спрячешься. Недуг мой многим по родству - бредущих цепь густа. * * * Колючий ветер рвёт листву на склоне августа...

...казалось бы...

Казалось бы, прочный - разорван круг, и темень вовнутрь течёт. Слепые шаги и посредство рук навряд ли пойдут в зачёт - изодран в потёмках узор тенёт, что сам же и ткал, и плёл. Так долго вязальную вахту нёс, что стал, как опавший клён. И заледенела травы постель, в которой уснуть не смог, испивши у камня сосуд страстей покрепче вина из смокв. К рассвету обида уйдёт в закат, не переродившись в гнев. Возникнут молитвы на языках, каких и в помине нет. Замкнулся, привиделось, рваный круг. Но всходят иной раз дни, когда вопреки здравым мыслям вдруг, толпа возопит: распни!

Не пишу я о войне

Не пишу я о войне.

И  не спрашивай.

Что хорошего-то в ней? –

Морда страшная –

в язвах.

Копоть.

Страшный зуд –

вошки с блохами –

тело пробуют на зуб.

И просохнут ли

сапоги –

четвёртый день

глины месиво.

Лихорадка от дождей –

осень, бес её...

Хруст песка в попытке грызть

хлеб с горчиною.

Перемешан дух махры

с мертвечиною.

В струпьях правое плечо.

Водка кончилась.

Не заманишь калачом,

даже пончиком,

о войне писать чтоб, верь.

Крайне мерзостный

белый тоненький конверт:

«...муж Ваш без вести...»

Вой, сползанье по стене

по некрашеной...

Не пишу я о войне.

Очень страшно мне...

...нарисуй...

Понимаю. Не напишешь. Совсем. Я тебе - как третья ось колесу или горец почечуйный в овсе. Не пиши! Хоть что, хоть как - нарисуй! Напомадь на амальгаме козла! Вытри пыль фигурно с полок хоть раз. Шарф спартаковский - да в синьку со зла! Фейс на фотке мой испорти с утра. Сбей росу в узор - лугов посреди. Взборозди дорожек водных веслом. На прибрежной полосе наследи. Накорябай в мокрой глине число - дней от вылета меня за порог. Мелом белым тисни стоп-полосу, и сотри её себе поперёк. Все рисунки в файл архивный стасуй, неохоте встречь - ты почтой их кинь, хоть бутылочной, на волю Наяд. Я твоё узнаю в сотне стихий! ... ...даже если адресат и не я...

...несложение...

Сидя на лавочке возле аллеи, гордый, что завершил на сегодня кошмар пробежек, я углядел: из травы показавши морду, столбиком встал хомячок - черноглаз и бежев. Бусины глаз на меня с интересом пяля, тельцем слегка потянувшись ко мне навстречу, юркий агент, может, Малдер, а может, Скалли, думал-гадал: не найдётся ль у парня гречки? Видя, что я не делюсь ни овсом, ни рожью, маленький зверь, позабыв о еде, умылся. Выплыло: в нас есть в ничейности некой схожесть. Думаю, он те же самые нянчил мысли. Ясно, что в чьей-то квартире малыш встревожен: в парке вчера убежал от него питомец. Пара дождин холодком уколола кожу, так же, как мысль: не готов я к питомцу в доме. Ветер взлохматил траву и хомячью шёрстку. Схлопнулся в чёрных глазах грызуновый космос. Дождь зачастил, и зверёк за ограду порскнул. Мне убегать от дождя оказалось поздно. Этот сюжет не несёт никакой нагрузки. Птичий - не сдаст по-шпионски своих расценок. Утром промок. И от встречи немного грустно. * * * Снова бегу, а в карманах две горсти семок...

...ну а потом...

Не стой, садись, уже налит стопарь под первый тост за новый листопад, что осеняет мирное начало дороги без разгрузки и погон. Пей, раз не смог сожрать тебя погост, а ты, солдат, вернулся и причалил. Отдай (не жмись!) неделю на пропой. Но не мечтай, не ринутся толпой друзья за стол. Иных уже не стало. Повспоминай, как лихо пел-плясал, как до утра блудили вы в лесах с одной из волооких дев-весталок. Ну а потом, расхристанный в дрова, недельный чёс загула обрывай. И пусть вовсю натура-тварь ру(ы)гает, стремглав ныряй в одну из местных бань, там отдери тревогу и набат. И в мир иди. Как прежде. Без регалий.

Осень. Лист. Вальс-экспромт

Этот мотив будто корни пустил,

врос.

Мучает утром, спать не даёт в ночи.

И, изогнувшись, дразнит, казнит вопрос:

что же за веха звуки вовсю сочит?

Память ломает ногти,

но нет,

слаб

истый порыв разрыхлить забытья грунт,

чтобы воткнуть в него с силой маяк-флаг,

мол, и не давит теперь этих нот груз.

Я,

как в степи не сберёгший коня, скиф,

или колдун, потерявший вчера дар,

от безнадёги сметаной уже скис.

Вдруг осенило.

Да вот оно!

Вот!

Да!

Гвалт предполётный как плети с ветлы вис.

Тяжесть небесная жаждала струй-свай.

Верхний сосед снова пьян:

из окна – Лист.

Вычленен как бы экспромтом из струн вальс.

Старым роялем фальшивил сентябрь нам:

раз отболело, то всё, что не боль – в Стикс.

И напророчил: минуту спустя,

над

стылым двором

вальс-экспромт,

уходя,

стих.

Коршуном ветер гонял желтизну крон,

строил из листьев за этажом этаж

дома,

в который осень втащила трон,

царским указом оформив

разрыв

наш...

...под утро шагнёшь однажды...

вот выткался август из новых нот да только грустны слова про то что у лета завял венок из старых хмельных лаванд и песенка эта из века в век дымами в садах горчит уходят тепло из земных каверн и звёзды с ночной парчи вползает лазутчиком жёлтый зверь чтоб желчь свою в зелень влить * * * под утро однажды шагнёшь за дверь * * * и ты уже в осень влип...

...поди...

Пожалуйста, посеверней повей, привольный ветер. Жарко в голове. Она, шальная, требует прохлады. И нет с дурною никакого сладу. Взорвал ольшанник трелью соловей. Я этот случай сам себе соткал. Моя натура едка и прытка. А я навроде капитана Немо. Лежу в траве и злюсь на небо немо. Я не сумел объехать грудь катка. Упрятал сталь обломков мой живот. Я здесь пока. Я - вот он. Вот же. Вот! Хоть жарко в голове, но ноги стынут. Ведь было на шоссе совсем пустынно, как ночью на площадке биржевой. По этой трассе сотню раз водил я свой «крузак» с друзьями и один. Пытаюсь за травинки ухватиться. Они на ощупь словно перья птицы. Но это перья ангела, поди...

...пока невмочь...

писать пока невмочь предельно строг я с неких пор к рядам своих созвучий подснежный хруст валежных мёртвых сучьев глумливо стал вплетаться в звуки строк зачем мне хворост нет уже печей в домах осовремененной столицы вот только запах дыма часто снится и не искоренить его ничем усталость груз подвесила к плечам а топорище помнят руки помнят порой такое преподносит сон мне а в послевкусье светлая печаль накатывает видом на пруды закованные в лёд где над бульваром повисли ноты тихой песни старой в ней призрак сна и яблоневый дым под скрип коньков увязывает трошин а строк своих наверно я не брошу вот только где бы взять живой воды

Постполётное

Город успокоенный и вымытый.

Дождь звенел, как мелочь у менял.

Звоном растревожен я, но вынуто

будто что живое из меня.

Губы затекли новокаиново,

их кусаю в кровь, не чуя боль.

Видимо, до крайности наивными

были мы полвечности с тобой.

На лету соприкоснувшись крыльями,

приняли за искры ты и я

блики, преломляемые пылью, на

глянце кожи книги бытия.

Мы прочесть тогда не удосужились

строки, занесённые в скрижаль,

где не соотносят нас как суженых –

как мороз не вяжется к стрижам.

Небо снова с мокрыми ресницами –

бенефис сегодня у дождя.

Не могло в то время и присниться нам –

мимолётность тяги переждать.

Нам обиды шлют десятки пеленгов.

Бьют слова колючие под дых...

Слушай, доживём до понедельника?..

...И, быть может, даже до среды...

Предзимье. Реквием

Заледенела листва сухая.

Конец предзимья всегда отчаян –

как цвета дёгтя полкружки чая

под лай овчарок и вертухаев...

В дыму сознанья – скрипенье дровен

о снег, прошедший чистилищ горны.

Мечты о свете в приюте горнем

в процессе смены нетрезвой крови...

Височный дятел натрудит жилы,

пытаясь в череп вдолбить себя же...

Накроет землю пером лебяжьим,

пером холодным и жданно-лживым...

Предутренность

Вложив монетку в ладонь печали,

ночная птица, отпев, стихает.

Отдаст швартовы

рука сухая

вселенской скорби,

и ночь отчалит.

Пройдётся красным по глади кровель

арбузно-свежий востока ломтик.

Проснутся окна.

Зевотно.

Ломко.

Прохожий первый насупит брови.

Ещё не люди, а миражи мы.

Стать кровью, плотью нас день обяжет.

Ну, а пока что, забыв себя же,

живём в себе же, собой и живы...

При попытке вздохнуть

Не узнать – невозможно, сдержавшись, лишь молча кивну,

так как чувствую – жалят полдюжины взглядов мне спину,

полагаю, прожжён ими буду я до сердцевины,

если панцирь защитный пропустит кого-нибудь внутрь.

Понимаю, предание вовсе ещё не старо,

и струится оно, как вчерашние воды вдоль грота,

марианскую впадину вылизав в донной породе,

и заставив запазушный камень казаться горой.

Та же гордая шея в объятиях жемчуга бус,

и в сентябрьских глазах синь небес васильковая та же,

при попытке вздохнуть – мне, как будто испачканный сажей,

чёртик памяти выдал, что губы клубничны на вкус.

Не дописана старой новеллы вторая глава,

по страницам размазана слёзно текущая тушь, и

мотылёк вечеров меж листами засох – он удушен

миндалём цианидным в беззолоторудных словах.

Я стою на перроне, и, глядя в просроченность виз,

понимаю – с такими не впустят в курьерский ли, в скорый,

что везут за границу фатального, в утренний город,

над которым фиалковый запах желаний завис...

Среднестатистическое

Он где-то как-то проживал,

чего-то ел, любил кого-то –

дарил цветы и кружева,

и мылся в бане по субботам.

Он заливал, порой, тоску,

а иногда порол горячку.

Знавал и Дам, и потаскух,

и «москвошвею», и «версаче».

Мял хвост удаче, падал вниз,

выл на луну и пел осанну,

лечил ангину и мениск,

читал Басё и Мопассана.

Бывал в Париже и в Перми,

был на Бродвее и в «Ленкоме».

Однажды,

днём,

нелепо,

вмиг,

на полушаге,

взял и помер...

Стихи без морали

Отстала птица, зовам вопреки,

и голос клина медленно растаял.

Канва сюжета лапотно проста, и –

узор не гладью – вкрест, да от руки...

Прожить одной всю зиму – не крюшон,

а самогон, с какого глотка сохнет.

Кричать бы ей на птичьем громко: «Ох! Нет!», –

да только к зобу крик не подошёл...

Отмёрзнут крылья, вмёрзнет в тело боль,

загонит голод мысль живую в угол...

…

Случалось многим выть сильней белуги

лишь для того,

чтоб только

быть

собой...

Стихонесмешение

Слова не рождались в моём мозгу,

а будто текли с небес.

И лопалась кожа усталых губ,

шептавших стихи тебе.

Я самонадеян и даже смел,

но самонадеян – сверх.

Стихи у тебя вызывали смех,

и смех был похож на смерть.

Запнувшись, дыхание сбил стихам,

собою закрыл им свет.

Надеялся – станет поток стихать,

подобно ночной листве.

На миг я смятению волю дал.

Строфа за строфой полёг

мой стих, разучившийся вмиг летать.

...Так – смехом убит полёт...

Тезисы

ночь распороть, нутро её вдрызг расхристывать;

крови ночной налить на пороге дня;

штурмом пойти, осадой, и снова приступом;

бросить в огонь, поднять, отнять у огня;

яду смешать с шампанским;

на месяц соло выть –

песню замёрзшую пьяной удалью греть;

взять, и простив, отсечь повинные головы;

не отпустить отмоленный утром грех;

дрожи в лицо крикнуть: отнюдь я не тварь её;

вновь растопить движением рук ледник;

пряные сутки пить, как ведьмино варево;

мелом закрасить раны;

и склеить нимб...

Тень уходящая

День уходящий сумерки напряг;

залив в себя тоски зелёной вермут –

бесчестит солнце.

В горести безмерной –

оно безвольно прячется за кряж.

И ряд теней, что вечером бледны,

растёкся сплошь, заполнив всё собою –

и дно ручья, от света днём рябое,

и цепь каменьев, и седой ледник.

Огонь костра в неистовстве своём

бросает свет на трещины в оскале.

Боясь огня, стихает пир шакалий,

и ночь сползает с гор в один приём.

Зависла тишь. Луны кошачий глаз

полночным вором вылез на вершины

и будто жаждет зреть, как завершим мы

немой пожар, не выгорев дотла.

Черствеет хлеб, не мил рубин вина,

гнетущий лёд вгрызается в ладони,

полузабытых строк бесстыжий дольник

звучит внутри. До дольника ли нам?

Стихи сейчас – немыслимая блажь.

Горбатый ритм изматывает мерно,

не возбуждая, словно бром в кавернах,

и пластилином вытеснен булат.

В долине спит продрогшее село,

былое с нами там – уже остыло,

как в кружке чай.

Саднит, что было силы

об острый взгляд задетое крыло...

...ты множишь...

из старого города, пусть он и раем был, уедешь, себя убеждая, что новый - лаков. но от пустоты безуютной случится плакать, исторгнув рывком из-за пазухи рой обид. покаяться? нет! в заполуночье и сплеча сбежишь, упреждая десяток вопросов в спину. но как нелегалы - в багаж проберутся: сплин и клешни ностальгии, а так же тоска-печаль. ты множишь на вязь городов эту суку-жизнь, берёшь производную - скорость измен тобою. шальной интеграл сублимирует сумму в бой, и - ступай-ка на ринг, да попробуй там удержись. шпагат бытия - не тянучий аптечный жгут, суровая нить потеряет однажды прочность. ты вроде бы пить совершенно пока не хочешь, но если захочешь - с водою тебя не ждут. пора поменять бы на «си» неживой «фортран», а ты заскоруз и менять ничего не прочишь. приспичит смертельная жажда однажды ночью, да в парке - иссох так прельстивший тебя фонтан...

...чей...

этот город в стоп-лист занесён много лет назад был я твёрд и гранитно- корунден хоть гвозди гни но однажды себе вопреки я воздвиг вокзал вскоре поезд размазал по ночи свои огни струны нервов сегодня минор выдают весь день ну а сердце себя повело как заправский брут мне мерещится пристальный взгляд твой теперь везде как шагнул на перрон - прорвалось стопятьсот запруд по-над городом старым знакомый мотив парит умножает сопрано огней золотых число и висит перекрашенный в пурпур ультрамарин над обидой вмороженной в лёд из ненужных слов заливает низины холодной воды ручей тая лёд вымывает из памяти зла тоннаж ты увидишь в потоке кораблик и спросишь чей я боясь испугать тебя тихо шепну он наш