Елена
Ступак

А город в это время...

Мир сузился до вешалки в театре,

до петельки на стареньком плаще,

затерянном меж сношенных вещей,

под номерком. До первого антракта

две сцены и печальный эпизод,

в котором героиня на распутье.

Тревожным сном окутанное утро,

последняя минута – хор поёт.

Мир держится на тонком волоске,

цепляется отчаянно за воздух –

натужны неестественные позы,

расшатаны подмостки, и аскет

осунулся, но всё ещё идёт –

в труху истёрт его дорожный посох

земною накренившеюся осью,

что ангелы смеются: «Бедный Лот,

твой плащик обветшал, печален взор,

неясны очертанья перспективы,

мечты так иллюзорны и наивны…»

Конец второго акта – снова хор.

В антракте разодетая толпа

берёт буфет, как те матросы Зимний.

«Как звали героиню – ну же… имя?»

А город в это время мирно спал.

И мир глазел по-прежнему в экран,

попкорном заедая виски с колой, –

шёл кастинг и расписывали роли,

меж «быть или не быть» стирая грань.

без лишних слов

Покрепче налегая на весло,

плыви из океана мёртвых слов,

пока тебя заденет за живое –

ранение /напишут/ ножевое.

и выбившись /ослабленный/ из сил,

взгляни ещё разок на это небо

припомни все места, где так и не был,

кого недолюбил, не уберёг,

кому не посвятил и пары строк...

как, школу пропуская, по сугробам

ты грёб отважным крейсером суровым

и, палкой подгоняя колесо,

на зорьке по оврагам за отцом

бежал – и мир в ладонях умещался...

потрескивал костёр под «цвирк» сверчков

отец с ухмылкой спрашивал: «ну чё?

устал небось и выбился из сил?

звиняй, сюда не вызовешь такси!»

ни слова не найдя в пустом кармане,

сливался с навалившимся туманом

и, крепче налегая на весло,

всё глубже погружался в мирный сон.

В разгар веселья

Но что-то пошло не в такт

и в самый разгар веселья

подуло чужим осенним.

Ты как-то взглянул не так,

я сбилась, и мы присели.

И вечер ушёл в себя,

хотя обещал быть томным.

И думали не о том мы,

потом вдруг очнулась я,

но ты ничего не помнил.

Привстали. Без лишних слёз

ты слева пошёл, я – сзади.

Кружилась земля в окладе

потухших далёких звёзд,

и снег равнодушно падал.

задача с одним неизвестным

больше не думаю о тебе

и меньше не думаю тоже.

злее которое из двух зол, мало ли бед, –

что толку думать о том, кого нет,

о том, кто не обернётся, не крикнет вослед:

«остановись, задержись...» прохожий –

случайный, рядомтекущий, встречный,

мимокудатобегущий вечно, речью,

словом каким, жестом себя не выдай,

не сворачивай с намеченного,

выбранного, проторённого... выйду

из себя, а никто не ждёт – опоздала, значит!

эх, кабы знать ещё наперёд, да вот незадача.

старые мысли рву на клочки, прессую в брикет

неразборчивым почерком не написанные письма

и отправляю до востребования тому, кого нет

и вычёркиваю навсегда никого из списка.

извне

я надела потёртые крылья

и вышла извне

по дороге усеянной пылью

небесною – в снег,

обеляющий чёрное,

серое прячущий в дым

над родными просторами

сладкий… под формой воды

замирала земля,

прорастали в себя семена,

и блуждающий взгляд

осторожно лавировал над

неземной красотой,

где клубилась небесная пыль,

где душа на постой

и пространства довольно для крыл.

Начало

Ты просто сказал: «Отойди, не мешай мне!»

Открыл настежь дверь, полюса полушарий

сместил и размером с адронный коллайдер

окно прорубил в моей крыше. По плану

я мыть собиралась полы и посуду,

томат закрывать и сушить абрикосы.

Но ты приволок двух енотов, косулю,

дракона, убитого горем, и осень...

Поставил палатку на коврике в ванной,

костёр на балконе разжёг, и в прихожей

всю мебель убрал, и сказал: «А в саванне,

наверное, ночь, я вот чувствую кожей!»

Мы жили вдвоём, как дикарь с дикобразом, –

ты шёл на меня каждый день на охоту.

Мне не было скучно с тобою ни разу,

я даже в экстазе поймалась на похоть.

Соседи, что сверху, по трубам стучали,

а снизу – звонили в ОМОН и в психушку.

А мы засыпали как в фильме «Начало»,

ты песни мне пел, я смеялась в подушку.

Однажды ты вышел, и след потерялся,

косуля, еноты пропали куда-то.

Надеюсь, что ты улетел, словно Карлсон...

а значит, вернёшься к какой-нибудь дате.

не по правилам

Море волнуется раз...

– Если ждать, кто первый нарушит молчание, то голос замрёт в одной из нелепых фигур, и даже сам Великий шторм не вызволит его из глубин...

...не знала, что у тебя такой красивый голос... води!

...волнуется два...

– Если не встряхнуть стеклянный шар, так и останется загадкой, откуда взялись снежинки на карнизе соседнего дома...

«...в результате сублимации водяного пара внутри переохлаждённого воздуха...»

– Восьмой «А», не отвлекаемся – сегодня снега не будет! «...молекулы воды в кристалле льда формируют шестиугольную решётку»...

…три...

– Если сойти с тропы… осторожно, не наступите – бабочка!

…четыре…

(...хм... не помню, чтобы там было четыре, ну да ладно, твои правила...)

– И грянет гром...

...пять...

– Если моя улыбка тебе не нравится, то значит она предназначена не тебе.

А могло быть совсем иначе.

...шесть...

– Нравится. И я даже знаю, чем на неё ответить...

...семь...

– Game over. У тебя очень красивый голос...

Смотри – снег...

Хлопьями...

по законам классики

Девочка чертит «классики»,

а получается чудо-кит –

хвост задирает, ластится

и по-китячьему так мурчит.

Девочку ждут учебники,

правила в рамке про «жи» и «ши».

А по степи кочевники

скачут от шума больших машин

из геометрии города.

Из лабиринтов оседлых дней,

от сновидений морока –

пёстрою лентой воздушный змей.

Девочка кормит с ложечки

мышь полевую, крота с жуком.

Детство однажды сложится

в ящик картонный с большим замком.

И по законам классики –

что-то получится, что-то – нет.

…Девочка лечит ласточку

и на асфальте рисует снег.

Пролетая над

Приземляешься в спальне с серыми обоями в клетку,

день дробит последнюю мысль молотками отбойными,

нейронные связи нарушены, питание с перебоями...

Отключаешься.

Глаза открываешь рядом с накрашенной малолеткой

перед самой посадкой на отложенный рейс в Малайзию,

а в спальне остались билеты, визы, чемоданы, новый загран,

случайно купленные по дешёвке на барахолке сабо...

Перед глазами переливается пикселями огромный экран

и голос из репродуктора: «Приветствуем, Вы – в аэропорту Эйр-Харбор!»

Пристёгиваешь ремни и, эргономично оттягиваясь в бизнес-классе,

над самым экватором пролетая: «...за бортом ясно,

самолёт на высоте...

время в пути составит...

с вами командир корабля...

до связи...», выходишь с вещами за грань...

Просыпаешься от резкого толчка, но скорее от страха,

рядом улыбается Тайлер,

но не в Куала-Лумпур – в Айдахо,

вещи застряли на таможне в Си Таке.

А голос за кадром по буквам: «у т е ч к а г а з а»

и думаешь: «данукактак?!.

улетая, заплатил по счетам, перекрыл подачу воды,

отменил доставку еды!..

Тайлер, откуда кругом этот дым?»

«Наденьте кислородные маски... аварийная посадка в аэропорту Глазго!»

И последняя мысль, проевшая кору головного мозга,

внизу мелким шрифтом, бегущей строкой:

«...пожар в Калифорнии, смог над Москвой,

наводнение, затопление, глобальное потепление...»

«Отстегните ремни, выходим в открытый космос...»

семь, шесть, пять – эвакуация души,

четыре, три – полное от тела отделение...

два... Тайлер, ты перепутал клеммы...

за-мы-ка-ни-е... не дыши!

Открываешь глаза – серые обои в клетку,

Протяжное «ц-ц-ц-ц...» царапающей стекло, засыхающей на ветру ветки.

Полёт нормальный – всего-то пара новых седин,

а был на один волосок от жизни...

...всего на одддин, оддин, один, оди...

Пустое письмо

Сегодня ничего не напишу,

вложу пустой листочек – будет тайной:

откуда, от кого, какой маршрут

проделало письмо... перелистаю

от дней творенья Книгу Бытия,

и где-то к середине (на «Потопе»)

задумаюсь: кто Ты и кто есть я,

и кто из нас хозяин, кто – работник,

что Ты мне дал и чем плачу в ответ,

чья ноша тяжелее и весомей,

за что лучами первыми рассвет

выводит каждый день меня из комы.

Прижмусь щекой к священным кирпичам,

слезами обожжённым... и на идиш

поведаю, о чём всегда молчал,

забыв, что Ты насквозь всё в мире видишь.

Вложу листок в расщелину камней, –

заполни пустоту своей рукою...

что хочешь попроси в письме ко мне, –

я выполню... но тайну не раскрою.

Умный мальчик

Умный мальчик, далеко пойдёт…

Г. Горин, «Тот самый Мюнхгаузен»

Умный мальчик идёт далеко пешком,

сумасшедший автобус на скорости едет мимо.

Путевые заметки сбиваются в снежный ком

вдоль обочин, вчерашние дни кувырком –

на застывших гримасах размытые краски грима.

Умный мальчик идёт, а часы стоят –

в интервале р.m. сбились стрелки на цифре восемь.

Всё рандомно смешалось, как в сказке на новый лад:

вдоль дороги, отбившись от сонных стад,

архетипы героев бессмысленно бьются оземь.

Умный мальчик зашёл далеко – внутри

маяки автострады, звенящий вагон трамвая

по накатанным рельсам вразвалку на раз-два-три,

под фонарным столбом у развала ночных витрин

остывающий город с мостом на картонных сваях.

И помню дом

И помню дом под старой елью, за домом луг ещё не скошен, и я девчонкой на качелях – то вверх, то вниз... а на окошке котёнок с лучиком играет, стекло в блестящих паутинках, и чутко дремлет за сараем соседская собака Динка. То вверх, то вниз – с небес на землю рукой невидимой качает, и по обычаям туземным приходит вечер с чашкой чая. Глаза закрою – сна истома и ни одной ненужной мысли, открою – бабушка из дома... ...несёт любовь на коромысле.

Лоу костер

Расплела язык, распустила косы, отошла от дел, приняла на грудь. Прилети за мной, дорогой л(о)у костер, забери с собой, не сочти за труд. Покриви душой, зацени мой образ, проглоти обиды (ну хоть одну!) Чемодан в углу перманентно собран, я всегда готова пойти ко дну. Скоро будет вновь, а за вновью после, человек уйдёт, человек придёт. Вот входной билет, вот к нему компостер, вот в бокале яд, к яду ан-ти-дот. Не смотри, что я ни к селу одета – это город так извратил мой лук. Не дождусь, ищи – новый адрес: «Где-то». Не найдёшь – забей. Навсегда твой глюк.

Что говорил Одиссей

Говорит Одиссей: – Я устал и сошёл с ума, приведите мне сына, отдайте жену и город. Непосильная ноша заношенная сума, Ойкумена не та, вместо пашен пятак агоры. В лабиринтах плутал, возвращаясь в исходный пункт, расстояния мерил восходами из-за моря. Поднимался и падал, окутанный сетью пут, из себя выходил, погружаясь в холодный морок. Путеводную нить Ариадна дала не мне, корабли растерял, поглотила друзей пучина. С той поры я ослеп, обессилел, я глух и нем, все, кто знали меня молодым, те давно почили. Ни кола, ни двора, ни угла – только неба свод, да сырая земля и по правую руку солнце. Через пропасти лет по течению бурных вод я вернулся назад, к пересохшему дну колодца. Отведите меня, где густая трава и дом, где друзья за столом, молодая жена с ребёнком, где с зари до зари добываешь своим трудом непорочное счастье... и время летит вдогонку...

Хоронили любовь

Предавали земле, а земля предала, не приняв, – хоронили любовь, забывая её черты. Невесомое тело укутав в колючий иней, расходились втихую, едва перейдя «на ты». Расходились по одному – кто в себя, кто в угол, кто в кабак «догоняться», а кто разгонять тоску, те – в театр теней, а иные в театр кукол, поминали не чокаясь, не прошибёшь – олд скул! А любовь между тем и не думала предаваться – слишком преданна – свету, воде, земле... Ей всего-то от силы каких-то веков за двадцать от рождения... что ей раздор в семье? Что ей мелочность, ревность и вечные пересуды, превосходство, злопамятство, зависть, немой укор? Если вынесла под венцом поцелуй иуды и бездушной толпы обвинительный приговор.

Финал не править

Неразборчиво: «смерть наступила внезапно», и в колонке про жизнь между цифрами вздох. Без заглавной буквы пара строчек о том, что почивший любил на завтрак, и неточная сноска на труд его: «Но» и «Театр Кабуки». Что осталось потомкам, о чём горевать и плакать из газет не узнать – так проходит мирская слава, и альбом фотографий усопшего дубликатом неотложенных дней, пожелтевший архив посланий отойдут государству – прямых не имел он близких. Дом уйдёт за долги, а имущество в пользу бедных, и упорным трудом то что нажито – за кулисы исторической правды (туда же – гараж с «Победой»). Тишину не нарушит ни скрип, ни зевок, ни кашель, паутинами время свисает в игре без правил, на темнеющем стикере крупно «цветы Дуняше», и пометка разборчиво мелким «финал не править».

беспрепинаковое

по щиколотку снега во дворе дома стоят как вкопанные братья некровные и свет от фонарей не греет кот облезлый под кроватью растоптанные тапочки в пыли в углу останки скудного улова нетленные потёртый ковролин топорщится и кислый запах плова ползёт туманом в тёмный коридор выходят незашторенные окна и дует в незаклеенный притвор на порванные нервные волокна из пункта А звенит вдали трамвай до Б не доезжая в полудрёме под снегом негазонная трава расплющенная каплями гудрона и где-то бьют часы тринадцать раз и снова бьют наверное контрольный в упор и разбежались сотни фраз затёртые избитые до боли

Пять остановок

Пять остановок на трамвае до поворота по прямой, в тени подъездов байки травят, в соседнем доме капремонт. Как чек на гвоздик день нанизан, «В ДЭПО» – картонка за стеклом, стрекочет вечер на карнизах – во тьме пернат и насеком. Какая муха укусила? На повороте не сойти, гремит рогач, теряя силы, теряюсь в мыслях по пути. Плывёт картинка за экраном, сливаясь в точки на прямой, в холодный воздух дня на грани давно истоптанной кривой.

Кармическое

в будущей жизни стать бы коровой самой священной такой беспонтовой жить на природе не думать о крове и не бояться что все мы потонем в лодке одной заигравшись в бессмертных часики тикая ходят по нервам и пантеон в гомерическом смехе сверху взирает как мир под фанеру пляшет за место под солнечным диском с помощью божьей взбираясь по трупам мёртв рок-н-ролл в поколении диско в малом театре немалая труппа в будущей жизни лучше про нежность про сострадание дальнего к ближним Лакшми любовно качает Ганеши а остальное священная слижет

в лодке...

в лодке, нарисованной на стене, можно против течения, можно «не» двинуть на крайний север, на ближний юг, не волноваться, что буря нагрянет вдруг. без остановок плыть, не жалея сил, и не бояться рифов, запруд, трясин. можно не думать, куда повернёт река, что происходит на разных её берегах, кто впереди, и кто позади, вдали. лодка плывёт, а на рейде стоят корабли – полные трюмы, каюты давно пусты, поочерёдно вахту несут посты, смотрят на лодку, плывущую без забот, рано ли поздно, всё же её прибьёт к обетованной земле по течению лет... но, к сожалению, места в той лодке нет.

кто мы и откуда

когда давление вакуума превышает сопротивление бетонных стен, и стеклопакет в проёме не пропускает, а задерживает, плита сверху – монолитный пресс, а снизу – вязкая непроходимая топь, возникает непреодолимое желание выбраться на свет, став его неотъемлемой частью, смешаться с толпой, утонуть в её шумном многоголосии, раствориться в однородной среде среди чужих лиц в хаотичном потоке моционального коллапса, испытав сиюминутное ощущение причастности к показному внешнему. и на мгновение, поймав на себе случайный взгляд, зацепиться за незначительную деталь одежды встречного, посмотреть в его глаза, и увидеть там себя в комнате с мятыми стенами, нависшим потолком, проваленным полом в полном вакууме.

Безответное

И разум, порождающий чудовищ, и чувства, поражающие насмерть, и к вечеру придёшь – не фрукт/не овощ, наутро не проснёшься или насморк. Куда/зачем/когда? – да потому что! Ответами вопросы не залечишь. На собственных ошибках жизнь не учит, посмотришь на чужие – вроде легче. С годами толще нить в ушке иголки, всё больше интервал, пробел и отступ... А видели, кто знает Джона Голта, читали без ремарок Джейн Остин? Что гордость, если нет предубеждений, что чувства без разумного начала? Куда/зачем/когда? – со дня рожденья! Не спрашивали? Ну... не отвечаю.

Вне людимости

город как город – кварталы домов и улицы с меткой «сплошной». пешеходы бегут на красный, если спешат... и на яркое солнце жмурятся, а на вопрос «как дела?» говорят: «прекрасно!» явно лукавят, но это примета времени – город не любит ущербных и одиноких – кто не вписался в ландшафт его, ждёт тюремная камера или условный в тени без срока. можно, конечно, из города выйти в нелюди. нелюди – это такие же люди, но вне людимости по городским понятиям, счёт неделями им не подходит и, в общем, необходимости в городе нет для таких неидейных особей – им хорошо без кварталов, «сплошных» и прочего. им вне людимости много известно способов как избежать пресловутого одиночества.