Юрий Беридзе

Юрий Беридзе

Четвёртое измерение № 30 (486) от 21 октября 2019 г.

Подборка: Сердца детский лепет

Помню и люблю

 

Когда-нибудь они приснятся

во сне хорошем и простом –

мой дед, худой, как конь бедняцкий,

и пышка – бабушка Като.

Обоих время не щадило,

а жили все-таки в ладу…

И скажут оба: швилишвило*,

в каком сейчас живёшь году?

И я отвечу: год урочный,

как год любой, чтоб помнить вас,

любить и помнить вас бессрочно,

как помню и люблю сейчас…

___

 

*Швилишвило – с груз. яз. – внук.

 

Как тогда

 

Ты знаешь, что всё оказалось не так,

что солнце не только восходит,

что, выйдя когда-то на людный большак,

ты часто бывал несвободен,

что первая женщина стала чужой,

а слёзы – не только от смеха,

и то, что за сданным тобой рубежом –

утрата, потеря, прореха,

за взятой тобою в бою высотой –

другие высоты, похлеще,

и то, что не каждому – плод налитой,

а каждому был ведь обещан,

и многих других обещаний нектар

был горек и едок на деле,

а замки порою страшнее хибар,

а смысл зачастую – в пробеле…

Но ты все равно обмираешь душой

над снимком, уже желтоватым, –

ни капельки ты в этот миг не смешон,

а счастлив, как было когда-то…

 

Двенадцать

 

Волны невнятен говорок,

а с моря – тёплый ветерок,

и лезет чуб в глаза упрямо.

Прекрасен замок на песке,

и пёстрый камушек в руке

дороже всех богатств сезама,

ценней алмазов и монет.

А мне уже двенадцать лет,

и завтра я влюблюсь впервые –

в её косички и глаза,

в её такой смешной рюкзак,

что тянет плечики худые,

в две чудных ямки на щеках,

в её привычку впопыхах

сбегать с обрыва тропкой к морю…

Но это – завтра, а пока

мой чуб по воле ветерка

всё лезет мне в глаза упорно.

А мне уже двенадцать лет,

ни бед, ни горя в жизни нет –

лишь замок, камушек и море…

 

Герань

 

Целовались в кухне полутёмной,

уронили пышную герань –

помнишь? Помню, ну, конечно, помню,

а герань возьми и не увянь…

Да, герань-то крепкого закала,

сдюжила и снова расцвела,

а любовь-то детская увяла…

Видно, неокрепшею была…

 

На лугу стояла лошадь...

 

На лугу стояла лошадь,

летний день стоял хороший,

в заводи вода стояла,

а в воде… Начнём сначала.

 

На лугу стояла лошадь,

смуглолицы, смуглокожи,

берегом бежали дети,

как положено в сюжете.

 

Облака летели в небе,

птичий разлетался щебет,

время мчалось за плечами,

незамеченное нами.

 

Ветер волосы ерошил

и шептал: вся даль открыта…

На лугу стояла лошадь

и кивала нам: бегите…

 

Бег

 

Бежит раскованно мальчишка

тропинкою вдоль поля ржи,

трусцой ленивой и вприпрыжку –

вот как бежится, так бежит…

Босые ноги пыль вздымают,

на солнце выгорел вихор,

и даль привольная степная

глядит на сорванца в упор.

Жизнь, может, будет скоротечна,

узнал бы – так сорвался в крик,

а он бежит, как будто – вечность,

и просто счастлив в этот миг.

 

Поцелуй

 

Всё же понарошку,

скажешь ты, смеясь,

но твою ладошку

поцелую я.

Осерчав, прогонишь,

скажешь: обалдуй! –

но зажмёшь в ладони

этот поцелуй…

 

Девочка из Грели

 

I

Прощай же, Нуца, девочка из Грели…

Ты помнишь, как надвинулась гроза,

и мы, спешившие, друг к другу не успели,

начав одновременно исчезать

на берегу студёной Уравели,

на расстоянье бьющихся сердец –

девчонка Нуца из селенья Грели

и городской мальчишка-сорванец.

Не знаю, Нуца, по чьему веленью

в тот день такая выдалась гроза –

и смыла речку, город и селенье,

и то, что мы сумели бы сказать,

случись всё то, что мы с тобой хотели,

что из сердец – сиянием в глаза…

Прости же, Нуца, девочка из Грели,

за то, что в день тот выдалась гроза…

 

II

Вот и снова снится девочка из Грели –

тёмные ресницы, губы-карамели,

сладкие-пресладкие,

пахнущие мятою…

Я целую Нуцу – лишь бы не проснуться…

А на самом деле сон не вечно длится –

девочка из Грели улетит, как птица,

в прошлое далёкое,

детство ясноокое…

Но глаза сомкнутся – возвратится Нуца…

Мне ещё приснится

девочка из Грели – тёмные ресницы,

губы-карамели,

сладкие-пресладкие,

пахнущие мятою…

 

Помнишь, Бамбула?

 

ты помнишь, Бамбула, плясала форель, стремнина пылала зарею,

а мы заходили в реку Уравел с такою холодной водою,

что нас колотила блаженная дрожь, и к берегу шли на пределе…

все в прошлом, Бамбула...

и день не погож...

и берег далёк, в самом деле…

но все же, Бамбула, и мне, и тебе то утро над речкою быстрой

забыть не дано… не дано, хоть убей! оно прорывается искрой

сквозь время, сквозь прожитых лет канитель – и греет, и светит звездою…

ты помнишь, Бамбула:

плясала форель,

стремнина пылала зарею…

 

Первая встреча

 

как моя бабуля умерла я увидел сквозь заслон стекла

просто кровь вдруг хлынула из горла и бабуля руки распростёрла

левою коснулась половицы словно перевёрнутой страницы

 

я застыл не веря у окна а за ним царила смерть страшна

а бабуля в час тот роковой

не боялась больше

ничего

 

Песня

 

я спросонок ищу материнскую грудь

и, проснувшись, пью горечь рассвета…

мама, в окна мои белоглазая чудь

заливает негромкое лето,

тихо песню поёт, как ты пела тогда,

о берёзах, глядящих в озёра,

так поет, что не стыдно рассвет прорыдать,

ни смешка не боясь, ни укора…

я седею, старею, иду по тропе,

что закончится тоже нежданно,

ну, так что же, и я для кого-то же пел

ту же песню, что пела ты, мама…

 

Когда-нибудь

 

Вчера…

Нет, позавчера…

Или когда-нибудь…

Так блестела черепица,

и колодец в углу двора

звал холодной воды напиться,

и летел тополиный пух,

и шмели в боевой раскраске

для шмелиных своих медовух

собирали в цветах закваску,

и в прозрачном котле окна

золотые лучи кипели,

и дрожала в душе струна

на счастливом пределе…

 

А дворик тот же...

 

Здесь, где тот же дворик пыльный,

где сарай из горбыля,

где желтеет куст кизильный,

взгляд случайный веселя –

здесь всё так же, как когда-то,

так и кажется: сейчас

в алых отблесках заката

я, друзья, увижу вас.

Кто сказал бы – не поверил,

как развеют нас ветра

над землёй чужих империй

и совсем невзрачных стран.

Не поверил бы, что вместе

не собраться никогда:

чей-то адрес неизвестен,

кто-то больше несовместен,

кто-то вышел в никуда…

 

Так и было

 

Я знал, что будет нелегко,

но счастья будет много.

В ночи сбегало молоко

туманом над дорогой,

а утром солнца рыжий луч

слепил меня спросонок,

и сладок был студёный ключ,

как губы у девчонок,

а по ночам, а по ночам –

да вам самим известно –

высокой нотою звуча,

любовь мне пела песни.

Я и в конце своих веков

скажу, сменив два слога:

я знал, что будет нелегко,

но счастья было много.

 

Миндальный запах

 

день проплывал по коридору настырным запахом миндальным

и пыльным солнечным узором... и коридор большого дома

светлел и звал, куда – не знаю, к чему-то чудному-чудному,

к тому, чем я не обладаю…

ну, что мне, право, сад миндальный, что этот дом, Кура в ущелье?

они обычны и нормальны, привычны с самой колыбели,

а эти двери нараспашку – не понарошку, в самом деле...

и все летело вверх тормашки –

и я летел к иным пределам… и улетел в такие дали,

в такие времена и даты, что чем острей пахнет миндально,

тем очевидней – нет возврата...