Зинаида Гиппиус

Зинаида Гиппиус

Вольтеровское кресло № 5 (497) от 11 февраля 2020 г.

Подборка: Слова, рождённые страданьем

* * *

 

Долго в полдень вчера я сидел у пруда.

Я смотрел, как дремала лениво,

Как лениво спала голубая вода

Над склонённой, печальною ивой.

А кругом далеко – тишина, тишина,

Лишь звенят над осокой стрекозы;

Неподвижная глубь и тиха, и ясна,

И душисты весенние розы.

Но за пыльной оливой, за кущами роз,

Там, где ветер шумит на просторе,

Меж ветвями капризных, стыдливых мимоз

Море видно, безбрежное море!..

Всё полудня лучами залито, дрожит,

И дрожит, и смеётся, сверкая,

И бросает волна на прибрежный гранит

Серебристую пену, играя.

Что-то манит туда, в неизвестную даль,

Манит шум синих волн бесконечный...

Океану неведома наша печаль,

Он – счастливый, спокойный и вечный.

Но... блеснувшая в сумерках робко звезда,

Темных вязов густая аллея

И глубокие, тихие воды пруда

Утомлённому сердцу милее...

 

* * *

 

Брат Иероним! Я умираю...

Всех позови! Хочу при всех

Поведать то, что ныне знаю,

Открыть мой злой, тяжёлый грех.

 

О, я не ведал, что нарушу,

Господь, веления Твои!

Ты дал мне пламенную душу

И сердце, полное Любви.

 

И долго, смелый, чуждый страха,

Тебе покорный, – я любил.

Увы, я слаб! Я прах от праха!

И Враг – Твой Враг – меня смутил.

 

Презрел я тайные заветы,

Отверг любовь – ещё любя;

И в ризы длинные одетый

Пришёл сюда, спасать себя.

 

Мне враг шептал: здесь подвиг крестный.

Любовь же – грех и суета.

И я оставил путь мой тесный,

Войдя в широкие врата.

 

Я подвизался неустанно,

Молчал, не спал, не ел, не пил...

О, Долорес! О Донна Анна!

О все, которых я любил!

 

Земля

 

Пустынный шар в пустой пустыне,

Как Дьявола раздумие...

Висел всегда, висит поныне...

Безумие! Безумие!

 

Единый миг застыл – и длится,

Как вечное раскаянье...

Нельзя ни плакать, ни молиться...

Отчаянье! Отчаянье!

 

Пугает кто-то мукой ада,

Потом сулит спасение...

Ни лжи, ни истины не надо...

Забвение! Забвение!

Сомкни плотней пустые очи

И тлей скорей, мертвец.

Нет утр, нет дней, есть только ночи...

Конец.

 

О Польше

 

Я стал жесток, быть может…

Черта перейдена.

Что скорбь мою умножит,

Когда она – полна?

В предельности суровой

Нет «жаль» и нет «не жаль».

И оскорбляет слово

Последнюю печаль.

О Бельгии, о Польше,

О всех, кто так скорбит, –

Не говорите больше!

Имейте этот стыд!

 

На поле чести

 

О, сделай, Господи, скорбь нашу светлою,

Далёкой гнева, боли и мести,

А слёзы – тихой росой предрассветною

О нём, убиенном на поле чести.

Свеча ль истает, Тобой зажжённая?

Прими земную и, как невесте,

Открой поля Твои озарённые

Душе убиенного на поле чести.

 

Как прежде

 

Твоя печальная звезда

Недолго радостью была мне:

Чуть просверкнула, – и туда,

На землю, – пала тёмным камнем.

Твоя печальная душа

Любить улыбку не посмела

И, от меня уйти спеша,

Покровы чёрные надела.

Но я навек с твоей судьбой

Связал мою – в одной надежде.

Где б ни была ты – я с тобой,

И я люблю тебя, как прежде.

 

Серое платьице

 

Девочка в сером платьице…

Косы как будто из ваты…

Девочка, девочка, чья ты?

Мамина… Или ничья.

Хочешь – буду твоя.

Девочка в сером платьице…

Веришь ли, девочка, ласке?

Милая, где твои глазки?

Вот они, глазки. Пустые.

У мамочки точно такие.

Девочка в сером платьице,

А чем это ты играешь?

Что от меня закрываешь?

Время ль играть мне, что ты?

Много спешной работы.

То у бусинок нить раскушу,

То первый росток подсушу,

Вырезаю из книг странички,

Ломаю крылья у птички…

Девочка в сером платьице,

Девочка с глазами пустыми,

Скажи мне, как твоё имя?

А по-своему зовёт меня всяк:

Хочешь эдак, а хочешь так.

Один зовёт разделеньем,

А то враждою,

Зовут и сомненьем,

Или тоскою.

Иной зовёт скукою,

Иной мукою…

А мама-Смерть – Разлукою,

Девочку в сером платьице…

 

* * *

 

Простят ли чистые герои?

Мы их завет не сберегли.

Мы потеряли всё святое:

И стыд души, и честь земли.

Мы были с ними, были вместе,

Когда надвинулась гроза.

Пришла Невеста. И Невесте

Солдатский штык проткнул глаза.

Мы утопили, с визгом споря,

Её в чану Дворца, на дне,

В незабываемом позоре

И наворованном вине.

Ночная стая свищет, рыщет,

Лёд по Неве кровав и пьян…

О, петля Николая чище,

Чем пальцы серых обезьян!

Рылеев, Трубецкой, Голицын!

Вы далеко, в стране иной…

Как вспыхнули бы ваши лица

Перед оплёванной Невой!

И вот из рва, из терпкой муки,

Где по дну вьётся рабий дым,

Дрожа протягиваем руки

Мы к вашим саванам святым.

К одежде смертной прикоснуться,

Уста сухие приложить,

Чтоб умереть – или проснуться,

Но так не жить! Но так не жить!

 

Колодцы

 

Слова, рождённые страданьем,

Душе нужны, душе нужны.

Я не отдам себя молчаньям,

Слова как знаки нам даны.

Но сторожит молчаний демон

Колодцы чёрные свои.

Иду – и знаю: страшен тем он,

Кто пил от горестной струи.

Слова в душе – ножи и копья…

Но воплощённые, в устах –

Они как тающие хлопья,

Как снежный дым, как дымный прах.

Ты лёт мгновенный их не встретил,

Бессильный зов не услыхал,

Едва рождённым – не ответил,

Детей, детей не удержал!

Молчанье хитрое смеётся:

Они мои, они во мне,

Пускай умрут в моём колодце,

На самом дне, на самом дне…

О друг последний мой! Кому же,

Кому сказать? Куда идти?

Пути всё уже, уже, уже…

Смотри: кончаются пути.

 

Адонаи

 

Твои народы вопиют: доколь?

Твои народы с севера и юга.

Иль ты ещё не утолён? Позволь

Сынам земли не убивать друг друга!

 

Не ты ль разбил скрижальные слова,

Готовя землю для иного сева?

И вот опять, опять ты – Иегова,

Кровавый Бог отмщения и гнева!

 

Ты розлил дым и пламя по морям,

Водою алою одел ты сушу.

Ты губишь плоть... Но, Боже, матерям –

Твоё оружие проходит душу!

 

Ужели не довольно было Той,

Что под крестом тогда стояла, рано?

Нет, не для нас, но для Неё, Одной,

Железо вынь из материнской раны!

 

О, прикоснись к дымнобагровой мгле

Не древнею грозою, а – Любовью.

Отец, Отец! Склонись к Твоей земле:

Она пропитана Сыновней кровью.

 

Боятся

 

Щетинятся сталью, трясясь от страха,

Залезли за пушки, примкнули штык,

Но бегает глаз под серой папахой,

Из чёрного рта – истошный рык...

Присел, но взгудел, отпрянул кошкой...

А любо! Густа темь на дворе!

Скользнули пальцы, ища застёжку,

По смуглым пятнам на кобуре...

Револьвер, пушка, ручная граната ль, –

Добру своему ты господин.

Иди, выходи же, заячья падаль!

Ведь я безоружен! Я один!

Да крепче винти, завинчивай гайки.

Нацелься... Жутко? Дрожит рука?

Мне пуля – на миг... А тебе нагайки,

Тебе хлысты мои – на века!

 

Дни

 

Все дни изломаны, как преступлением,

Седого Времени заржавел ход.

И тело сковано оцепенением,

И сердце сдавлено, и кровь – как лёд.

 

Но знаю молнии: всё изменяется...

Во сне пророческом иль наяву?

Копьё Архангела меня касается

Ожогом пламенным – и я живу.

 

Пусть на мгновение, – на полмгновения,

Одним касанием растоплен лёд...

Я верю в счастие освобождения,

В Любовь, прощение, в огонь – в полёт!

 

Качание

 

Всё «Я» моё, как маятник, качается,

и длинен, длинен размах.

Качается, скользит, перемежается –

то надежда – то страх.

 

От знания, незнания, мерцания

умирает моя плоть.

Безумного качания страдание

ты ль осудишь, Господь?

 

Прерви его, и зыбкое мучение

останови! останови!

Но только не на ужасе падения,

а на взлёте – на Любви!

 

Будет

 

И. И. Манухину

 

Ничто не сбывается.

А я верю.

Везде разрушение,

А я надеюсь.

Все обманывают,

А я люблю.

Кругом несчастие,

Но радость будет.

Близкая радость,

Нездешняя – здесь.