Ярослав Смеляков

Ярослав Смеляков

Ярослав СмеляковИз книги судеб. Ярослав Васильевич Смеляков (26 декабря 1912 (8 января 1913), Луцк – 27 ноября 1972, Москва) – русский советский поэт, критик, переводчик.

Родился в семье железнодорожного рабочего. Детство провёл в деревне. Рано начал писать стихи. Окончил полиграфическую фабрично-заводскую школу (1931). Учась в ФЗУ, публиковал стихи в цеховой стенгазете. Писал также обозрения для агитбригады. Дебютировал в печати в 1931 году. Работал в типографии. Первый сборник стихов «Работа и любовь» (1932) сам набирал в типографии как профессиональный наборщик. Как и в следующем сборнике «Стихи», Смеляков воспевал новый быт, ударный труд. Занимался в литературных кружках при газете «Комсомольская правда» и журнале «Огонёк».

В 1934 году был репрессирован. Вышел на свободу в 1937 году. Во время Второй мировой войны воевал на Северном и Карельском фронтах, попал в плен к финнам. После освобождения из плена в 1944 году Смеляков попал в лагерь, где провёл несколько лет, после освобождения въезд в Москву ему был запрещён. Работал в многотиражке на подмосковной угольной шахте. Благодаря Константину Симонову, замолвившему слово за Смелякова, ему удалось вновь вернуться к писательской деятельности, и он продолжил публиковать стихи. В 1948 году вышла книга «Кремлёвские ели». В 1951 году по доносу Ярослав Васильевич вновь был арестован и отправлен в заполярную Инту, где просидел до 1955 года, возвратившись домой по амнистии. 

Награждён тремя орденами. Лауреат Государственной премии СССР (1967). В стихах использовал разговорные ритмы и интонации, прибегал к своеобразному сочетанию лирики и юмора. В сборниках послевоенных лет («Кремлёвские ели», 1948; «Избранные стихи», 1957) и поэме «Строгая любовь» (1956), посвящённой молодёжи 1920-х годов, обнаруживается тяготение к простоте и ясности стиха, монументальности изображения и социально-историческому осмыслению жизни.

В произведениях позднего периода эти тенденции получили наиболее полное развитие. Одной из главных тем стала тема преемственности поколений, комсомольских традиций: сборники «Разговор о главном» (1959), «День России» (1967); «Товарищ Комсомол» (1968), «Декабрь» (1970), поэма о комсомоле «Молодые люди» (1968) и другие. Посмертно изданы «Моё поколение» (1973) и «Служба времени» (1975).

К его наиболее известным произведениям могут быть отнесены такие стихотворения, как «Любка», «Если я заболею…», «Хорошая девочка Лида», «Милые красавицы России», «Я напишу тебе стихи такие…», «Манон Леско». Песню на стихи «Если я заболею…» исполняли Юрий Визбор, Владимир Высоцкий, Аркадий Северный и другие.

Умер Смеляков 27 ноября 1972 года. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Автор публицистических и критических статей; занимался переводами с украинского, белорусского, грузинского, идиша и других языков.

 

* * *

 

Через пару месяцев после окончания университета я, свежеиспечённый инженер, неожиданно для самого себя увлёкся спелеологией. В нашей группе был самым юным, но не чувствовал этого. Солидные инженеры и эсэнэсы, облачившись в штормовки и забросив за спины рюкзаки, забывали и о возрасте, и об учёных степенях, превращаясь в весёлых, компанейских парней. Спуски и подъёмы, блуждание по удивительному подземному миру Крыма наполняли пролетавшие осенние дни.

А через неделю после возвращения домой один из новых друзей пригласил меня к себе домой послушать интересный рассказ. Удивившись, пришёл. Рассказ услышал. Точнее, поэму под названием «Пепо» – пещерный поход – с описанием наших приключений: «Где стоит на карте точка, / не с вином там будет бочка, / а огромная дыра. / Слазить нам туда пора».

Слушали с удовольствием, сопровождая декламацию весёлым хохотом. А когда чтение закончилось, я спросил Владимира (автора), пишет ли он серьёзные стихи. Володя с улыбкой ответил, что когда-то писал. И даже посылал своему любимому поэту. «Ну и что? Ответил?» – допытывался я. «А как же: “Уважаемый товарищ П.! Если Вы не умеете писать стихи, то, пожалуйста, их не пишите. С уважением, Ярослав Смеляков”». О своём конфузе несостоявшийся стихотворец рассказывал почти с гордостью. Меня это удивило. По молодости лет.

На тот момент я знал всего два стихотворения Смелякова – благодаря Гайдаю («Девочка Лида») и Визбору («Если я заболею»). Настоящее знакомство случилось позже, когда купил в букинисте «Избранное» – солидный чёрный том небольшого формата. Впечатление было странное. Казалось, книгу писали два разных поэта. Первый: талантливый советский бытописатель, мастерски рифмующий всё на свете, от смерти Пушкина, в которой почему-то оказался виновен последний русский император, до дворового забивания козла. И второй: фантастический лирик, писавший так, что при чтении приостанавливается дыхание. В «Манон Леско» влюбился с первого прочтения, «эти сумасшедшие слова» были сказаны как будто за меня и обо мне. От удивительных переводов с идиша, из Матвея Грубияна, просто не мог оторваться:

 

Вспоминаю в июле,

сердце, тише тоскуй!

предрассветную пулю

и ночной поцелуй.

 

Строки поэта поражали первозданной естественностью, силой, мощью:

 

Я награжу тебя, моя отрада,

бессмертным словом и предсмертным взглядом,

и всё за то, что утром у вокзала

ты так легко меня поцеловала.

 

Любовь к поэту сохранилась на всю жизнь. Хотя, перефразируя Пущина, «не всем его стихам я поклоняюсь». Честно говоря, львиная доля из них вызывает сожаление. Написать такое вполне мог и казённый стихоплёт, каковых хватало всегда.

Кем же он был, русский поэт Ярослав Смеляков, соединивший в себе, казалось бы, несоединимое: тончайший аристократизм и беспардонную грубость, личное отчаяние и казённый оптимизм, упоённое служение своему дару и его откровенное разбазаривание? Понимал ли «трижды зэк Советского Союза / и на склоне лет – лауреат» (Илья Фоняков) цену, которую пришлось ему заплатить советскому Молоху за прижизненное признание? Или его предсказуемость, «хамство и пьянство», «похабство» правильных «интервью» (В. Корнилов) были той барщиной, которую он взвалил на себя, чтобы обезопаситься? И писать настоящее, не заёмное, вневременное? Не потому ли Штейнберг, В. Корнилов, Самойлов, не причастные, в отличие от Смелякова, к официально-советской мерзости вроде травли Солженицына, считали поэта своим – и восхищались его стихами?

Дадим слово самому Смелякову:

 

Я понял мысли верным ходом

средь достижений и обид –

своим избранникам природа

за превосходство нагло мстит.

 

Француза, сделанного тонко

из вкуса, сердца и ума,

поставит вдруг на четвереньки

и улыбается сама.

 

И гениального мальчишку

средь белоблещущих высот

за то, что он зарвался слишком,

рукой Мартынова убьёт.

 

...И я за те мои удачи,

что были мне не по плечу,

сомкнувши зубы, не заплачу,

а снова молча заплачу.

 

Исповедальные строки написаны за четыре года до смерти. Он и платил. Молча. Тратя «своё первородство / на довольно убогий почёт» (В. Корнилов). Страдая от этого и сжигая пьянками давно подорванное здоровье.

Но удачи… Были ли они? Или Самойлов, считавший, что «Смеляков – талант, убитый страхом и фальшью», оказался прав?

И да, и нет. «Страха и фальши» было с перебором. Но талант превозмог всё. 1963 год. Написана «Жидовка». Портрет анфас «ленинского» поколения революционеров, готовых ради идеи, не задумываясь, сжечь дотла всё вокруг:

 

Неопрятна, как истинный гений,

И бледна, как пророк взаперти,

Никому никаких снисхождений

Никогда у неё не найти.

 

Только мысли, подобные стали,

Пронизали её житиё.

Все враги перед ней трепетали,

И свои опасались её.

 

Его величество фанатизм не сломим ничем, даже крахом собственной судьбы:

 

Все мы стоим того, что мы стоим,

Будет сделан по-скорому суд

И тебя самоё под конвоем

По советской земле повезут.

 

Не увидишь и малой поблажки,

Одинаков тот самый режим:

Проститутки, торговки, монашки

Окружением будут твоим.

 

Вот оно: «тот самый режим». Приговор, вынесенный советской власти её мучеником, ничего не забывшим и не простившим. Понявшим до конца её преступную подноготную, лишь прикрытую фиговыми листочками «красивых» фраз. И ушедшим в подполье на всю оставшуюся жизнь.

Стих написан точно и выверенно, целомудренно и безжалостно. Называя его так, а не иначе, Смеляков жёстко констатировал: евреи приняли активнейшее участие в большевистской авантюре, включая беспрецедентный революционный террор.

(Реплика в сторону. Цена, заплаченная еврейским народом за художества подобных «жидовок», была огромна. Увы, названия стиха хватило, чтобы Смелякова начали обвинять в антисемитизме, причём такие попытки продолжаются до сих пор. Позорный ярлык пытаются наклеить на поэта, начинавшего знаменитой «Любкой», дружившего со Светловым и Антокольским, Фридом и Дунским, блистательно переводившего с идиша. Да и сама «Жидовка»… Стихом восхищались Б. Сарнов, С. Рассадин, Евг. Евтушенко, а нападки на Смелякова названы Сарновым «несправедливыми и даже глупыми»).

1967 год, «Письмо в районный город», адресованное матери Бориса Корнилова, сгинувшего в сталинской мясорубке:

 

Не могу проникнуть в эту тайну,

не владею почерком своим.

Как мне объяснить ей, что случайно

мы местами поменялись с ним?

 

Поменялись как, не знаем сами,

виноватить в этом нас нельзя –

так же, как нательными крестами

пьяные меняются друзья.

 

Он бы стал сейчас лауреатом,

я б лежал в могилке без наград.

Я-то перед ним не виноватый,

он-то предо мной не виноват.

 

Судьба русских поэтов напоминала рулетку: жертвой мог стать каждый. А перед этим власть делала будущих жертв соучастниками убийств: Борис Корнилов подписал письмо, клеймящее Павла Васильева. А сам Павел был причастен к аресту и гибели талантливейшего Николая Клюева, который его искренне простил…

Ближайшие друзья погибли. Мог ли Смеляков, случайно уцелевший, заблуждаться по поводу премии, вручённой ему «тем самым режимом» за послушание?

1967 год, «Манон Леско»:

 

Зазвенит, заплещет телефон,

в утреннем ныряя серебре,

и услышит новая Манон

голос кавалера де Грие.

 

Женская смеётся голова,

принимая счастие и пыл...

Эти сумасшедшие слова

я тебе когда-то говорил.

 

И опять сквозь русский снегопад

горько улыбается аббат.

 

Какая печаль пронизывает эту гениальную лирику! Кому «горько улыбается» «великий сердцевед» Прево через «сотни разделяющих лет» (Марина Цветаева)? Вопрос риторический…

1968 год. Стихотворение, посвящённое писателю, который после грандиозного дебюта замолчал навсегда:

 

Не на извозчике, а пеший,

жуя потайно бутерброд,

в пальтишке стареньком Олеша

весной по улице идёт.

 

Башка апрельская в тумане,

ледок в проулочке блестит.

Как чек волшебника, в кармане

рублёвка старая лежит.

 

Её возможно со стараньем

истратить на закате лет

на чашку кофе в ресторане,

на золотой вечерний свет.

            …

Пускай в апрельском свежем мраке,

не отставая там и тут,

как бы безмолвные собаки,

за ним метафоры бегут.

 

Вот он, истинный Смеляков, одарённый «редчайшей лирической пронзительностью» (С. Рассадин). Нежнейшая миниатюра, трогательное, почти сыновнее признание в любви. Но «бегущие метафоры» – лишь первый слой картины. А вот что под ним? Голод, нищета, отщепенство. Судьба замечательного художника, не попавшего в струю официального искусства.

И в том же году написан контрастный портрет – поэта, отслужившего Софье Власьевне не за страх, а за совесть, и обласканного ею:

 

Василь Васильич Казин

семидесяти лет

умён, благообразен

и тщательно одет.

Ему не нужен посох,

он излучает свет,

лирический философ

своих и наших лет.

 

Он был все годы с теми,

кто не вилял, а вёл,

его мололо время,

и он его молол.

 

И вышел толк немалый

из общих тех работ:

и время не пропало,

и он не пропадёт.

 

«Умён, благообразен / и тщательно одет» – это о ком? О поэте – или о чиновнике от поэзии? И чем же знаменит «лирический философ»? Тем, что «не вилял, а вёл»? И «молол время», которое платило ему той же монетой? Сарказм, доходящий до издёвки, адресован, конечно, не персонально Казину. Перед нами обобщённый портрет правоверного советского писателя, перемалывавшего, сводившего на нет и время, и жизнь, и собственное дарование. По видимости, сам Смеляков стал точно таким же. К счастью, только по видимости.

Потому что Ярослав Васильевич Смеляков был рождён великим поэтом, «собратом» Пастернака и Ахматовой, как написал о нём Владимир Корнилов в своём хирургически точном реквиеме. И то, что он таким поэтом не стал, – не только личная трагедия изуродованной судьбы, а одно из преступлений «того самого режима» перед русской культурой.

 

Борис Суслович

 

Ноябрь 2014

 

Специально для альманаха-45

 

 

 

 

Стихи, посвящённые поэту

 

Аркадий Штейнберг

 

Не пора ли, братцы, в самом деле,

Начиная лет с пяти-шести,

Снова наказания на теле

Для удобства граждан завести?

 

Примем это мудрое решенье,

Возродим здоровый русский кнут:

С ним легко любое прегрешенье

Искупить на месте в пять минут.

 

Сталин был отнюдь не демократом

И посмертно осуждён не зря,

Обходился круто с нашим братом,

В тюрьмы заключал и лагеря.

 

Для чего бесхитростную тётку,

Что фарцует кофты и бельё,

Умыкать от мужа за решётку

И баланду тратить на неё?

 

Чем швырять на ветер сотни тысяч,

Государству есть расчёт прямой:

Лучше спекулянтку тут же высечь,

Справку дать и отпустить домой.

 

Лично я всегда стою за плети,

И теперь особенно стою,

Прочитав недавно в Литгазете

Некую идейную статью.

 

Выступлю публично в странной роли,

Свойственной призванью моему:

Я хочу, чтобы меня пороли,

Не сажая в лагерь и тюрьму.

 

Если я самоконтроль ослаблю,

Предпочту американский джаз,

Продуктовый магазин ограблю,

Невзначай женюсь в четвёртый раз,

 

Буду шарить по чужим карманам

Или стану – Боже упаси! –

Абстракционистом окаянным

По прямым приказам Би-Би-Си, –

 

Обращусь к властям я с просьбой скромной,

Чтоб меня отечески посек

Не специалист вольнонаёмный,

А простой советский человек.

 

Пусть меня дерут не генералы,

Не славянофилы из жидков,

А природный православный малый –

Ярослав Васильич Смеляков.

 

Вы вовек другого не найдёте

Ни в стихосложенье, ни в гульбе,

Коренной русак по крайней плоти, –

Гласно заявил он о себе.

 

Он не сноб, не декадент лощёный,

Так сказать, духовная родня,

Между прочим, бывший заключённый.

Я хочу, чтоб он порол меня.

 

Нам во имя равенства и братства,

Для внедренья правды и добра

Человечное рукоприкладство

Широко распространить пора.

 

1963 – 1964

 

Владимир Корнилов

 

Смеляков

 

Не был я на твоём новоселье,

И мне чудится: сгорблен и зол,

Ты не в землю, а вовсе на север

По четвёртому разу ушёл.

 

Возвращенья и новые сроки

И своя, и чужая вина –

Всё, чего не прочтёшь в некрологе,

Было явлено в жизни сполна.

 

За бессмертие плата – не плата:

Светлы строки, хоть годы темны...

Потому уклоняться не надо

От сумы и ещё от тюрьмы.

 

Но минувшее непоправимо.

Не вернёшься с поэмою ты

То ль из плена, а может, с Нарыма

Или более ближней Инты.

 

...Отстрадал и отмаялся – баста!

Возвышаешься в красном гробу,

Словно не было хамства и пьянства

И похабства твоих интервью,

 

И юродство в расчёт не берётся,

И все протори – наперечёт...

И не тратил своё первородство

На довольно убогий почёт.

 

До предела – до Новодевички

Наконец-то растрата дошла,

Где торчат, как над лагерем вышки,

Маршала, маршала, маршала.

 

...В полверсте от литфондовской дачки

Ты нашёл бы надёжнее кров,

Отошёл бы от белой горячки

И из памяти чёрной соскрёб,

 

Как ровняли овчарки этапы,

Доходяг торопя, теребя,

Как рыдали проклятые бабы

И, любя, предавали тебя...

 

И совсем не как родственник нищий,

Не приближенный вдруг приживал,

А собратом на тихом кладбище

С Пастернаком бы рядом лежал.

 

1972

 

Давид Самойлов

 

Памяти Смелякова

 

Мы не были на «ты»

(Я на семь лет моложе),

И многие черты,

Казалось, в нас не схожи.

 

Он был порою груб

И требовал признанья.

Но вдруг срывалось с губ

Заветное желанье –

 

Желанье быть таким,

Каким он быть боялся.

И с неба серафим

Тогда к нему спускался.

 

Тогда в распеве строф,

Немыслимых вначале,

Звучали пять-шесть слов,

Что спать нам не давали.

 

Наверное, он знал,

Что восхваленья пошлы

И что к его словам

Прислушаются позже.

 

И вот уже молва

К поэту благосклонней...

Он вырос, как трава

На каменистом склоне.

 

И отошёл легко

В блаженный сон России

Смеляков

Ярослав Васильич.

 

1972

 

Борис Суслович

 

Запоздалый реквием

           

…его мололо время,

и он его молол.

Я. Смеляков

 

К таланту – отсидки в нагрузку,

И пьянки, и ранняя смерть.

О счастье и думать не сметь

По-русски ли, по-белорусски.

 

Значок прицепила судьба

(Почти канцелярская мета

Для зэка, страдальца, поэта):

Не лауреата – раба.

 

2009

 

Илья Фоняков

 

Ярослав Смеляков

 

Вот он весь – поношенная кепка,

Пиджачок да рюмка коньяка,

Да ещё сработанная крепко

Ямба старомодного строка.

 

Трижды зэк Советского Союза

И на склоне лет – лауреат,

Тот, за кем классическая муза

Шла, не спотыкаясь, в самый ад, –

 

Что он знал, какую тайну ведал,

Почему, прошедший столько бед,

Позднему проклятию не предал

То, во что поверил с юных лет?

 

Схожий с виду с пожилым рабочим,

Рыцарь грубоватой прямоты,

Но и нам, мальчишкам, между прочим,

Никогда не говоривший «ты», –

 

Он за несколько недель до смерти,

Вместо громких слов про стыд и честь,

Мне сказал: «Я прожил жизнь. Поверьте,

Бога нет. Но что-то всё же есть...»

 

2011

 

Иллюстрации:

фотографии Ярослава Смелякова разных лет;

обложки нескольких книг;

последний приют поэта…

Подборки стихотворений

Свободный поиск

Перейти на

Современный перевод с русского в бюро Анна Свит: перейти на https://byuro.org/

byuro.org