Татьяна Белянчикова-Кузнецова

Татьяна Белянчикова-Кузнецова

Четвёртое измерение № 10 (286) от 1 апреля 2014 г.

Подборка: Всенепременно

* * *

 

Бережёного Бог бережёт.

Чем летать – лучше мёрзнуть в пехоте.

Я прикрою от солнца ожог,

говорят, так быстрее проходит.

 

Может, тёмный останется след,

ну и пусть – все решат, что от грязи.

Здесь никто не поверит, что свет

натворил мне таких безобразий.

 

Я не лучше, чем люди вокруг,

может, в голосе больше металла.

Ну, зачем тебе знать, милый друг,

что я тоже когда-то летала?

 

Я прикрою от солнца ожог –

бережёного Бог бережёт.

 

* * *

 

Половинку сердца съела мышь.

Смотрит, ухмыляется, молчит.

Как дела, подруга, что не спишь

в серой безответственной ночи?

Да, опять звонил, опять нетрезв,

говорил, что любит и скучал.

Он не глуп и вовсе не подлец,

он всего лишь выплеснул печаль.

Я нужна на целых полчаса,

может, наскребу на пропуск в рай.

Всё я понимаю, егоза.

Там ещё осталось... доедай.

 

* * *

 

Мы глядим со снимка,

мы молчим из снов.

У тебя – разминка,

у меня – плей-офф.

От стишка до встречи –

пара писем в стол.

Время точно лечит,

знать бы только – что.

Я впускаю лица

в сигаретный дым.

От тоски до блица –

пять шагов мечты.

Всё, что было с нами,

расплела молва.

Я кусаю память,

но она жива.

Полудетский почерк

и смешная речь.

Кровь свободы хочет,

продолжает течь,

из-под бледной кожи,

из судьбы земной...

Что ж ты смотришь, Боже,

милосердный мой?

 

* * *

 

Как дела?

Никак.

Не проходит.

А ты думал –

всё так легко?

Я как нищенка

в переходе

под названием

мир и Ко.

Я как яблоко

из-под снега,

как кусок

фольги пищевой,

как надежда

лошадки

пегой

стать серьезной

и деловой,

как будёновка

из бумаги

с чердака

с тех, былых времён,

как апостроф

в английской

саге

про нежнейшее

из имён.

 

* * *

 

Об ушедших – вполголоса,

о прошедших – скорбя.

Я отрезала волосы

и забыла тебя.

Я тебя безответственно

на задворки снесла,

так легко и естественно,

как когда-то жила.

День сочился по капельке,

солнце жарило в глаз.

До свидания, маленький,

надоел этот фарс.

Паутинка – что кружево,

а ловушка пуста.

Я вокруг обнаружила

и цветы, и цвета.

Посмеюсь я над Хроносом,

не поверю молве.

Я отрезала волосы,

и легко голове.

Раскрываются клапаны

передавленных чувств.

Я так долго не плакала,

я теперь научусь...

 

* * *

 

Два стремени чуть звякнут, прикоснувшись

друг к дружке. Проезжай-ка ты вперёд!

Моей гнедой породистые уши

легко волненье выдадут её.

Твой вороной привычно и проворно

покажет путь по узенькой тропе,

Мы вслед с кобылой двинемся покорно,

к чему нам быть сейчас эмансипэ?

Я лягу, как обычно, ей на шею,

чтоб ветки не хлестали по щекам.

Я женщинам, ты знаешь, больше верю,

чем молодым и смелым дуракам.

Конец июля. Лист уставший вянет.

Ты это наблюдал так мало раз!

А я теперь за тёмными очками

пытаюсь спрятать клинопись у глаз.

И я тебя, конечно, пропускаю –

я всё-таки надежду стерегу,

что, может, ты найдёшь дорогу к раю

в том самом шалаше на берегу,

и может, по утрам твой голос низкий,

и солнца луч, сквозь ветки, невзначай...

Ты вновь ко мне подъехал слишком близко.

Не надо. Скоро осень. Проезжай.

 

* * *

 

Вильнув хвостом, ушёл июль,

взамен оставив серый зонтик.

Москва попала в зону бурь,

сказал синоптик.

Не зря? конечно же, не зря.

Болит? немножко. Под ключицей.

Я подожду до октября –

авось, случится.

Надену белое пальто,

исправлю скуку на измену...

Цыплят по осени? а то!

Всенепременно.

 

* * *

 

Улыбка небесного гения,

погоды случайный каприз.

Флажок моего настроения

устал трепетать – и завис.

Покоя фамильная вотчина,

обитель морали святой.

Уснули желанья порочные

в качелях над чёрной водой.

Так много судьбою подарено,

так трудно не ждать новостей.

Я буду серьёзной и правильной,

у входа встречая гостей.

И впору запить и отчаяться,

блестяшки меняя на ржу.

Ты видел, как небо качается?

Пойдём, я тебе покажу.

 

* * *

 

Кончилось лето

после обеда.

Ветер улегся

спать на полу.

Пасынок Феба

катит по небу

медного солнца

тусклый валун.

Время за сорок,

время разборок.

Тонут в стакане

наши пути.

Пыль на ступенях.

Где же мой веник?

Галилеянин,

ты победил.

 

* * *

           

Сентябрь – и тот окончился,

что ж вспоминать о лете.

Природа в муках творчества,

колдуют дождь и ветер.

Смотри, мечты прикинулись

воронами на ветке,

на месте летних пигалиц –

осенние кокетки.

Потери согласованы,

и листья валят валом

последними фасонами

большого карнавала.

И клён в дырявом плащике

стыдливо смотрит в лужу.

Он был хорошим мальчиком,

но в неглиже не хуже!

 

* * *

 

Накрыла город ржавая заря.

Движенья торопливы и неловки.

О вечности крикливо говорят

два старых воробья на остановке.

Усталый год течёт с разбитых крыш,

и ждёт столица ледяного плена.

Я вновь тебе пишу. А ты молчишь.

Хоть что-то в этом мире неизменно.

 

* * *

 

Первый снег – чем не повод себе улыбнуться

и поверить, что зеркало врёт лишь слегка.

Я возьму из буфета любимое блюдце

и тигрят позову – пусть попьют молока.

И на пару минут станет время добрее,

пусть растут – что с того, что забудут потом.

Им удастся пройти то, что я не успею,

долгий путь покрывая единым прыжком.

И пусть солнце сейчас улыбается куце,

и чумная надежда – в привычных бегах,

я зимою к звезде буду так же тянуться,

я куплю себе валенки на каблуках.