Владимир Высоцкий

Владимир Высоцкий

Вольтеровское кресло № 30 (234) от 21 октября 2012 г.

Подборка: «Чтобы чаще Господь замечал...»

В далёком созвездии Тау Кита

 

В далёком созвездии Тау Кита

Все стало для нас непонятно, –

Сигнал посылаем: «Вы что это там?» -

А нас посылают обратно.

 

        На Тау Ките

        Живут в тесноте –

        Живут, между прочим, по-разному –

        Товарищи наши по разуму.

 

Вот, двигаясь по световому лучу

Без помощи, но при посредстве,

Я к Тау Кита этой самой лечу,

Чтоб с ней разобраться на месте.

 

        На Тау Кита

        Чегой-то не так –

        Там таукитайская братия

        Свихнулась, – по нашим понятиям.

 

Покамест я в анабиозе лежу,

Те таукитяне буянят, –

Всё реже я с ними на связь выхожу:

Уж очень они хулиганят.

 

        У таукитов

        В алфавите слов –

        Немного, и строй – буржуазный,

        И юмор у них – безобразный.

 

Корабль посадил я как собственный зад,

Слегка покривив отражатель.

Я крикнул по-таукитянски: «Виват!» –

Что значит по-нашему – «Здрасьте!»

 

        У таукитян

        Вся внешность – обман, –

        Тут с ними нельзя состязаться:

        То явятся, то растворятся...

 

Мне таукитянин – как вам папуас, –

Мне вкратце об них намекнули.

Я крикнул: «Галактике стыдно за вас!» –

В ответ они чем-то мигнули.

 

        На Тау Ките

        Условья не те:

        Тут нет атмосферы, тут душно, –

        Но таукитяне радушны.

 

В запале я крикнул им: мать вашу, мол!..

Но кибернетический гид мой

Настолько буквально меня перевел,

Что мне за себя стало стыдно.

 

        Но таукиты – 

        Такие скоты –

        Наверно, успели набраться:

        То явятся, то растворятся...

 

«Вы, братья по полу, – кричу, – мужики!

Ну что...» – тут мой голос сорвался, –

Я таукитянку схватил за грудки:

«А ну, – говорю, – признавайся!.."

 

        Она мне: «Уйди!» –

        Мол, мы впереди –

        Не хочем с мужчинами знаться, –

        А будем теперь почковаться!

 

Не помню, как поднял я свой звездолёт, –

Лечу в настроенье питейном:

Земля ведь ушла лет на триста вперёд,

По гнусной теории Эйнштейна!

 

        Что, если и там,

        Как на Тау Кита,

        Ужасно повысилось знанье, –

        Что, если и там – почкованье?!

 

1966

 

Расстрел горного эха

 

В тиши перевала, где скалы ветрам не помеха,

На кручах таких, на какие никто не проник,

Жило-поживало весёлое горное,

                        горное эхо,

Оно отзывалось на крик – человеческий крик.

 

Когда одиночество комом подкатит под горло

И сдавленный стон еле слышно в обрыв упадёт, –

Крик этот о помощи эхо подхватит,

                        подхватит проворно,

Усилит и бережно в руки своих донесёт.

 

Должно быть, не люди, напившись дурмана и зелья,

Чтоб не был услышан никем громкий топот и храп, –

Пришли умертвить, обеззвучить живое,

                        живое ущелье.

И эхо связали, и в рот ему всунули кляп.

 

Всю ночь продолжалась кровавая злая потеха.

И эхо топтали, но звука никто не слыхал.

К утру расстреляли притихшее горное,

                        горное эхо –

И брызнули камни – как слёзы – из раненных скал...

 

1974

 

Юрию Петровичу Любимову

с любовью в 60 его лет от Владимира Высоцкого

 

Ах, как тебе родиться подфартило –

Почти одновременно со страной!

Ты прожил с нею всё, что с нею было.

Скажи ещё спасибо, что живой.

 

В шестнадцать лет читал ты речь Олеши,

Ты в двадцать встретил год тридцать седьмой.

Теперь «иных уж нет, а те – далече»...

Скажи ещё спасибо, что живой!

 

Служил ты под началом полотёра.

Скажи, на сердце руку положив,

Ведь знай Лаврентий Палыч – вот умора! –

Как знаешь ты, остался бы ты жив?

 

А нынче – в драках выдублена шкура,

Протравлена до нервов суетой.

Сказал бы Николай Робертыч: «Юра,

Скажи ещё спасибо, что живой!"

 

Хоть ты дождался первенца не рано,

Но уберёг от раны ножевой.

Твой «Добрый человек из Сезуана»

Живёт ещё. Спасибо, что живой.

 

Зачем гадать цыгану на ладонях,

Он сам хозяин над своей судьбой.

Скачи, цыган, на «Деревянных конях»,

Гони коней! Спасибо, что живой.

 

«Быть или не быть?» мы зря не помарали.

Конечно – быть, но только начеку.

Вы помните: конструкции упали? –

Но живы все, спасибо Дупаку.

 

«Марата» нет – его создатель странен,

За «Турандот» Пекин поднимет вой.

Можайся, брат, – твой «Кузькин» трижды ранен,

И всё-таки спасибо, что живой.

 

Любовь, Надежда, Зина – тоже штучка! –

Вся труппа на подбор, одна к одной!

И мать их – Софья-золотая ручка...

Скажи ещё спасибо, что живой!

 

Одни в машинах, несмотря на цены, –

Им, пьющим, лучше б транспорт гужевой.

Подумаешь, один упал со сцены –

Скажи ещё спасибо, что живой!

 

Не раз, не два грозили снять с работы,

Зажали праздник полувековой...

Тринадцать лет театра, как зачёты –

Один за три. Спасибо, что живой.

 

Что шестьдесят при медицине этой!

Тьфу, тьфу, не сглазить! Даром что седой.

По временам на седину не сетуй,

Скажи ещё спасибо, что живой!

 

Позвал Милан, не опасаясь риска, –

И понеслась! (Живём-то однова!)...

Теперь – Париж, и близко Сан-Франциско,

И даже – при желании – Москва!

 

Париж к Таганке десять лет пристрастен,

Француз театр путает с тюрьмой.

Не огорчайся, что не едет «Мастер», –

Скажи ещё мерси, что он живой!

 

Лиха беда – настырна и глазаста –

Устанет ли кружить над головой?

Тебе когда-то перевалит за сто –

И мы споём: «Спасибо, что живой!»

 

Пей, атаман, – здоровье позволяет,

Пей, куренной, когда-то Кошевой!

Таганское казачество желает

Добра тебе! Спасибо, что живой!

 

1977

 

Притча о Правде и Лжи

 

Нежная Правда в красивых одеждах ходила,

Принарядившись для сирых, блаженных, калек, –

Грубая Ложь эту Правду к себе заманила:

Мол, оставайся-ка ты у меня на ночлег.

 

И легковерная Правда спокойно уснула,

Слюни пустила и разулыбалась во сне, –

Грубая Ложь на себя одеяло стянула,

В Правду впилась – и осталась довольна вполне.

 

И поднялась, и скроила ей рожу бульдожью:

Баба как баба, и что ее ради радеть?! –

Разницы нет никакой между Правдой и Ложью,

Если, конечно, и ту и другую раздеть.

 

Выплела ловко из кос золотистые ленты

И прихватила одежды, примерив на глаз;

Деньги взяла, и часы, и ещё документы, –

Сплюнула, грязно ругнулась – и вон подалась.

 

Только к утру обнаружила Правда пропажу –

И подивилась, себя оглядев делово:

Кто-то уже, раздобыв где-то чёрную сажу,

Вымазал чистую Правду, а так – ничего.

 

Правда смеялась, когда в неё камни бросали:

«Ложь это всё, и на Лжи одеянье моё...»

Двое блаженных калек протокол составляли

И обзывали дурными словами её.

 

Стервой ругали её, и похуже чем стервой,

Мазали глиной, спускали дворового пса...

«Духу чтоб не было, – на километр сто первый

Выселить, выслать за двадцать четыре часа!»

 

Тот протокол заключался обидной тирадой

(Кстати, навесили Правде чужие дела):

Дескать, какая-то мразь называется Правдой,

Ну а сама – пропилась, проспалась догола.

 

Чистая Правда божилась, клялась и рыдала,

Долго скиталась, болела, нуждалась в деньгах, –

Грязная Ложь чистокровную лошадь украла –

И ускакала на длинных и тонких ногах.

 

Некий чудак и поныне за Правду воюет, –

Правда, в речах его правды – на ломаный грош:

«Чистая Правда со временем восторжествует, –

Если проделает то же, что явная Ложь!»

 

Часто разлив по сто семьдесят граммов на брата,

Даже не знаешь, куда на ночлег попадёшь.

Могут раздеть, – это чистая правда, ребята, –

Глядь – а штаны твои носит коварная Ложь.

Глядь – на часы твои смотрит коварная Ложь.

Глядь – а конем твоим правит коварная Ложь.

 

1977

 

Воздушные потоки

 

Хорошо, что за рёвом не слышалось звука,

Что с позором своим был один на один:

Я замешкался возле открытого люка –

И забыл пристегнуть карабин.

 

Мой инструктор помог – и коленом пинок –

Перейти этой слабости грань:

За обычное наше: «Смелее, сынок!»

Принял я его сонную брань.

 

       И оборвали крик мой,

       И обожгли мне щёки

       Холодной острой бритвой

       Восходящие потоки.

       И звук обратно в печень мне

       Вогнали вновь на вдохе

       Весёлые, беспечные

       Воздушные потоки.

 

Я попал к ним в умелые, цепкие руки:

Мнут, швыряют меня – что хотят, то творят!

И с готовностью я сумасшедшие трюки

Выполняю шутя – всё подряд.

 

       И обрывали крик мой,

       И выбривали щёки

       Холодной острой бритвой

       Восходящие потоки.

       И кровь вгоняли в печень мне,

       Упруги и жестоки,

       Невидимые встречные

       Воздушные потоки.

 

Но рванул я кольцо на одном вдохновенье,

Как рубаху от ворота или чеку.

Это было в случайном свободном паденье –

Восемнадцать недолгих секунд.

 

А теперь – некрасив я, горбат с двух сторон,

В каждом горбе – спасительный шёлк.

Я на цель устремлён и влюблён, и влюблён

В затяжной, неслучайный прыжок!

 

       И обрывают крик мой,

       И выбривают щёки

       Холодной острой бритвой

       Восходящие потоки.

       И проникают в печень мне

       На выдохе и вдохе

       Бездушные и вечные

       Воздушные потоки.

 

Беспримерный прыжок из глубин стратосферы –

По сигналу «Пошёл!» я шагнул в никуда, –

За невидимой тенью безликой химеры,

За свободным паденьем – айда!

 

Я пробьюсь сквозь воздушную ватную тьму,

Хоть условья паденья не те.

Но и падать свободно нельзя – потому,

Что мы падаем не в пустоте.

 

       И обрывают крик мой,

       И выбривают щёки

       Холодной острой бритвой

       Восходящие потоки.

       На мне мешки заплечные,

       Встречаю – руки в боки –

       Прямые, безупречные

       Воздушные потоки.

 

Ветер в уши сочится и шепчет скабрёзно:

«Не тяни за кольцо – скоро лёгкость придёт...»

До земли триста метров – сейчас будет поздно!

Ветер врёт, обязательно врёт!

 

Стропы рвут меня вверх, выстрел купола – стоп!

И – как не было этих минут.

Нет свободных падений с высот, но зато

Есть свобода раскрыть парашют!

 

       Мне охлаждают щёки

       И открывают веки –

       Исполнены потоки

       Забот о человеке!

       Глазею ввысь печально я –

       Там звёзды одиноки -

       И пью горизонтальные

       Воздушные потоки.

 

1973

 

Чужая колея

 

Сам виноват – и слёзы лью,

                         и охаю,

Попал в чужую колею

                        глубокую.

Я цели намечал свои

                        на выбор сам –

А вот теперь из колеи

                        не выбраться.

 

        Крутые скользкие края

        Имеет эта колея.

 

        Я кляну проложивших её –

        Скоро лопнет терпенье моё –

        И склоняю, как школьник плохой:

        Колею, в колее, с колеёй...

 

Но почему неймётся мне –

                        нахальный я, –

Условья, в общем, в колее

                        нормальные:

Никто не стукнет, не притрёт –

                        не жалуйся, –

Желаешь двигаться вперёд –

                        пожалуйста!

 

        Отказа нет в еде-питье

        В уютной этой колее –

 

        Я живо себя убедил:

        Не один я в неё угодил, –

        Так держать – колесо в колесе! –

        И доеду туда, куда все.

 

Вот кто-то крикнул сам не свой:

                        «А ну, пусти!» –

И начал спорить с колеёй

                        по глупости.

Он в споре сжёг запас до дна

                        тепла души –

И полетели клапана

                        и вкладыши.

 

        Но покорёжил он края –

        И стала шире колея.

 

        Вдруг его обрывается след...

        Чудака оттащили в кювет,

        Чтоб не мог он нам, задним, мешать

        По чужой колее проезжать.

 

Вот и ко мне пришла беда –

                        стартёр заел, –

Теперь уж это не езда,

                        а ёрзанье.

И надо б выйти, подтолкнуть –

                        но прыти нет, –

Авось подъедет кто-нибудь

                        и вытянет.

 

        Напрасно жду подмоги я –

        Чужая это колея.

 

        Расплеваться бы глиной и ржой

        С колеёй этой самой – чужой, –

        Тем, что я её сам углубил,

        Я у задних надежду убил.

 

Прошиб меня холодный пот

                        до косточки,

И я прошёлся чуть вперед

                        по досточке, –

Гляжу – размыли край ручьи

                        весенние,

Там выезд есть из колеи –

                        спасение!

 

        Я грязью из-под шин плюю

        В чужую эту колею.

 

        Эй вы, задние, делай как я!

        Это значит – не надо за мной.

        Колея эта – только моя,

        Выбирайтесь своей колеёй!

 

1972

 

* * *

 

Я несла свою Беду

                по весеннему по льду, –

Обломился лёд – душа оборвалася -

Камнем под воду пошла, –

                 а Беда – хоть тяжела,

А за острые края задержалася.

 

И Беда с того вот дня

                ищет по свету меня, –

Слухи ходят – вместе с ней – с Кривотолками.

А что я не умерла –

                знала голая ветла

И ещё – перепела с перепёлками.

 

Кто ж из них сказал ему,

                господину моему, –

Только – выдали меня, проболталися, –

И, от страсти сам не свой,

                 он отправился за мной,

Ну а с ним – Беда с Молвой увязалися.

 

Он настиг меня, догнал –

                обнял, на руки поднял, –

Рядом с ним в седле Беда ухмылялася.

Но остаться он не мог –

                был всего один денёк, –

А Беда – на вечный срок задержалася...

 

1971

 

Песенка ни про что, или Что случилось в Африке

 

В жёлтой жаркой Африке,

В центральной ее части,

Как-то вдруг вне графика

Случилося несчастье, –

Слон сказал, не разобрав:

«Видно, быть потопу!..»

В общем, так: один Жираф

Влюбился – в Антилопу!

 

        Тут поднялся галдёж и лай, –

        Только старый Попугай

        Громко крикнул из ветвей:

        «Жираф большой – ему видней!»

 

«Что же, что рога у ней, –

Кричал Жираф любовно, –

Нынче в нашей фауне

Равны все пороговно!

Если вся моя родня

Будет ей не рада –

Не пеняйте на меня, –

Я уйду из стада!»

 

        Тут поднялся галдёж и лай, –

        Только старый Попугай

        Громко крикнул из ветвей:

        «Жираф большой – ему видней!»

 

Папе Антилопьему

Зачем такого сына:

Всё равно – что в лоб ему,

Что по лбу – всё едино!

И Жирафов зять брюзжит:

«Видали остолопа?!»

И ушли к Бизонам жить

С Жирафом Антилопа.

 

        Тут поднялся галдёж и лай, -

        Только старый Попугай

        Громко крикнул из ветвей:

        «Жираф большой – ему видней!»

 

В желтой жаркой Африке

Не видать идиллий –

Льют Жираф с Жирафихой

Слезы крокодильи, –

Только горю не помочь –

Нет теперь закона:

У Жирафов вышла дочь

Замуж – за Бизона!

 

        ...Пусть Жираф был не прав, –

        Но виновен не Жираф,

        А тот, кто крикнул из ветвей:

        «Жираф большой – ему видней!»

 

1968

 

Спасите наши души

 

Уходим под воду

В нейтральной воде.

Мы можем по году

Плевать на погоду, –

А если накроют –

Локаторы взвоют

О нашей беде.

 

        Спасите наши души!

        Мы бредим от удушья.

        Спасите наши души!

                Спешите к нам!

        Услышьте нас на суше –

        Наш SOS все глуше, глуше, –

        И ужас режет души

                 Напополам...

 

И рвутся аорты,

Но наверх – не сметь!

Там слева по борту,

Там справа по борту,

Там прямо по ходу –

Мешает проходу

Рогатая смерть!

 

        Спасите наши души!

        Мы бредим от удушья.

        Спасите наши души!

                Спешите к нам!

        Услышьте нас на суше –

        Наш SOS все глуше, глуше, –

        И ужас режет души

                 Напополам...

 

Но здесь мы – на воле, –

Ведь это наш мир!

Свихнулись мы, что ли, –

Всплывать в минном поле!

«А ну, без истерик!

Мы врежемся в берег», –

Сказал командир.

 

        Спасите наши души!

        Мы бредим от удушья.

        Спасите наши души!

                Спешите к нам!

        Услышьте нас на суше –

        Наш SOS все глуше, глуше, –

        И ужас режет души

                 Напополам...

 

Всплывём на рассвете –

Приказ есть приказ!

Погибнуть во цвете –

Уж лучше при свете!

Наш путь не отмечен...

Нам нечем... Нам нечем!..

Но помните нас!

 

        Спасите наши души!

        Мы бредим от удушья.

        Спасите наши души!

                Спешите к нам!

        Услышьте нас на суше –

        Наш SOS все глуше, глуше, –

        И ужас режет души

                 Напополам...

 

Вот вышли наверх мы.

Но выхода нет!

Вот – полный на верфи!

Натянуты нервы.

Конец всем печалям,

Концам и началам –

Мы рвёмся к причалам

Заместо торпед!

 

        Спасите наши души!

        Мы бредим от удушья.

        Спасите наши души!

                Спешите к нам!

        Услышьте нас на суше –

        Наш SOS все глуше, глуше, –

        И ужас режет души

                 Напополам...

 

        Спасите наши души!

        Спасите наши души...

 

1967

 

* * *

 

И вкусы и запросы мои – странны, –

Я экзотичен, мягко говоря:

Могу одновременно грызть стаканы –

И Шиллера читать без словаря.

 

Во мне два Я – два полюса планеты,

Два разных человека, два врага:

Когда один стремится на балеты –

Другой стремится прямо на бега.

 

Я лишнего и в мыслях не позволю,

Когда живу от первого лица, –

Но часто вырывается на волю

Второе Я в обличье подлеца.

 

И я боюсь, давлю в себе мерзавца, –

О, участь беспокойная моя! –

Боюсь ошибки: может оказаться,

Что я давлю не то второе Я.

 

Когда в душе я раскрываю гранки

На тех местах, где искренность сама, –

Тогда мне в долг дают официантки

И женщины ласкают задарма.

 

Но вот летят к чертям все идеалы,

Но вот я груб, я нетерпим и зол,

Но вот сижу и тупо ем бокалы,

Забрасывая Шиллера под стол.

 

...А суд идёт, весь зал мне смотрит в спину.

Вы, прокурор, вы, гражданин судья,

Поверьте мне: не я разбил витрину,

А подлое моё второе Я.

 

И я прошу вас: строго не судите, –

Лишь дайте срок, но не давайте срок! –

Я буду посещать суды как зритель

И в тюрьмы заходить на огонёк.

 

Я больше не намерен бить витрины

И лица граждан – так и запиши!

Я воссоединю две половины

Моей больной раздвоенной души!

 

Искореню, похороню, зарою, –

Очищусь, ничего не скрою я!

Мне чуждо это ё мое второе, –

Нет, это не моё второе Я.

 

1969

 

Песенка о переселении душ

 

Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Исуса,

Кто ни во что не верит – даже в чёрта назло всем...

Хорошую религию придумали индусы –

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

 

Стремилась ввысь душа твоя –

Родишься вновь с мечтою,

Но если жил ты как свинья –

Останешься свиньёю.

 

Пусть косо смотрят на тебя – привыкни к укоризне,

Досадно – что ж, родишься вновь на колкости горазд,

И если видел смерть врага ещё при этой жизни –

В другой тебе дарован будет верный зоркий глаз.

 

Живи себе нормальненько –

Есть повод веселиться:

Ведь, может быть, в начальника

Душа твоя вселится.

 

Пускай живёшь ты дворником, родишься вновь – прорабом,

А после из прораба до министра дорастёшь,

Но если туп, как дерево, – родишься баобабом

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрёшь.

 

Досадно попугаем жить,

Гадюкой с длинным веком...

Не лучше ли при жизни быть

Приличным человеком?!

 

Да кто есть кто, да кто был кем? – мы никогда не знаем.

С ума сошли генетики от ген и хромосом!

Быть может, тот облезлый кот был раньше негодяем,

А этот милый человек был раньше добрым псом.

 

Я от восторга прыгаю,

Я обхожу искусы –

Удобную религию

Придумали индусы!

 

1969

 

Здесь лапы у елей дрожат на весу... 

 

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно –

Живёшь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

 

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени –

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели!

 

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света,

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

 

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре –

Всё равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море!

 

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

 

Украду, если кража тебе по душе, –

Зря ли я столько сил разбазарил.

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

 

1970

 

Дом хрустальный

 

Если я богат, как царь морской,

Крикни только мне: «Лови блесну!» –

Мир подводный и надводный свой,

Не задумываясь, выплесну!

 

Дом хрустальный на горе – для неё,

Сам, как пёс, бы так и рос в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

 

Если беден я, как пёс – один,

И в дому моём – шаром кати,

Ведь поможешь ты мне, Господи,

Не позволишь жизнь скомкати!

 

Дом хрустальный на горе – для неё,

Сам, как пёс, бы так и рос в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

 

Не сравнил бы я любую с тобой –

Хоть казни меня, расстреливай.

Посмотри, как я любуюсь тобой –

Как мадонной Рафаэлевой!

 

Дом хрустальный на горе – для неё,

Сам, как пёс, бы так и рос в цепи.

Родники мои серебряные,

Золотые мои россыпи!

 

1967

 

Купола

 

Михаилу Шемякину

 

Как засмотрится мне нынче, как задышится?!

Воздух крут перед грозой, крут да вязок.

Что споётся мне сегодня, что услышится?

Птицы вещие поют – да всё из сказок.

 

        Птица Сирин мне радостно скалится –

        Веселит, зазывает из гнёзд,

        А напротив – тоскует-печалится,

        Травит душу чудной Алконост.

 

                Словно семь заветных струн

                Зазвенели в свой черёд –

                Это птица Гамаюн

                Надежду подаёт!

 

В синем небе, колокольнями проколотом, –

Медный колокол, медный колокол –

То ль возрадовался, то ли осерчал...

Купола в России кроют чистым золотом –

Чтобы чаще Господь замечал.

 

Я стою, как перед вечною загадкою,

Пред великою да сказочной страною –

Перед солоно – да горько-кисло-сладкою,

Голубою, родниковою, ржаною.

 

        Грязью чавкая жирной да ржавою,

        Вязнут лошади по стремена,

        Но влекут меня сонной державою,

        Что раскисла, опухла от сна.

 

                Словно семь богатых лун

                На пути моем встаёт –

                То птица Гамаюн

                Надежду подаёт!

 

Душу, сбитую утратами да тратами,

Душу, стертую перекатами, –

Если до крови лоскут истончал, –

Залатаю золотыми я заплатами –

Чтобы чаще Господь замечал!

 

1975