Семён Ботвинник

Семён Ботвинник

Вольтеровское кресло № 9 (285) от 21 марта 2014 г.

Подборка: А если бы сбылось? А если бы сбылось?

* * *

 

Щербаков переулок таков,

что его вам покажет не каждый –

глуховат он, старик двухэтажный,

ныне мало таких уголков.

 

Весь-то в десять шагов шириной,

он притих, серовато-зелёный…

здесь в тридцатые годы

со мной

тополя подрастали и клёны.

 

Тут учился я в школе. Давно.

Голос детства

не так уж и гулок…

Но ведь мне одному и дано

этот добрый воспеть переулок:

в узких стёклах – игру облаков,

школьный двор,

и кирпичную баню,

и герани,

и мрак чердаков,

и далёкую девочку Таню…

 

На воде затихают круги,

листья медленно падают с веток –

и в душе

отдаются шаги

не пришедших с войны однолеток…

 

В мире новая всходит трава,

но былое – нетленно доныне.

Клёны выросли,

банька жива,

а вот девочки нет и в помине.

 

Здесь её сохранилось окно –

угол Троицкой…

Запахи булок…

В общем, грустное вышло кино…

Но ведь мне одному  и дано

этот добрый воспеть переулок.

 

* * *

 

Время счастливой и скорбной слезы,

сладкого хмеля…

После войны, как после грозы,

птицы запели:

в горле

комок от нахлынувших слов –

радостных, горьких…

Дудин,

Гудзенко,

Луконин,

Орлов –

все в гимнастёрках.

 

Как это вышло –

никто не поймёт:

на пепелище

птица в победное утро поёт

звонче и чище.

 

Стих,

принесённый о т т у д а, звучал

не для почёта…

Новое время,

начало начал,

точка отсчёта.

 

Взяли перо, отомкнули штыки,

мы – не мальчишки!

Первые споры по части строки,

первые книжки…

 

Разве мы думали, милый, с тобой:

сердце устанет,

новая молодость – с новой судьбой

следом нагрянет.

 

Новые вина из новой лозы,

новые цели…

После войны, как после грозы,

птицы запели…

 

* * *

 

Не до таких седых я дожил лет,

чтоб начинать подсчитывать потери…

Казалось мне в какой-то детской вере:

лишь позови –

аукнутся в ответ

мои друзья, знакомцы, что вчера,

ещё вчера со мною говорили…

Какие их туманы растворили,

какие их оплакали ветра?

 

Они как будто просто отошли

чуть в сторону –

кто раньше, кто попозже,

постарше – те, а эти – помоложе, –

ушли, как дождь, как запахи земли…

 

Вот лестница знакомая.

Вот дверь,

где с милой мы простились – так нелепо…

Верни, попробуй, чувство.

Боль измерь.

Земля – другая. И другое небо.

И двор другою полон детворой…

 

Живу, кого-то долго не встречаю,

и страшно мне подумать, что порой

кто жив, кто нет –

не сразу различаю.

 

* * *

 

Тень промелькнула – ружьё на весу,

лес приумолк,

вспоминая потери…

Крупных зверей не осталось в лесу,

крупные –

самые слабые звери.

 

Мелкий –

в игольное влезет ушко,

мелкий –

не гибнет от малых лишений…

Крупным –

укрыться от глаз нелегко,

крупные –

лучшие в мире мишени.

 

Крупный покажет берлогу свою,

крупный выходит, охотнику веря,

прямо выходит навстречу ружью,

крупные –

самые добрые звери.

 

Встретишь охотников и егерей,

встретишь медвежью семью –

на манеже…

Добрых, неловких мохнатых зверей

ныне всё реже ты видишь

и реже…

 

Стало в лесных пустовато краях.

Тени мелькают… Костры зачадили…

Что тут поделаешь?

Даже в боях

рослых

не слишком-то пули щадили.

 

* * *

 

Где-то за юртой, за пологом тонким

крик раздаётся во мгле:

плачет верблюдица над верблюжонком,

к тёплой приникла земле…

 

Травы ведут свои тихие речи,

низкие заёзды горят…

Плачет верблюдица по-человечьи

долгие ночи подряд.

 

Голос над степью разносится скорбный,

плачет верблюдица: тут

он и зарыт –

её гордый, двугорбый,

добрый малютка-верблюд…

 

Никнет кустарник в печали и страхе,

лунный туманится лик.

Крик этот знают издревле казахи –

Жалобный, горестный крик.

 

Эхо его отзывается звонко,

замершим далям – внимать…

Крепче к себе прижимает ребёнка

в юрте уснувшая мать…

 

Плач этот

завтра послышится снова.

Там, за зелёным бугром,

стонет

бессмертное горе живого

ночью под звёздным шатром.

 

* * *

 

Не выразить словами никогда

и передать стихами невозможно,

как тает свет, и падает звезда,

и как душа сжимается тревожно.

И правды искажаются черты,

и чувству не раскрыться, не назваться –

когда оно сквозь путы немоты

мучительно пытается прорваться.

 

* * *

 

И мир я видел, и войну,

я долго жить хотел – и смог,

но пережить свою страну –

не дай вам бог, не дай вам бог…

 

1995

 

* * *

 

Россия, твою многоликость

прикрыли туманы и дым…

Уже не жестокость, а дикость

бредёт по дорогам твоим.

В разладе, в распаде, в расколе

наощупь ты ищешь ключи,

и вздох человечий: «Доколе?»

летит над тобою в ночи.

Мартены остыли на годы,

в цеха залетают снега,

встают без огней пароходы,

вмерзая в твои берега.

И в заревах даль. И во мраке

по-волчьи горят фонари –

о жажде кричат вурдалаки,

о мести кричат упыри…

 

Ни старой, ни новой присяги

тобой никому не дано –

но острые, хищные стяги

вблизи замелькали давно.

А времени древняя книга

раскрыта на новой судьбе,

и ветер монгольского ига

свистит, угрожая тебе…

Людская колышется пена,

трещит под ударами дверь, –

и Игорю-князю из плена

уже не вернуться теперь.

 

По мотивам Андерсена

 

В царстве голых королей

люди голы, пашни голы,

в небе – вместо журавлей –

поразвешаны глаголы:

 

дескать, нам всего милей,

дескать, нам всего дороже

царство голых королей –

от беды спаси их, боже!

 

В царстве голых королей

наведён порядок строгий.

Ночью поступь патрулей

слышат граждане в тревоге.

 

Мир храня, среди полей

без дорог гуляют танки;

замки голых королей

вырастают, как поганки.

 

В царстве голых королей

растеряли перья птицы…

Там сплочённый строй нулей

замыкают единицы.

 

И течёт рекой елей,

и ведут солдаты войны, –

всё обычно, всё спокойно

в царстве голых королей.

 

* * *

 

Поэт, что всем неведом, мне дороже

расхожих знаменитостей. Ему

пристало быть внимательней и строже

к своим попыткам, к слову своему.

 

Ещё он молод, видит не лукаво,

ещё в душе трепещут два крыла,

ещё его не ослепила слава,

не залепила уши похвала…

 

Ещё любая даль ему доступна,

и замыслами грудь его полна,

мир предстаёт и выпукло, и крупно,

и дней его натянута струна.

 

Он, кажется, один среди вселенной

и новые приносит ей слова…

Ему – хвала:

поэзия лишь сменой,

лишь сменой да надеждами жива.

 

* * *

 

Его исполни звонко или глухо –

я лишь с листа воспринимаю стих:

мы пишем для читающих. Для них –

для добрых глаз и внутреннего слуха.

 

Есть у стиха высокие права –

в людское сердце проникать незримо.

Не громкие нужны ему слова,

не листья, пролетающие мимо…

 

Искусство чуткой жаждет тишины,

и чем мы старше, тем сильнее ценим

слова, что сердцу каждому слышны,

и круг от лампы вечером осенним.

 

* * *

 

Как не любить этот ветер, щемящий

душу, летящий с ордой облаков,

гул его слушаю чаще и чаще –

голос мгновений и голос веков…

 

Как не любить эти листья – пожары

старых бульваров, кленовый огонь,

эти последние грустные пары,

добрые пары – в ладони ладонь.

 

Как не любить этот каменный, гнутый

мост, и ограду, и зори вдали –

свет, угасающий с каждой минутой,

тихо меняющий облик земли…

 

Как не любить эти волны, повторы

вечных мелодий: вода и гранит;

как не любить этот город, который –

тронутый ветром – как песня звенит.

 

Как не любить, если сердце сжималось

тысячу раз – и о том не забыть,

если осталась какая-то малость, –

как не любить…

 

* * *

 

Дана годами поздняя награда:

рабочий стол, и дом, и книги в нём,

и тот покой, когда гореть не надо

мучительным и яростным огнём.

 

И летний вечер душу не тревожит,

на молодые улицы маня, –

есть прошлое,

есть будущее, может,

но нет уже

сегодняшнего дня…

 

* * *

 

Изнываю  в истоме,

ничего не могу

в этом творческом доме

на морском берегу.

 

Наблюдаю за бегом

белых тучек…

Дышу…

становлюсь человеком –

ничего не пишу…

 

Исчезает унылый

над водою туман.

С этой женщиной милой

сочиняем роман:

 

ей зачем-то кого-то

помогаю забыть…

Одолела забота –

долгий месяц избыть.

 

Оторвавшись от суши,

к отдалённой звезде

наши странные души

всё идёт по воде –

 

меж серебряных змеек,

меж дрожащих осок.

У прибрежных скамеек

остывает песок…

 

Обещать – не рискую,

ни о чём не прошу.

…Укачу, затоскую –

вот тогда напишу.

 

* * *

 

Доносится мотив

                        из городского сада.

Проходят времена,

                        скрипит земная ось…

о том, что не сбылось, –

                        печалиться не надо:

а если бы сбылось?

                        А если бы сбылось?

 

Как музыка легка,

                       звучавшая в начале!

Как музыка горька,

                       звучавшая в конце…

А если бы сбылось?

                       Другие бы печали

остались на душе,

                       остались на лице.

 

Не то чтобы душа

                       судьбе сдалась на милость,

не то чтоб мы дорог

                       друг к другу не нашли –

оно прекрасней так,

                       всё то, что не случилось, –

дороже сердцу то,

                       что видится вдали…

 

О том, что не сбылось,

                       печалиться не надо –

наверно, не дала

                       судьба другого нам…

Иль мало нам тепла

                       и ласкового взгляда?

Но всё ж по временам…

                       Но всё ж по временам…

 

Приснилось, что тебя

                        вчера я снова встретил,

и наши две тропы

                        не разбегались врозь,

и музыка плыла,

                        был вечер тих и светел…

А если бы сбылось?

                        А если бы сбылось?

 

* * *

 

Осенней Латвии холмы,

покров лугов ещё зелёный,

и багровеющие клёны,

и добрых домиков дымы…

 

Осенней Латвии простор,

вечерний блеск дороги дальней

и паровозный зов прощальный

над неподвижностью озёр.

 

Ещё придётся ль в эту даль

смотреть нам вместе?

Жду ответа –

уже в душе мерцает где-то

тревога,

нежность

и печаль…

 

Желтеет неба полоса,

в пустынном поле бродит птица,

к воде спускаются напиться

осенней Латвии леса…

 

Но, от всего отрешена,

ты провожаешь взглядом лето –

полна достоинства и света,

как эта даль и тишина.

 

Не за горами холода –

напоминают эти клёны…

Темна, недвижна и студёна

осенней Латвии вода.

 

В ней отражён былого след,

Клин журавлиный – крыл качанье…

Как этот свет, как твой ответ –

осенней Латвии молчанье…

 

* * *

 

На той войне, где в жилах стыла кровь,

где разрывалось сердце человечье,

я получил всего одно увечье –

тебя я потерял, моя любовь…

Уже давно другая в мире новь,

давно в ушах звучат другие речи,

другое горе пало мне на плечи –

но ты моих не покидаешь снов.

 

И всё равно, хоть и прошли года,

она со мною – давняя беда,

тебя я вижу, чуть прикрою веки, –

и нечем эту рану бинтовать,

а это значит, что и в нашем веке

«любовь» и «кровь» мы вправе рифмовать…

 

* * *

 

Одна тебе песня дана –

постой же,

помедли немного…

Единственна

эта сосна,

единственна

эта дорога.

 

Единственна – ветка. И снег.

И эта на проводе птица…

И женщина эта вовек

не сможет ни в ком повториться.

 

Ни руки,

ни линия плеч,

ни слов предрассветных невнятность…

 

Нежданность обыденных встреч –

и горькая их безвозвратность…

 

* * *

 

Гранитный камень и ограды тень…

Теперь

писал бы маме каждый день,

ходил бы к ней на кухню за советом

и слышал бы,

что горе – не беда,

и в городе не оставлял бы летом…

Теперь, теперь… А надо бы – тогда…

 

* * *

 

Жив или умер писатель –

не знаем…

Может, не пишет,

а может, и умер.

 

Вот наконец

появляется книжка –

весточка, ласточка,

голубь почтовый…

 

Так сообщаем друг другу:

мы живы.

Живы –

и даже на что-то способны…

 

Может такое

не раз повториться:

так умираем –

и так воскресаем.

 

* * *

 

Литература,

будь литературой –

не куплей,

не продажей,

не халтурой,

не сделкой,

не ремесленной поделкой,

не средством, усыпляющим умы,

не местом для заносчивости мелкой,

не бегством от сумы и от тюрьмы…

 

Литература,

будь литературой –

не бездыханным слепком,

а натурой,

не странницей захожей,

не вельможей,

не ложью,

а дыханьем естества,

и помни,

что слова об искре божьей –

не вовсе устаревшие слова.

 

* * *

 

Ты повидал немало на веку,

не раз в лицо хлестала непогода…

Пиши всю жизнь. Оставь одну строку

в душе народа, в памяти народа.

 

Не палочкой по влажному песку,

Не пальчиком по снегу… Год от года

пусть дышит слово ширью небосвода,

хранит людскую радость и тоску.

 

Не дорожи покоем. Не дрожи.

Не принимай позорной чаши лжи,

забудь о неизбежности ухода –

не дай погаснуть в сердце огоньку…

Пиши всю жизнь – оставь одну строку

в душе народа, в памяти народа.