Борис Рыжий

Борис Рыжий

Четвёртое измерение № 3 (279) от 21 января 2014 г.

Подборка: Смерть, поэзия и звезда

* * *


Ангел, лицо озарив, зажёг
            маленький огонёк,
лампу мощностью в десять ватт –
            и полетел назад.
Спят инженеры, банкиры спят.
            Даже менты, и те –
разве уместно ловить ребят
            в эдакой темноте?
Разве позволит чертить чертёж
            эдакий тусклый свет?
Только убийца готовит нож.
            Только не спит поэт:
рцы слово твердо укъ ферт.
            Ночь, как любовь, чиста.
Три составляющих жизни: смерть,
            поэзия и звезда.
 

1996

 

* * *

 

...Врывается, перебивая Баха,

я не виню ее – стена моя тонка.

Блатная музыка, ни горечи, ни страха,

одно невежество, бессмыслица, тоска.

Шальная, наглая, как будто нету смерти,

девица липкая, глаза как два нуля.

...И что мне Бранденбургские концерты,

зачем мне жизнь моя, что стоит жизнь моя?

 

1996

 

* * *

 

Я жил как все – во сне, в кошмаре –

            и лучшей доли не желал.

В дублёнке серой на базаре

            ботинками не торговал,

но не божественные лики,

            а лица урок, продавщиц

давали повод для музыки

            моей, для шелеста страниц.

Ни славы, милые, ни денег

            я не хотел из ваших рук...

Любой собаке – современник,

            последней падле – брат и друг.

 

1996

 

* * *

 

Ну вот, я засыпаю наконец,

            уткнувшись в бок отцу, ещё отец

читает: «выхожу я на дорогу».

            Совсем один? Мне пять неполных лет.

Я просыпаюсь, папы рядом нет,

            и тихо так, и тлеет понемногу

 

в окне звезда, деревья за окном,

            как стражники, мой охраняют дом.

И некого бояться мне, но все же

            совсем один. Как бедный тот поэт.

Как мой отец. Мне пять неполных лет.

            И все мы друг на друга так похожи.

 

1997

 

* * *

 

Над саквояжем в черной арке
всю ночь играл саксофонист.
Пропойца на скамейке в парке
спал, подстелив газетный лист.

 

Я тоже стану музыкантом
и буду, если не умру,
в рубахе белой с черным бантом
играть ночами, на ветру.

 

Чтоб, улыбаясь, спал пропойца
под небом, выпитым до дна.
Спи, ни о чем не беспокойся,
есть только музыка одна.

 

1997

 

* * *

 

«В белом поле был пепельный бал...» –

вслух читал, у гостей напиваясь,

перед сном как молитву шептал,

а теперь и не вспомнить, признаюсь.

 

Над великой рекой постою,

где алеет закат, догорая.

Вы вошли слишком просто в мою

жизнь – играючи и умирая.

 

Навязали свои дневники,

письма, комплексы, ветви сирени.

За моею спиной у реки

вы толпитесь, печальные тени.

 

Уходите, вы слышите гул –

вроде грохота, грома, раската.

Может быть, и меня полоснул

тонким лезвием лучик заката.

 

Не один ещё юный кретин

вам доверит грошовое горе.

Вот и всё, я побуду один,

Александр, Иннокентий, Георгий.

 

1997

 

Баллада

 

На Урале в городе Кургане
в День шахтёра или ПВО
направлял товарищ Каганович
револьвер на деда моего.


Выходил мой дед из кабинета
в голубой, как небо, коридор.
Мимо транспарантов и портретов
ехал чёрный импортный мотор.


Мимо всех живых, живых и мёртвых,
сквозь леса, и реки, и века.
А на крыльях выгнутых и черных
синим отражались облака.


Где и под какими облаками,
наконец, в каком таком дыму,
бедный мальчик, тонкими руками
я тебя однажды обниму?

 

1997

 

* * *

 

Еще не погаснет жемчужин
соцветие в городе том,
а я просыпаюсь, разбужен
протяжным фабричным гудком.


Идёт на работу кондуктор,
шофёр на работу идёт.
Фабричный плохой репродуктор
огромную песню поёт.


Плохой репродуктор фабричный,
висящий на красной трубе,
играет мотив неприличный,
как будто бы сам по себе.


Но знает вся улица наша,
а может, весь микрорайон:
включает его дядя Паша,
контужен фугаскою он.


А я, собирая свой ранец,
жуя на ходу бутерброд,
пускаюсь в немыслимый танец
известную музыку под.


Как карлик, как тролль на базаре,
живу и пляшу просто так.
Шумите, подземные твари,
покуда я полный мудак.


Мутите озёрные воды,
пускайте по лицам мазут.
Наступят надёжные годы,
хорошие годы придут.


Крути свою дрянь, дядя Паша,
но лопни моя голова,
на страшную музыку вашу
прекрасные лягут слова.

 

1997

 

* * *

 

Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, –
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет тёплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная –
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше чёрного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.

 

Это было над Камой крылатою,
сине-чёрною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стёклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.

 

Я родился – доселе не верится –
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.

 

Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное – это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда –
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. «Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся».
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.

 

1997

 

* * *

 

В длинном пальто итальянском.

В чёрной английской кепке.

В пиджаке марки Herman.

В брюках модели Dublin.

Стою над твоей могилой,

Депутат сталинского блока

Партийных и беспартийных

Петр Афанасьевич Рыжий –

Борис Борисович Рыжий,

Не пьяный, но и не трезвый,

Ни в кого не влюблённый,

Но и никем не любимый.

 

Да здравствуют жизнь и скука.

Будь проклято счастье это.

Да будет походка внука

Легче поступи деда.

 

1998

 

Типа песня

 

            Вот колечко моё, донашивай, после сыну отдашь, сынок,
А про трещинку не расспрашивай по рубину наискосок:
В общежитии жили азеры, торговали туда-сюда,
Здоровенные как бульдозеры – ты один не ходи туда.
            Ну а если тебя обидели, ты компанию собери.
Как без курева в вытрезвителе люди голые ждут зари,
жди возмездия, жди возмездия и не рыпайся сгоряча.
            Так серебряная поэзия ждёт рубинового луча.
            Мы гурьбою пошли по краешку тротуара – должок вернуть,
я колечко кровавым камешком вниз забыл перевернуть.
            Ты колечко кровавым камешком вниз забудешь перевернуть;
шапку на’ лоб надвинуть, варежки скинуть с ручек не позабудь.

 

1998

 

* * *

 

Так я понял: ты дочь моя, а не мать,

Только надо прежде тебя обнять.

И взглянуть через голову за окно,

Где в былые годы, давным-давно

Сопляком шмонался я по двору

И тайком прикуривал на ветру,

Окружён шпаной, но всегда один,

Твой единственный и любимый сын.

 

Только надо крепче тебя обнять

И уже ладоней не отнимать,

Сквозь туман и дождь, через сны и сны,

Пред тобой одной я не знал вины,

 

И когда ты плакала по ночам,

Я ладони в мыслях к твоим плечам

Прижимая, смог наконец понять,

Понял я: ты дочь моя, а не мать,

И настанет время, потом, потом

Не на чёрно-белом, а на цветном

Фото, не на фото, а наяву

Точно так же я тебя обниму.

 

И исчезнут морщины у глаз, у рта,

Ты ребёнком станешь – о, – навсегда! –

С алой лентой, вьющейся на ветру.

...Когда ты уйдёшь, когда я умру.

 

1999

 

Стихотворения 2000–2001 гг.

 

* * *

 

Не черёмухе в сквере
и не роще берёз –
только музыке верил,
да и то не всерьёз.

 

Хоть она и рыдала
у меня на плече,
хоть и не отпускала
никуда вообще.


Я отдёргивал руку
и в лицо ей кричал:
ты продашь меня, сука,
или нет, отвечай?

 

Проводник хлопал дверью,
грохотал паровоз.
Только в музыку верил,
да и то не до слез.

 

2000

 

* * *

 

С антресолей достану «ТТ»,

покручу-поверчу –

я еще поживу и т.д.,

а пока не хочу

этот свет покидать, этот свет,

этот город и дом.

Хорошо, если есть пистолет,

остальное – потом.

Из окошка взгляну на газон

и обрубок куста.

Домофон загудит, телефон

зазвонит – суета.

 

Надо дачу сначала купить,

чтобы лес и река

в сентябре начинали грустить

для меня дурака.

чтоб летели кругом облака.

Я о чем? Да о том:

облака для меня дурака.

А ещё, а потом,

чтобы лес золотой, голубой

блеск реки и небес.

Не прохладно проститься с собой

чтоб – в слезах, а не без.

 

* * *

 

Я тебе привезу из Голландии Lego,
мы возьмём и построим из Lego дворец.
Можно годы вернуть, возвратить человека
и любовь, да чего там, еще не конец.
Я ушёл навсегда, но вернусь однозначно –
мы поедем с тобой к золотым берегам.
Или снимем на лето обычную дачу,
там посмотрим, прикинем по нашим деньгам.
Станем жить и лениться до самого снега.
Ну, а если не выйдет у нас ничего –
я пришлю тебе, сын, из Голландии Lego,
ты возьмёшь и построишь дворец из него.

 

* * *

 

И огни светофоров,
и скрещения розовых фар.
Этот город, который
чётче, чем полуночный кошмар.

 

Здесь моя и проходит
жизнь с полуночи и до утра.
В кабаках ходят-бродят
прожектора.

 

В кабаке твои губы
ярче ягод на том берегу.
И белей твои зубы
тех жемчужин на талом снегу.

 

Взор твой ярок и влажен,
как чужой и неискренний дар.
И твой спутник не важен
в свете всех светофоров и фар.

 

Ну-ка, стрелку положим,
станем тонкою струйкой огня,
чтоб не стало, положим,
ни тебя, ни меня.

 

Ни тебя, ни меня, ни
голубого дождя из-под шин –
в голубое сиянье
милицейских машин.

 

* * *

 

Мальчишкой в серой кепочке остаться,

самим собой, короче говоря.

Меж правдою и вымыслом слоняться

по облетевшим листьям сентября.

 

Скамейку выбирая, по аллеям

шататься, ту, которой навсегда

мы прошлое и будущее склеим.

Уйдём – вернёмся именно сюда.

 

Как я любил унылые картины,

посмертные осенние штрихи,

где в синих лужах ягоды рябины,

и с середины пишутся стихи.

 

Поскольку их начало отзвучало,

на память не оставив ничего.

Как дождик по карнизу отстучало,

а может, просто не было его.

 

Но мальчик был, хотя бы для порядку,

что проводил ладонью по лицу,

молчал, стихи записывал в тетрадку,

в которых строчки двигались к концу.

 

* * *

 

Погадай мне, цыганка, на медный грош,

растолкуй, отчего умру.

Отвечает цыганка, мол, ты умрёшь,

не живут такие в миру.

 

Станет сын чужим и чужой жена,

отвернутся друзья-враги.

Что убьёт тебя, молодой? Вина.

Но вину свою береги.

 

Перед кем вина? Перед тем, что жив.

И смеётся, глядит в глаза.

И звучит с базара блатной мотив,

проясняются небеса.

 

* * *

 

Осыпаются алые клены,

полыхают вдали небеса,

солнцем розовым залиты склоны –

это я открываю глаза.

 

Где и с кем, и когда это было,

только это не я сочинил:

ты меня никогда не любила,

это я тебя очень любил.

 

Парк осенний стоит одиноко,

и к разлуке и к смерти готов.

Это что-то задолго до Блока,

это мог сочинить Огарёв.

 

Это в той допотопной манере,

когда люди сгорали дотла.

Что написано, по крайней мере

в первых строчках, припомни без зла.

 

Не гляди на меня виновато,

я сейчас докурю и усну –

полусгнившую изгородь ада

по-мальчишески перемахну.

 

* * *

 

Ничего не надо, даже счастья

быть любимым, не

надо даже тёплого участья,

яблони в окне.

Ни печали женской, ни печали,

горечи, стыда.

Рожей – в грязь, и чтоб не поднимали

больше никогда.

 

Не вели бухого до кровати.

Вот моя строка:

без меня отчаливайте, хватит

– небо, облака!

Жалуйтесь, читайте и жалейте,

греясь у огня,

вслух читайте, смейтесь, слёзы лейте.

Только без меня.

 

Ничего действительно не надо,

что ни назови:

ни чужого яблоневого сада,

ни чужой любви,

что тебя поддерживает нежно,

уронить боясь.

Лучше страшно, лучше безнадёжно,

лучше рылом в грязь.

 

* * *

 

Если в прошлое, лучше трамваем
со звоночком, поддатым соседом,
грязным школьником, тётей с приветом,
чтоб листва тополиная следом.

 

Через пять или шесть остановок
въедем в восьмидесятые годы:
слева – фабрики, справа – заводы,
не тушуйся, закуривай, что ты.

 

Что ты мямлишь скептически, типа
это все из набоковской прозы, –
он барчук, мы с тобою отбросы,
улыбнись, на лице твоём слёзы.

 

Это наша с тобой остановка:
там – плакаты, а там – транспаранты,
небо синее, красные банты,
чьи-то похороны, музыканты.

 

Подыграй на зубах этим дядям
и отчаль под красивые звуки,
куртка кожаная, руки в брюки,
да по улочке вечной разлуки.

 

Да по улице вечной печали
в дом родимый, сливаясь с закатом,
одиночеством, сном, листопадом,
возвращайся убитым солдатом.