Анастасия
Скорикова

Бусы

Шифоновая блузка, с вышивкой жилет,

воздушный шарфик, платье в ретро-стиле...

Хозяйки нет, а вещи позабыли

исчезнуть вместе с ней, оставив только след –

дрожащий столбик золотистой пыли.

Сервиз, ломберный столик заберёт родня.

Две кофты и костюм возьмут подруги.

До бус янтарных не доходят руки,

застыл в них жар и трепет про̒житого дня,

зной лета, сладость снов, узор разлуки.

Как будто связывает эти капли нить,

всех прежних связей оказавшись втайне

прочнее, ощутимее, реальней.

Чужую радость кто осмелится носить?

Ни в гости не надеть, ни на свиданье.

* * *

В библиотеке сельской бродит сквознячок, гуляет по рядам. Здесь дышит еле-еле отважный Вальтер Скотт, уже не новичок, Джек Лондон и Дюма, ветшая, пожелтели, стоят, пылясь, грустят в бумажном книжном теле. За окнами июнь. Хоть дачников полно, то рвется в дверь сирень, то в форточку – синица. Сервантес и Гюго не читаны давно, Тургенев и Толстой томятся, как в темнице, в дремотной тишине слипаются страницы. Библиотекарша Людмила, постарев, на пенсию уйти никак не может сдуру. Пускай шиповник сладко пахнет во дворе, она обязана стеречь литературу. Закроют скоро. Всех сдадут в макулатуру.

* * *

В пышущем жаром июле, когда,

как из открытой огромной духовки,

воздух горячий доносит сюда

дух свежей выпечки. Зная уловки,

в свете закатном у вечной реки –

алой, багряной, лиловой, небесной –

бабушки наши пекут пироги

из облаков, из воздушного теста.

Как ты любил в детстве сладкий пирог –

вкус подрумяненной корочки лета!

Ел, смаковал, но припомнить не мог,

где уже ранее пробовал это.

* * *

Вокзальной акации вспышка из прошлого с цветочками жёлтыми сладостных встреч, с горчинкой прощаний – всего ей хорошего за то, что смогла эту радость сберечь, за то, что уже никуда не спешащей мне, нашедшей в душистой тени уголок, сегодня подарено чувство вчерашнее и жизни с горючим составом – гудок!

* * *

Вот облако похожее на голову – овал.

Привет ему, привет! Так принц любимый датский

верблюду, ласточке, киту воздушному кивал.

Идти, лететь бы, плыть, – куда-то устремляться,

но прежде разгрести внутри себя завал.

Уже теряют сладость заросли акаций,

в тень погружаясь, пахнет сном и засухой трава,

как будто лето пересказывают вкратце.

Уже и жизнь прошла. А я ищу... ищу слова

доходчивые, чтобы оправдаться.

* * *

Вспомнишь о нелюбви

и в "Метрополь" зайдёшь.

Стол у окна и вид

на мостовую, дождь,

как на экран в кино.

Чувств черно-белый мир

серой встаёт стеной.

Зонтик открыв, кумир

в тёмной толпе мелькнёт –

в светлом блеснёт плаще.

Всмотришься: нет – не тот,

то есть не торт вообще.

Что же, себя утешь:

кофе, буше, эклер, –

всё закажи и съешь,

слезы глотая, крем.

Старого фильма ложь

сентиментальна, да?..

Сладко ли ты живёшь,

плохо сыграв тогда?

* * *

Всю влагу выжали из воздуха, отравой горчащей веет. Оставаясь, есть ли риск здесь стать сухим и блёклым, безгранично правым, как беспощадным солнцем выжженные травы, мелкоцветковые тимьян и тамариск? Была и глубина когда-то. Выйди к морю, где вспомнишь жар, прилив и радости толчки, с песком смешавшееся время золотое... Замедлясь, оглянись, представив: за тобою я мысленно слежу сквозь тёмные очки угрюмых зимних дней реальности убогой. А впрочем, всё забудь, возьми велосипед, вдоль набережной жми по местности пологой, катись, как говорят, и прошлое не трогай. Покоя, счастья нет, есть – воля, ветер, свет!

* * *

Ещё немного и на мёртвом языке заговорит, впадая в сон, природа. И речь её, застывшая в реке, с латыни не имеет перевода. Но осень вся – на русском, и пока летит листва, как ценные бумаги, пожухлые листки черновика, исполненные жара и отваги, гуляет Пушкин в парке налегке, свободой духа поражая снова. Небрежно, будто яблоко в руке, с собой несёт божественное слово.

Земля

Что за прихоть – копать огород! Бросишь семечко – так, не стараясь, а оно вдруг возьмёт и взойдёт: листья, стебель, соцветия, завязь. В эту землю мясистую кинь зёрна страха, отчаянья, муки, и пробьется сквозь толщу полынь с горьким запахом вечной разлуки. Злость попрёт, как бодяк на игле с фиолетовым колким цветочком. Только ненависть сгинет в земле, перегноем забьётся, песочком.

* * *

Испортится характер к сентябрю. Пожухлый сад вам этот подарю. А мне оставьте отголосок лета: дух бледных флоксов, талую зарю, пир пчёл, шмелей под негасимым светом. Так жалко жара, пыла! Не отдам тех роз роскошных, словно милых дам, как будто увядаю вместе с ними. Поклон отвесив лету и летам, я становлюсь капризней, нетерпимей. Как муха всё жужжу нехорошо. Отцвёл восторг, загар уже сошёл. Не раздражают только звери, птицы с невинной, незатейливой душой. Головки, морды их милей, чем лица.

* * *

Когда призывно зажужжит над ухом

сумевшая включить автопилот

дворовая оттаявшая муха

и, так похожий на неё урод –

прожженный байкер – устремится в лето,

рванусь вперёд на счёт: один, два, три! –

как будто бы движок добра и света

завёлся снова у меня внутри.

Лодочка

Легчайшая лодка ольхового листика,

то тая в лазури, то вновь вырастая,

в тебе воскрешая поэта и мистика,

плывёт по небесной реке, золотая.

Багряного, алого, огненно-жёлтого

хотелось давно! И вот нынче снаружи

всё то, о чём внутренний голос нашёптывал,

вокруг оглядевшись, ты вдруг обнаружил.

Берёза, осина теперь – откровение.

И слышится, как произносится снова

слетевшее будто в одно дуновение

с божественных уст позабытое слово.

* * *

Лес встречает голосом кукушки. Сколько нам осталось на веку? Механизм сломался у игрушки: то «ку-ку», то больше не «ку-ку». Вечность в нежном горлышке застряла, как в часах (времён распалась связь). Заржавела птичка из металла, а живая снова завелась. И кукует – и куёт детали, у неё такое ремесло. Мы считать устали, перестали, чтобы вдруг кукуху не снесло.

Лопух

Уже отцвёл лопух лиловым, и колючки теперь цепляются – придирки и липучки к идущим мимо по тропе в лесу глухом. Зачем обидно называют лопухом того, кто глуповат, наивен, простодушен, а лопоухими – смешных; даны им уши, услышать чтобы жаркий шёпот тайных грёз, вселенский шум и разговор летящих звёзд.

Метель

Метёт, метёт… В конце концов

сугробы наводненья лучше.

Под снежной серебрясь пыльцой,

нахмурены седые тучи.

Ветхозаветный день дремучий,

как старца древнего лицо.

Когда свирепствует в трубе

ненастья бешеная лира,

взгляни в окно и о судьбе

задумайся своей и мира.

Не сотвори себе кумира,

не укради и не убей.

* * *

Монада летних дней, порхающий цветок… За ангельский пожар на крылышках, пожалуй, за то, что так легко пропасть, попасть в сачок – никто не упрекнёт в пристрастии к нектару. Ни меткого ума, ни шёлковой души, но сердце есть и мозг – и это ведь немало для существа с таким запросом небольшим, и если бы она вполне осознавала мгновенность бытия и ужас пустоты – летать бы не смогла, а только в страхе биться, и, слава богу, что помимо красоты ей в жизни ничего не пригодится.

На фоне Колизея

Кто был фотограф? Чья идея?

Клиента здесь не упустили.

Старик на фоне Колизея

в льняном костюме цвета пыли,

с массивной тростью, в летней шляпе,

спиной прижавшийся к колонне, –

на трудном финишном этапе

руин, развалин всех синоним.

С судьбой, такой же драматичной,

в разрушенный когда-то город

вошёл, вписался органично.

Стал древний Рим ему опорой.

* * *

На шаткое крыльцо выходишь с кофейком.

Ворочается мысль, в мазуте ночи вязнет.

В округе ни души, но чувствуешь – тайком

орешник на тебя взирает с неприязнью.

И этот мрачный куст с проржавленной листвой,

из темноты восстав, из липких комьев грязи

осенних дней сырых в Господней мастерской,

он подлинней твоих печалей и боязни

исчезнуть навсегда, стать глиной и песком,

корнями в землю врос и крепок гибким телом.

Звезда ему мигнёт, а не тебе, с тоской

глядящему на ветвь, с которой облетела

последняя листва.

* * *

Овца золотистая, в пятнах корова, два дымчатых пони и розовый слон по знойному небу плывут бестолково: под вечер открыли заката загон. Ни сена, ни хлеба им, впрочем, не надо. Легко, бестелесно, подобьем земным воздушной дорогой идёт к солнцу стадо. Но, словно отстало, вдогонку за ним, на трёх резвых ножках несётся вприпрыжку, летит пианино. Вот это полёт! И крышка открыта, я музыку слышу. А пастырь его жарким прутиком бьёт.

* * *

Откроешь ставни. Деревянный дом,

забытой летней радостью пропахший,

донёс её до нас с большим трудом,

всю зиму вспоминая зной вчерашний.

Ах, как он ждал, тепло внутри храня,

от колких звёзд прикрытый снежным пухом!

Вмерзая в темноту, он ждал меня

в начале января, собравшись с духом.

Забилась в щели мёртвой стужи жуть.

Поспешно печь затопишь. Только плохо

горят дрова сырые. Не вздохнуть:

смешались горечь дыма и упрёка.

* * *

Сегодня небо с той голубизной

проточной, упоительной, сквозной,

подобна ей у стюардессы блузка.

Фантазии блистательный полёт

воздушную среду воссоздаёт.

На высоте – восторга перегрузка.

Откуда этот сладкий баритон?

Как будто шмель, нет – юный Фаэтон

гудит, шалея, опьянев от власти.

Гул самолёта … Что-то в этом есть

от сновидений – призрачная смесь

всех устремлений, дальний отзвук счастья.

Вдыхаем пустоту, прикрыв глаза.

За самолётом тает полоса –

проведена огромным стеклорезом.

Две половины истины простой,

как жизнь и смерть. Есть выход запасной

и парашют, раскрывшийся над бездной.

У Троицкого собора

Голоданье солнечное в марте,

недосып и авитаминоз.

Ведь не робот, но на автомате

делаешь шаги, глядишь под нос.

Колким сквозняком обезображен,

выйдешь на Измайловский: в упор

на тебя наставлен пострадавший,

как бы испечённый вновь собор

Троицкий, замешенный на му̒ке

с детской сладкой верой пополам.

Пряничные звезды многорукий

Ангел пришпандорил к куполам.

Пальчики оближешь! Ну и что же...

Не для всяких эта благодать.

Как обидно, как печально, Боже,

атеистом век свой коротать!

* * *

Этот пригород, нежно любимый до холодов, с Римским фонтаном, дрожащим в розовом, золотом, пахнущий тёплым камнем, тяжелой водой прудов, вскользь за тобой следящий – как в детстве, так и потом. Словно и не было жизни, кроток и терпелив, ходишь по кругу, но веришь, будто идёшь вперед. Рынок, собор и больница, парк, Монплезир, залив, Кто-то твердит кому-то, что он изменился, – врёт, даже Самсон, застывший, на миф о себе похож. Только в Оранжерее дремлющую на скамье сгорбленную старушку привычно не узнаёшь. Если шаги ускорить, состарившись, сядешь с ней.

* * *

Ярко-жёлтый цветок огурца переходит в плод. Чёрно-белая бабочка садится, смыкает крылья, предлагая всем оценить свой цветной испод. Смотришь: «Боже, июль промелькнул... Сачком бы накрыли». Лето летит со скоростью взвившихся ввысь стрижей и ускользает меж пальцев речной золотой водицей. Крикнешь кому-то: «Держите!» Не удержать уже. В руках остаётся горстка черники с листком кислицы. Лишь медуницы и таволги замерший аромат. Лови, догоняй, как собака, за ним поспешив по следу. Жаркое лето двадцать шестого года идёт на спад. Вспомнишь его, когда призовут к ответу.