Бронислава
Волкова

* * *

Mы здесь не одни –

с нами птицы.

Они щебечут в тишине утра,

пока люди не начнут свой вечный крик,

чтобы лучше слышать друг друга.

Потом птицы утихнут –

как будто совсем исчезнут.

Они разбудят нас новым утром,

после ночи отдыха, когда ненадолго

останутся одни,

чтобы затем снова быть с нами.

* * *

Балансирую

на тоненьком канате проказы

моей непринадлежности,

натянутом от берега дыхания

к берегу без дыхания.

Пропасть

сбивает мой шаг,

когда нога ногу минует.

И речи других

спотыкаются о мои.

Нет тайны, потому что нет очевидности.

Засеянные нивы другим принадлежат.

И я выхожу равниной на дорогу.

Неуплаченный долг

не отнесёт ни почтальон,

ни ветер.

* * *

Бродячие сны

вздымаются над горными пиками как пар

И текут как реки

В глубинах которых блестят

Бисерные луны

Которые мы нанизываем на струны –

На струны из олова.

И на шею кладём их

И буквально

Не дышим.

Только незримыми тропинками

Пробиваемся к скользким берегам озер

И наивно опираемся на их несуществование – бытие

Пойманные в сети таинственных законов

Мы неугомонно мурлыкаем над омутом

Колыбельные песни обвитые цветами

И их мелодия в слух вкрадывается

И на дне озера луны блестят –

Луны, которые мы нанизываем на струны –

На струны из олова.

* * *

В октябре в Блумингтоне вселенная живёт

как у нас в Праге летом

Горит цикадами

Поёт

Склоняется своей ночью в беспокойный сон

влюблённых

души которых

раскрыты как орешки

Ладони всё время ищут облегчение

в прикосновениях своих незнакомцев

но только нерешительно Как будто боятся

вспугнуть орешек из гнезда

Oн мог бы потеряться

как ветер

мог бы перестать шуметь

за окном дождь

могла бы перекатиться

луна

на другую сторону своих снов

мог бы проснуться

ненасытный день

мог бы проспать

свое детское мгновение…

Воспоминание

Ночь была темна,

и неисчислимые цикады

ударяли в набат

Трава, раздувавшая ноздри,

страстно шелестела о землю,

и только поезда

без пассажиров пролетали чужим краем,

и пронзительным свистом

извещали о ничтожестве человеческих поступков.

* * *

Давайте останемся в любви.

В этом нежном цветке.

В этой дикой буре.

Во всём, что есть.

В суете,

в жути,

оставляя то,

во что мы верили

и для чего работали,

что мы воздвигали целыми днями и часами

собственными руками.

Давайте оставим руки,

церкви, соборы, книги,

экстаз, жажду,

оставим клетки,

куда мы так осторожно

ежедневно запираемся,

клетки многих видов,

и форм, и значений.

Мы принадлежим жизни,

бытие в бытии,

любовь в любви.

* * *

Дома рассыпались по мечтательным улицам.

Дышат в тишину ночи.

Жужжит

прялка времени.

Ноги омочила в грязи.

Чью-то нить прядёт в середине.

Утренний холод пронизывает бока

и дымит огоньками невидящих глаз.

Это горячие тела поранились о душу.

Когда идёт дождь, я щёлкаю орешки

и варю суп с привкусом человеческих слов.

* * *

Жизнь порождает смерть. Они верные друзья.

Мы любим одну, ненавидим другую.

Одна радует нас, другая печалит.

А всё-таки они тождественны, хотя и кажутся противоположностью.

В некоторых текстах Бог рекомендует размножение жизни.

В других это считается безумием,

поскольку умножение жизни является также умножением смерти.

В прочих настоящая жизнь только после смерти и начинается.

Другие считают жизнь воротами в никуда, в небытие,

в нелюбовь, необщение, бессмысленность,

пока мы не станем неуязвимыми.

* * *

Звёзды – женского рода,

и лампы на потолке

рассматривают мудрыми притушёнными глазами

воздух, взволнованный теплом свечей.

Некоторое отсутствие

колышется

в знающем шёпоте ладоней,

и шлягер насмехается над воспоминаниями,

слитыми во времени, которое перестало быть линейным,

но всё равно неизвестно,

есть ли у него сердцевина,

или оно растёт из неё как раковина,

в этажи Вселенной

на обоих направлениях.

* * *

И листья осыпаются, и одиночество крыш

блестит на сентябрьском солнце.

Мечтательные уголки, затопленные временем,

трепещут от стыда

и страха изморози.

И рты опрятных машин

глазеют напротив домов.

В воздухе висят волокна утр,

качающихся в голубом безветрии.

Продырявленные души мечутся

беспокойно в комнатах

и глотают кислород слов,

освобождающее дыхание которых – как опий:

длится, только недолго.

* * *

Как солнечные вспышки,

нагим глазом

почти не наблюдаемые,

как движения скал,

нами

непостижимые,

как слова во сне,

редко передаваемые,

как свет –

безошибочные,

нестираемые,

являются шаги духа.

Когда-то

Когда-то лес пел нежную песню бодрствования

и мечтания и кустарник

скрывал свой пламень и желания

для следующей звезды на чистом небе.

Сегодня я больше не чувствую это веяние прошлых

снов и чаянье поцелуев весны

и нежные соприкосновения, не надеюсь на осеннюю тяжесть

листьев и снежные дороги гор.

Страсть отзвучала,

истощилась без гармонии.

Слова каплют из отверстий тела и давятся иногда

от слюны, которая остаётся во рту

без желания летнего ошеломления.

Старость объявляет нам свою ноту,

одиночество стен и ежедневных шагов.

Мы уже не знаем, куда они уходят

и зачем; только, слегка приласканные ветром,

они прижимаются к тишине, о которой никто не знает,

в которую никто не входит –

к тишине, насыщенной всем.

* * *

Компьютер оглашает новый пустой документ:

Просто так и совсем несложно.

Он требует, чтобы я его заполнила словами – а что ещё?

Чтобы я его заполнила как день, вечер, ночь,

сон – действительностью, которая ведёт к другой

действительности на другой странице, или даже на другом документе,

и так далее, и так далее.

Поразительно, как заполнитель не узнаёт

дорогу, как слепо движется вперёд,

думая, что у него есть смысл, задача, цель.

Всё, что надо сказать и сделать,

всё, что надо видеть и слышать,

всё что надо…

От меня к тебе и опять, снова,

дальше и дальше.

Просто невозможно его не заполнить, не образовать

дальнейшую причину к тому, чтобы мы занялись творческим

усилием, без которого ах! мы так боимся

дышать. Мы разрешены без него?

Мы приемлемы? Для кого?

* * *

Моя мать – дева

родила меня – от удивления.

Я здесь: я – воздух

я – скелет

я – кирпичная стена без окон.

Путешествую по миру,

Ведь, будучи воздухом, трудно

остаться на одном месте.

Навещаю горы, и города, и море,

Но, будучи скелетом, прихожу в ужас от них.

Говорю с людьми,

но, будучи кирпичной стеной без окон,

возвращаюсь потом в пространство,

никем не обжитое,

и жду следующее событие, что должно совершиться.

Кажется, каждый день

где-то что-то движется.

Эти движения, однако, часто миниатюрные,

даже невидимые.

Стараюсь лить воду и дух

в маленькие камеры сердца.

Когда мне ничего не приходит в голову,

прислушиваюсь к людям.

Многие из них довольны,

как будто нить жития

для них ещё не замерла, и

нравится им то, что они пьют и едят.

Некоторые крадут,

другие излечиваются при помощи тайной силы.

Некоторые гибнут в геноцидах

ещё маленькими детьми.

Другие убивают.

* * *

Мы живём без оружия

без защиты, без игр,

мы живём без пределов

и рубежей.

Некоторые любят славянские страны

и своих детей,

некоторые подметают мусор

и тайно удивляются всему этому шуму-гаму.

Некоторые мечтают – другие имеют,

некоторые страдают – другие живут в раю.

Некоторые верят – другие созревают.

Бог зажигает свет для одних и выключает его для других.

Картинки меняются,

превращаются.

Изношенные ботинки

уходят

неизвестно куда.

* * *

Обручение такое сладкое,

когда небо склоняет ко мне свои деревья,

когда тихо бездельничает в дверях перекрёстков

и приветствует день.

В тот же момент лава из подземелья горьким сном

проклинает судьбу поросят на скотобойнях…

* * *

Острота ножа обратно пропорциональна

его ширине.

По крайней мере так видится

когда он вонзается в мягкую беззащитность тела.

Но есть и другие широты другие

русла. Есть белые волны времени

есть ласковые обломки жемчужин

есть ожидания бездонные и хромые

есть плач что вытёсывает горе

не воспринимая тепло и снег.

Есть тупики есть безутешность

оставленных саней и снов

есть зов зеркал…

* * *

Так медленно движется время,

и ты позабудешь меня.

Время стоит, остановилось,

встало за моей спиной.

И твои руки

зачерпнули воду в ладони.

Идёт снег.

Окольцованное снежинками,

бежит

время с водой в обнимку.

В рабстве тьмы

ложится спать земля со дна,

и тяжело.

На башне пробило шесть.

Двенадцать апостолов скрылись

за дверцей изморози

и продали своё имущество,

свой пульс, своё дыхание.

Лишь оглянись –

они ещё слышны.

* * *

Утро развеивает свои прозрачные пальцы

в моём уединении.

Сердце слегка открывает свои лепестки

животворному дождю.

Утро чистое и открытое

в молитве за новый день.

Тайна сумрака – издалека

подталкивает меня в другой край,

в ночь

           восторга.

* * *

Это я – твоя сестра Земля.

В зелёном пальто я слыву ясной.

Мои таинственные чёрные глубины

служат домом для ослепительных алмазов.

Вынесенные на поверхность,

они проглатывают свет, являясь отблесками

и вестниками предвидений.

Люди собирают алмазы,

чтобы придать себе блеск и свет,

недостающие их душам.

Мои волшебные воды

скрывают невиданные королевства,

которые в свой срок

превращаются в очистительную стихию,

от которой нельзя спастись, нельзя убежать.

Мой внутренний огонь никогда не гаснет,

охлаждаясь лишь на поверхности.

Медленно и неизменно

он создаёт из лавы слои плотности

и питательные вещества

для стольких великолепных видов животных и растений –

вплоть до обмана зрения.

И лишь человек в своем безрассудстве

борется со мной, вместо того чтобы чтить меня –

и горько проигрывает.

Я терпелива – и долго безропотно

переношу выходки этого назойливого

и ненасытного сморчка.

Как он у меня, так и я у него не спрашиваю,

когда поднимаюсь в атаку

на его высокомерную цивилизацию,

потому что я госпожа над жизнью

и смертью своих детей.

Я Земля. Я твоя.

* * *

Я ангел-пою-сопровождаю-

Являюсь тем, кто всё время

омывает свою душу в боли,

кто жаждет  гореть и зажигать.

Я прихожу, чтоб руку им

в нужде подать.

Я влажная, плавная, как божья мгла,

я вездесущая и созревшая

действовать. Однако мало кто

протянет мне руку.

Отчаянье и тень милее им, чем

жизнь.

* * *

Я зову вечность-деву на свой обед,

как жертву водам,

как огнеопасную боль,

которая растает с весной

и растягивает свинцовый пододеяльник

целомудрия.

* * *

Я полагаюсь на твои слова,

залетевшие следы запахов

и на плен

тел, разломанных усилием

ради соединения душ.

На забвение

в безумном танце пены

и на сердца, раненные морем,

на боль в детских животиках –

и ничего более.

Это глубокий сон

перед тем, как сделает первый вдох

стихотворение.

* * *

Я яблоня – я расцветаю

я живая

страсть среди жестокостей

которые я превращаю в тряпки

я сердце гнева и прощаю лишь от любви

я сон желания

я белая душа камелий

я бескрайняя роскошь тела

я как бытие бодрствовать сумела

* * *

Я – Сестра Вода,

я – свет без границ.

Моя сила седлает

законы души – законы любви.

Я плыву в лебедином мире,

радуясь, между звуками света

в пространстве…

Я тихая красота Вселенной.

Как наверху, так и внизу.

Я приношу свою любовь на землю, чтобы она пылала.

* * *

Давайте встретимся в стихотворении,
как в открытой книге.
Как в пылающем кустарнике,
как в потерянном слове,
которое теперь стучит в дверь памяти…

Мы падаем под тяжестью страха,
под тяжестью нужды на этой покинутой планете.
Мы глотаем ужасы плена,
покрытые передниками газет,
личных наслаждений и успехов –
для смеха.
Наш мир состоит из важных стен
и гнева,
из пренебрежения тем,
что на нас не похоже,
что нам сопротивляется,
что нас не понимает,
что не достигает нашего
предполагаемого превосходства.

Мы – тела из мяса, крови, костей.
И всё-таки:
Давайте перевернём страницу и подружимся
с другим инструментом, с другим
миром, с другим
зерном,
с другим
светом, который не знает ни шипов, ни
желчи,
ни плача.
Ни бессилия ночи…
Давайте станем
оттаявшими сердцами!

* * *

В Севилье, любовь, да, в Севилье
мы захватим тебя
в плен в мавританских
мечетях, в дыму
жаркого солнца,
в жëлтом песке за белой дверью,
в раскрашенных дворах, которые называют
патио.
Цветы передо мной и цветы за мной.
Постели мне перед ездой
на лошадке,
постели мне под оливой,
но не потеряй
свой ножик и мешочек
из мягкой кожи…

* * *

Шум ветра напоминает мне звук разрезаемой плоти.
Однажды здесь был, возможно, очаг,
стояли железные ворота – место было
хорошо защищено.
Падение птицы, случайно подстреленной,
разрушило стены.
Здесь негде развести
огонь.
Где твое пальто?
Уже настал предрассветный холод.

* * *

Насилие сегодня более распространено, чем хлеб и масло.
Оно более привычно, чем нежные слова наших близких.
Ничто не может больше восприниматься серьёзно.
Ничто больше не может иметь значение.
Дни уходят бесследно, наполненные виртуальной безвкусицей,
с персонажами, сражающимися за «лучшее будущее»,
которые любят и убивают своих партнёров на больших и малых экранах.
И мы всё это наблюдаем
с умеренным интересом,
без сочувствия.

* * *

Наши деточки спят на маленьких звёздочках в ночи.
Боже, не дай им упасть вниз!
Воздух не всегда достаточно плотный,
чтобы держать их крепко и безопасно.
Утром они становятся дождём
и плачут на землю,
скованную ночным холодом, и их слёзы
становятся твёрдыми,
превращаясь в кусочки льда, когда
ещё холоднее.
Только когда настанет тепло, они впиваются в землю,
чтобы поискать
следующий день…

Мост

Я древнее восклицание в глубинах твоих лет.
Я ужас желания.
Желания сметь, желания смеяться.
Зеленеть в лёгкости воздуха, слова, танца!
Я больна той любовью, которая не позволит мне
вновь мечтать, быть, пылать, жаждать.
Я больна любовью к страждущим и серьёзным.
Внутри меня живёт печаль, которая принадлежит им,
а не мне.
Я ношу их страдания везде.
Я перевожу беспокойный крик потерпевших
на другую сторону реки.
К берегу, лишённому тяжести,
разочарования, кровоточащих ран.
В моём мире нет детей, не уважающих взрослых,
играющих с огнём бездумно и дико.
Тут живут люди, склонные к благодарности,
те, кто в радости замечает вокруг себя и других,
а в других видит себя.
Люди, которые плывут, подобно воде, из реки в море,
и oтносятся к своему миру с чуткостью.
Люди, готовые решать.

* * *

Когда я захожу в рощу
немых отчаяний, безмолвных надежд,
я забываю, где свет спит,
где дремлет роза, которая мне милей,
где бой вечности без смущения звучать может,
где он с радостью звучит.
Забываю,
где мы идём – навстречу дорогам,
сияющим, превосходным, любовью насыщенным,
как птица из гнезда выпущенным,
жгучим бытиём пропахшим,

дорогам, которые ускоряют наш пульс,
дорогам, которые обещают звучать,
дорогам, которые дарят блеск глазам,
и темноте печаль –
забываю.

* * *

Мы белые комнаты,
притихшие в тоске от своего незнания.
Мы – новые здания.
Мы смотрим вдаль, и заранее, и всё больше
предвкушаем свои будущие проявления, откровения, волю,
неизвестную, неиспытанную.
Мы – комнаты, наполненные ароматом осеннего ветра,
мы – безмолвие покинутых стен.
Мы – неизвестность бездейственных рук.
Мы с трудом, как младенца, кормим свою жизнь,
утомлённую жаждой недостижимого.
Мы колеблемся в неполноте снова и снова
и небрежно отказываемся
от своего крова.
Лучи раздробленных дней
рушатся в безупречную бахрому невидимого,
и мы выполняем своё предназначение
звена в цепочке тайных сил.

Возможные варианты

Ну и хорошо.
В мире, который я вам теперь опишу,
всё возможно
и нет никаких границ
Одна только неизбежность осталась.
Люди в нём смертны
и, может, они происходят от птиц
и поэтому не должны ни птиц убивать,
ни держать их в тюрьме,
так как кровь птиц
течёт в их собственных жилах.
Даже супермен может быть пристыжен,
несмотря на свою грубую физическую силу,
или силу слов, которые могут
предотвратить или угрожать
судьбе.
Однако беспричинно
герои в этом безграничном мире
нарушают им данный закон,
и поэтому должны умереть.
Только кровь птиц…

* * *

Как солнечные вспышки,
нагим глазом
почти не наблюдаемые,
как движения скал,
нами
непостижимые,
как слова во сне,
редко передаваемые,
как свет –
безошибочные,
нестираемые,
являются шаги духа.

* * *

Я сгораю вся,
даже когда часто кажется,
что я только дымлюсь
со смущением –
и без сознания.
Улицы моих ночей
перескакивают огоньками нервных волокон,
как свечи без церкви.
Воск
жадно стекает
на мостовую…

* * *

Ночь может быть такой романтичной, но одновременно одинокой,
когда шаги притихли и дыхание застыло.
Вдруг ничего не осталось от существа,
которое ежедневно ложилось вместе со мной, не говоря ни слова, не переча.
То, что плыло, перестало плыть, прекратило быть.
Тонкий лёд бытия, однако, не может проломиться.
Нужно придумать новый вид бытия,
новую мечту, новое звучание, новый день после той ночи, которая
в тебе не резонирует, не поёт, не спит.

Немой свидетель

Пунчику

Тишина.
Мой свидетель ушёл беззвучно,
без предупреждения, без жалоб.
Внезапно силы его покинули, и он замер,
без объяснения подчинился неизбежному ходу событий.
Некоторое время он будет ежедневно меня провожать,
как будто он здесь,
и потом всё меньше и меньше,
пока станет трудно –
даже мыслью – дотронуться, дотянуться до него,
и будет тишина
без свидетеля, холодная, как сугроб.

* * *

Мягкая неподатливость воды…
Помни, помни!
Ею ты должен быть,
чтобы преодолеть твёрдость камней –
тех неподатливых, тех грубых, тех неумолимых,
тех отстранённых, тех отсутствующих,
тех рассеянных, тех озабоченных,
тех жестоких, тех бездумных,
тех потерянных, тех запоздавших,
тех неуважительных, тех глупых,
тех забывчивых и забытых.

* * *

Когда меня не станет
(почти как сейчас)
это будет красиво
(почти как сейчас)
я буду наблюдать
(почти как сейчас)
я буду видеть
(почти как сейчас)
я буду свидетелем
(почти как сейчас)
я буду с Богом
(почти как сейчас)
никто меня не увидит
(почти как сейчас)
всё будет отдано
(почти как сейчас)
всё будет смыто
(почти как сейчас)
я буду свободна как птица
(почти как сейчас)
всё будет великолепно
(почти как сейчас)
я буду приветствовать ангелов рукопожатием
(почти как сейчас)
ничего не будет жалко
(почти как сейчас)
всё будет молчаливо
(почти как сейчас)
я буду ликовать и звенеть колокольчиками
трогать губы
радовать других
любить в духе
(почти как сейчас)