Юрий Домбровский

Юрий Домбровский

Вольтеровское кресло № 19 (115) от 1 июля 2009 г.

Подборка: А бурю я любую простою!

* * *

 

Больница. Чёрный каганец

Всё обливает жёлтым лаком.

Мне надоело наконец

По суткам говорить со всяким.

Подобный школьному ножу,

Я перегнулся и лежу.

А надо мной сидит старик

С лицом, приученным к обидам,

Он думает: а вдруг я выдам

Его кощунственный язык?

Старик, да будь же ты умней,

Не лезь, пожалуйста, в бутылку!

Спокойно ты поедешь в ссылку

Справлять столетний юбилей!

Но до возможности такой

Ещё осталась четверть века:

Не мучай, дурень, человека,

Дай мне, пожалуйста, покой!

 

Реквием

 

Где ты, где ты, о прошлогодний снег?

Вийон

 

Животное тепло совокуплений

И сумрак, остроглазый, как сова.

Но это всё не жизнь, а так, едва-едва,

Любви моей предсмертное хрипенье.

Какой дурак, какой хмельной кузнец,

Урод и шут с кривого переулка

Изобрели насос и эту втулку –

Как поршневое действие сердец?!

Вот этот омерзительный контакт

Двух животов, работающих разно,

И скрип пружин, и шёпот несуразный,

И этот маленький и липкий акт...

Любовь моя! Ведь ты была не той,

И ангелы твои совсем не так летали,

Чтоб умереть под этой теснотой

Под чавканье голодных гениталий.

Моя краса! Моя лебяжья стать!

Свечение распахнутых надкрылий!

Ведь мы с тобой могли туда взлетать,

Куда и звёзды даже не всходили,

Но подошла двуспальная кровать –

И задохнулись мы в одной могиле...

Где ж свежесть? Где тончайший холодок

Холодных рук, ещё совсем несмелых?

Где тишина, вся в паузах, в пробелах,

Где о любви поведано меж строк?

И матовость её спокойных век

В минуту разрешенного молчанья?..

Где радость? Где тревога? Где отчаянье? –

Где ты, где ты, о прошлогодний снег?

Окончено тупое торжество!

Свинья на небо смотрит исподлобья.

Что ж, с Богом, утерявшее подобье,

Безглазое, тупое существо,

Вставай, иди в скабрезный анекдот,

Весёлая французская открытка.

Мой Бог суров, и бесконечна пытка –

Лёт ангелов, низверженных с высот!

Зато теперь не бойся ничего:

Живи, рожай и расцветай от счастья, –

Таков конец – все люди в день причастья

Всегда сжирают Бога своего.

 

Мыши

 

Нет, не боюсь я смертного греха,

Глухих раскатов львиного рычанья:

Жизнь для меня отыщет оправданье

И в прозе дней, и в музыке стиха.

Готов вступить я с ним в единоборство,

Хлыстом смирить его рычащий гнев –

Да переменит укрощенный лев

Звериный нрав на пёсье непокорство!

В иных грехах такая красота,

Что человек от них светлей и выше,

Но как пройти мне в райские врата,

Когда меня одолевают мыши?

Проступочков ничтожные штришки:

Там я смолчал, там каркнул, как ворона.

И лезут в окна старые грешки,

Лихие мыши жадного Гаттона.

Не продавал я, не искал рабов,

Но мелок был, но одевал личины...

И нет уж мне спасенья от зубов,

От лапочек, от мордочек мышиных...

О нет, не львы меня в пустыне рвут:

Я смерть приму с безумием весёлым.

Мне нестерпим мышиный этот зуд

И ласковых гадёнышей уколы!

Раз я не стою милости твоей,

Рази и бей! Не подниму я взора.

Но Боже мой, казня распятьем вора,

Зачем к кресту ты допустил мышей?

 

* * *

 

Я вновь один, и есть Барон,

И есть разбросанные корки,

И крики западных ворон

Вокруг украденной махорки;

Сухая сука, две шёстерки,

И вор, по прозвищу Чарльстон.

Вот он мне ботает про то,

Как он подпутал генерала,

Как дочь несчастного бежала,

Его хватая за пальто.

А он приплясывал, смеясь,

Плечами поводил картинно

И говорил: «Отстань, падлина,

Я честный вор, отлипни, мразь!»

Она сбежала от отца

И по банам его ловила,

Потом сто тысяч закосила,

И отмолила, откупила

И задарила молодца.

Я всё прослушал до конца

И призадумался уныло:

Зачем любви нужна могила

И тяжесть крестного венца?

Зачем сознанью подлеца

Всегда одно и то же мило:

«…она страдала и любила,

И всё прощала до конца!»

Как мне противен разум мой,

Мое тупое пониманье.

Он не потащится с сумой,

Он не попросит подаянья.

Но как его ты ни зови,

Он всё пойдет своей дорогой –

Сорвать с поруганной любви

Венец блестящий и убогий!

О ложь! О милое ничто!

Любви прекрасное начало.

Тот край, где дочка генерала

По людным улицам бежала,

Хватая вора за пальто.

Дай мне, сияя и скорбя,

Моей любви шепнуть неловко:

«Я всё простил тебе, дешёвка…

Мне очень трудно без тебя!»

 

* * *

 

Был мамонт стар, но видел он впервой,

Как два комка сцепились в жёлтых травах,

Как тигр ревел и ширил след кровавый,

И в камни упирался головой.

Был мамонт стар, но слышал в первый раз,

Как рявкнул зверь отрывисто и глухо,

Как смерть вошла в белки открытых глаз

И убрала в грудную полость брюхо.

Как сделал зверь вдруг судорожный прыжок

И сбрил цветы когтистой лапы росчерк;

Как сухо треснул первый позвонок

И дрожью отозвался позвоночник,

Как, разрывая горло и язык,

Зверь затрубил в отчаяньи великом,

Но вдруг распался, вытянулся, сник,

Как будто кровью, захлебнувшись криком

И в такт борьбы качая головой,

Вдруг сбился мамонт, увидав нежданно,

Как рыжая поднялась обезьяна

И волосы поправила рукой.

 

1939

 

* * *

 

Так мы забываем любимых

И любим не любых, губя,

Но холодно сердцу без грима

И тяжко ему без тебя.

В какой-нибудь маленькой комнате

В грядущем и страшном году

Толкнёт меня сердце: «А помните...»

И вновь я себя не найду.

Пойду, словно тот неприкаянный,

Тот бедный, растрепанный тот,

Кто ходит и ищет хозяина

Своих сумасшедших широт.

Дойду до надежды и гибели,

До тихой и мёртвой тоски,

Приди ж, моя радость, и выбели

Мне кости, глаза и виски!

Всё вычислено заранее

Палатой мер и весов –

И встречи, и расставания,

И судорога поездов,

И вечные сроки забвения,

И краткость бессмертной любви –

И это вот стихотворение,

Построенное на крови…

 

* * *

 

О, для чего погибла, Троя,

И выдуман был Одиссеем конь?

Каких изменников, каких героев

Испепелил бенгальский твой огонь!

Зачем не откупилася от тлена

Свечением своих бессмертных риз

Похожая на молнию Елена

И был забыт лысеющий Парис.

А может быть, влюблённые для вида,

Они милуются, обнажены,

Лишь на картине юного Давида –

Две декорации с одной стены;

И юноша, исполненный отваги,

Лишь в те минуты юн и именит,

Когда в устах ослепшего бродяги

Его шальная молодость звенит.

Истлели все: и рыцари, и Боги,

Растёртые в один летучий прах…

Пустынный вихорь ходит по дороге

И чью-то пыль вздувает в лопухах.

Гудит, гудит, расходится кругами,

Вновь возвращается на прежний путь…

И словно пыль скрипят под сапогами

Мозг Одиссея и Елены грудь.

Но сброшенные волей бутафора

На землю, где убийство – ремесло,

Чудовищное яблоко раздора

За тысячелетья проросло.

И вот опять похищена Елена,

Да только чья Елена – не поймёшь!

Опять сзывает хриплая сирена

Созревшую к убою молодёжь.

Уступленная недругу без боя

И брошенная, как троянский конь,

Европа бедная, покинутая Троя,

Ты погибаешь, на коленях стоя,

Не испытав железо и огонь.

 

Осень 1940

Владивостокская пересылка, Вторая речка

 

* * *

 

Есть дни – они кипят, бегут,

Как водопад весной.

Есть дни – они тихи, как пруд

Под старою сосной.

 

Вода в пруду тяжка, темна,

Безлюдье, сон и тишь,

Лишь жёлтой ряски пелена

Да сказочный камыш.

 

Да ядовитые цветы

Для жаб и змей цветут...

Пока кипишь и рвёшься ты,

Я молча жду, как пруд!

 

* * *

 

Не знаю, кто меня доводит

И отчего я занемог,

Но кто-то странный во мне ходит

Туда-сюда и поперёк.

 

Я чувствую его под кожей

В сырой тоске грудных костей.

Но чей он – человечий, божий?

Бесовский или же – ничей?

 

Иль это я в иных пределах,

В иных отсеках бытия,

Средь лейкоцитов обалделых

В жару, в бреду – всё я да я?

 

Вот так на монастырских сводах

Парит иконописный Бог.

А этот, странный, ходит, ходит

По ним не вдоль, а поперёк.

 

1977

 

* * *

 

Медлительный еврей с печальными глазами

Мне говорит о тайнах бытия:

Как человеком сделалась змея,

Накормленная райскими плодами.

Всё спит кругом, – нет третьего меж нами, –

Но ты со мной, бессонница моя!

 

Он мудр и тих. Все библии изведав,

Ведёт он неуклонно речь свою,

Как сделал из Молчалина змею

В комедии премудрый Грибоедов.

Всё спит кругом – никто не слышит бреда,

Никто не слышит сказку про змею.

 

Мой Господин! Ты знаешь жизнь мою:

Мой скорбный путь и грустную победу.

Ты дал мне ум, велел мне плод отведать.

Стать хилым и похожим на змею.

Теперь я стар! Спаси ж меня от бреда,

А бурю я любую простою!