Татьяна Дружинина

Татьяна Дружинина

Сим-Сим № 16 (41) от 11 июня 2007 г.

Подборка: Листоед

Страстная пятница

 

Ветер гудел в проулках и клокотал на систоле,

Весь закипал язычеством, как и всегда весной,

Город уже бесснежный, город ещё безлиственный,

Кажется, эта пятница будет втройне страстной.

Вымощены к распятью кровью пути и строфами,

Новых и новых тысячи им не дадут пустеть,

Будет своё им горе, будут свои голгофы им...

Чьи ещё души, господи, сгинут на том кресте?

Город уже бесснежный, город ещё безлиственный,

В воздухе что-то важное, только бы не спугнуть,

Только б не ошибиться, только бы жить за истину,

Только бы крест мой, господи, спас хоть кого-нибудь.

 

Облако, уснувшее на яблоне

 

Серый берег, мост полуобрушенный,

Небо, силуэт горбатой яблони,

На душе тепло и пахнет грушами,

Майские дожди, уже изрядные

И уже отысячечертевшие,

Так бы и остался до июня здесь,

Глядя, как весна сжигает бешено

Ароматный хворост поздней юности,

Как на высоте, столкнувшись посуху,

Тучи раскаляются от грома, как

Белый цвет, подпёрши бурым посохом,

Зацвела по холоду черёмуха

Скоро, скоро кожу отшелушивать…

Всё проходит. Много ли досталось-то?

Пахнет майской одурью и грушами,

Старость ковыляет за усталостью.

Только сны и запахи оставят нам

От всего, что молодо и дорого,

Тихо, до обидного непамятно

Доцветает май. Подмёрзшим творогом

Чудится черёмух окрыление,

И густыми уличными ядами

Чутко дышит чистое, весеннее

Облако, уснувшее на яблоне.

 

Лепестковое хайку

 

Неуклюжий июнь. Ты мне снишься зачем-то.

Лепестковые ветры рассвет окрыляют,

Чтобы ровно плыла календарная лента,

Я завешу окно, новый день отдаляя.

 

На реке солнцепад. Превратиться бы в чайку –

Так меня не найдут мои боли и беды.

У меня есть семилепестковое хайку,

Я полью его, если до дома доеду.

 

Поседев, одуванчики строятся клином,

Я люблю и ночами гадаю на астре,

В лунном свете скульптурные тени так длинны,

И деревья недвижимо спят в алебастре.

 

Тяжело засыпать, когда в сердце иголки,

Когда горло болит от короткого слова...

Одиноко распустится хайку на полке,

Больше утро не будет таким лепестковым.

 

Кому что снится (дубль два)

 

Снятся огромному городу белые-белые чащи,

Снега – несчётно, и вычурна даже его белизна.

Кто-то обозы со временем медленно-медленно тащит,

И не торопится – незачем. Знает – ему ли не знать...

 

Тихо. Шаги прошлогодние слышатся где-то под слоем

Снега, которого уймами – город заснежен с лихвой.

Город, который не нюхивал запах несрубленной хвои,

Да и надышится разве он запахом срубленных хвой.

 

Так беспокойно качаются ветки под собственным весом,

Сколько в них крови берёзовой пинт, декалитров и кварт?..

Падает снег во мне, падает, снится мне даже не лес, а

Странное что-то, и чудится в странности спрятанный март.

 

В воздухе след замороженный совьих ночных перелётов,

Эхо гуляет и множится, слышится сразу по три.

Тащит обозы со временем медленно-медленно кто-то.

Тронь – и испортится что-нибудь в мире, в пейзаже, внутри.

 

Письмо из июля

 

Здравствуй, я живу в июле, весь затянут паутиной

Тихий дом мой на обрыве, полусъеденном дождём,

Рано утром можно видеть на протоке след утиный,

А потом фургон молочный или почту вместе ждём.

 

Я сижу на солнцепёке, все постыло и остыло

То, что ставили на печку, ожидая, что придёшь,

Скоро осень, я готовлюсь, а она заходит с тыла,

Поседею я и сгину, сразу, как созреет рожь.

 

Доживаю век в июле, ожиданием измаян

Чахлый дом мой на обрыве, полусъеденном дождём,

Скоро уж доумираю, приезжай ко мне из мая,

Может, в августе сентябрь ненароком переждём.

 

В наших местах

 

В наших местах холода – синева-синевой.

Даже снежинки замёрзнув сбиваются в стаи.

В наших местах одиноко. И сколько ни вой,

Всё не извыть неизбывное и не оттаить.

Меркнут границы на пост-самолётной меже.

Строки слились, этот стих безнадёжно разлажен.

Если тебя у тебя не осталось уже,

Просто смотри на пейзаж и сливайся с пейзажем.

 

Осень лету. Послание

 

Качели встанут, одиноко взвыв,

Заплачут, задрожат над верхним ладом.

Ты – лёгкость улетающей листвы,

Я – сухость остающегося сада.

 

Закат сегодня вял и нездоров,

И ты болишь во мне октябрь тронув.

В нас запах уходящих поездов,

В нас скука остающихся перронов.

 

За что нам так? На переломе дней

Сны станут вещими, и горе – вящим,

А бабье лето – тягостней втройне

Всем остающимся и уходящим.

 

Предосенние двустишия

 

Господи, сколько же, сколько вокруг сентября!

Август, готовый заплакать, распух и набряк.

 

Ночью то тихо, то буря – такой вот хорей.

Господи, лучше уж хуже, да только скорей.

 

Всё неизбежно засохнет и скрутится в жгут –

Вот почему эти клёны уже не живут.

 

Общая наша душа – ты, наверное, прав,

Что ж ты уходишь, неравно её разорвав?

 

Сколько любви и тепла замерзает во мне,

Лучше уж попросту сделаться горсткой монет.

 

Где, подскажите, на мелочь себя разменять?

Я уже знаю, что осень начнётся с меня.

 

Знаю, что всё перемелется, выльется в стих,

Господи, что мне с ним делать, кого им спасти?

 

Смена афиш и актёров – старинный обряд.

Господи, сколько же, сколько во мне сентября...

 

Узорная резьба коры

 

Узорная резьба коры, нарыв норы у корневища,

Чертёж ветвей. Не по нему ль был мир когда-то сотворён?

Я долго жил, я редко жил. В моей квартире горе рыщет,

Мы оба стары и больны. Прими меня, горбатый клён.

 

Мир горек, как сентябрьских рощ в жару взопревшие подножья,

И червоточина внутри разгрызла сердце до трухи,

Был малокровен мой рассвет, зато закат расцвечен ложью,

Такой прогресс – не обессудь, как превращённый в горб рахит.

 

Как больно жалит мошкара роящихся невероятий,

Как раздражает поутру скороседеющая прядь!

Прижми меня к своей коре, я не нашёл, с кем жить, приятель,

Зато теперь я вечно жив – ведь я нашёл, с кем умирать.

 

Дождливое (эксперимент)

 

Жмутся клёны к остеклённо-неприступному теплу,

Забывая в эйфории о статичности крепленья.

Неминуемо слипаюсь, мокну к окнам и терплю,

А маршрутка отогрелась, и бороться с ливнем лень ей.

 

Льются тропы к водостоку, туфли тонут, стонут, пьют,

Гнутся зонтики наружу, окрыляясь одноного,

Мокну к окнам, примыкая к монотонному нытью,

Буду площе, буду проще, боль затихнет понемногу.

 

Можно было не прощаться, просто счастливо ловить

Постный дождь и просветленье в камень скомканных распутий,

Одному не нужен зонтик, одному полезней прыть,

Прыть прохода по асфальту цвета неба, цвета ртути.

 

Всё дождливей дождь и ливень, потный город через край

Пьёт, захлёбываясь хлябью, самых хилых хлещет с горя,

Можно было не прощаться, дождь бы понял... Ну, прощай!

Дождь всхрапнул последним громом. Он был против, но не спорил.

 

Август

 

Как перед смертью, с ленивой грустью

Солнце на землю глядит безучастно.

По трамвайной реке к трамвайному устью

Трамваи гремят: «Совершенно согласны».

Крылья отклеились – очень жалко.

Эксплуатация не по инструкции,

А может быть, потому что жарко,

А может, просто дефект конструкции.

Жёлтые листья – куда тут денешься?

Сентябрь ходит вокруг да около,

Думаешь: август, на что-то надеешься,

А осень взяла и кого-то слопала.

Дворникам мука – не до хорошего –

Собирание жёлтых, на листья похожих,

За ненадобностью сброшенных

Мыслей типа: «Взлетел бы, да что уж!»

И вот уже молим, не просим даже:

Бабьего лета деньков хоть восемь бы!

А гладиолусы уже в продаже

Как символ школы, тоски и осени.

 

Убийца (осень)

 

Какие-то они чужие, незнакомые –

Большие птицы, собирающие пар с густой воды.....

В последнем сне на теплых шторах застывают насекомые,

И тень неровной строчки чайка вяжет над мостом,

Сгорело лето, пеплом яблони седы,

А коршун плачет, ноет не о тех и не о том.

 

А ива тянет нитяные пальцы к пропасти,

Она простыла, золотеет, тихо плавясь сентябре.

Коричневые клёны по одной теряют веток свои лопасти

И плачут – лопасти отнюдь не невесомые,

Кружа верлибром, быстро строятся в каре,

Всё больше с каждым часом не сидится дома им.

 

Летают мрачно чайки по ветвям гиперболы,

Рыжеет, растекаясь, тёплый, сладкий, перезрелый сад,

Деревья рвутся сохнуть, думая, что погибают первыми,

Бездомными котами молят: «Забери меня!» –

Кидают золото по ветру наугад.....

А осень – яркий зверь, без совести, без имени.

 

Тихая сказка

 

Бродячий свет уселся на диване

И красит пыль пушистым серебром.

Плывут пылинки в стройном караване…

Садись – мы поглядим на них вдвоём.

Какой потоп безудержного света

Устроит солнце через пять минут!

Садись – я расскажу тебе про это,

Иди – пусть все другие подождут.

Садись – я знаю разных сказок много,

Я их придумал прошлою зимой…

Печаль твоя пусть ляжет у порога,

Не надо, не бери её с собой.

Окно откроем, пустим ночь погреться,

Поверь, ей очень страшно там одной,

Подумай, ну куда ей, бедной, деться?

Я, знаешь, запущу её домой…

Давай посмотрим, как сгорают свечи,

На крылышки домашнего огня…

Так незаметно скоротаем вечер.

Садись и просто выслушай меня.

Мечты пригрелись рядом, как котята…

Вот ты уйдёшь – нам с ними будет жаль.

Иди. Быть может, свидимся когда-то.

Иди… Но мне оставь свою печаль.

 

Листоед

 

Перепутья, переплёты, перелески,

Осторожно маневрируя меж сосен,

Ветер режет мглу тумана на отрезки,

Хриплым скрипом птицы просят хлеба с солнцем.

 

На земле большие капли мокрых шишек,

Лес хрустит старинным хрустом старых песен,

Солнце лезет по стволам еловых вышек.

Ёлкам тесно (мир и тут довольно тесен).

 

Лес заплатан, загорожен, замурован.

Облака ползут из проседи на просинь.

Кто-то ест все эти листья, только кто он?

Может, это листоед, грызущий осень?

 

Ветер месит смог безлиственного сада, –

Это в лес вошла предзимняя зевота.

Пересчитывая дни до снегопада,

Сам в себе не досчитаешься чего-то.

 

Ты – бабочка

 

Весенний день не краток и не долог,

К тому же, все равны перед закатом,

И каждый пустоте принадлежит.

Нас видит бог – печальный энтомолог –

И может, пожалел уже сто крат он,

Что снова изучает этот вид.

Заволокло. Просвечивает реже.

Несмелыми «о боже, дай мне силы!»

Пространство окончательно засей.

Ты – бабочка, и это неизбежно:

В конце концов, мы все чешуекрылы,

Да и теплолюбивы тоже всё.

В парении бесшумных махаонов,

В бессмысленных метаньях мотыльковых

Суть воплощенья – каждому своё.

Их видит бог, и знает только он их

По именам... А небо на засовах,

И вечер где-то около снуёт.

Вечерний чай вальсирует в стаканах,

От страха сбилось облачное стадо,

И солнце обволакивает кляр.

Так мало, непродуманно и странно:

От куколки до первых листопадов.

Ты – бабочка. Последний экземпляр.