Роман Смирнов

Роман Смирнов

Четвёртое измерение № 2 (494) от 11 января 2020 г.

Подборка: На ранненебесном

Октябрь

 

Октябрь – кресты да оси,

в прореху времён – ветра,

а осень ещё не осень –

окурок на дне ведра…

 

К платформе выходит поезд.

Название заучи.

Грибные по самый пояс,

влачатся к нему бичи.

 

От Фрязево до Казанской

не спи в Москва-Петушки.

Там Веня с печалью братской.

Котомки его тяжки.

 

И небо… На эти выхи,

куда б ни подался, всё

в тебе говорит на ихнем,

на ранненебесном о

 

крестах да осях, прорехах,

об осени, что, прости, – 

не осень. Опять проехал

платформу свою почти.

 

Смысл

 

Смысл не ищи. Никто не виноват.

Тебе даны всего лишь две попытки.

Сначала в кадке давишь виноград,

А после пьёшь холодные напитки.

 

Всего лишь две – начало и финал.

Нет, не суди о дереве по росту.

Бывает крона сразу не видна.

Бывает – корни видно за погостом.

 

И что почём, ответ не за горой,

Не у купца в запрятанной тетрадке,

А у ребёнка, полного игрой,

И старика согбенного у грядки.

 

* * *

 

Стук-постук – это град, это гром.

Скок-поскок – это люди и звери.

Обрамляясь в оконный проём,

звук слабеет и смотрит на двери.

 

А моя не закрыта, а я

ухватиться пытаюсь за гриву…

Так и просится троп “бытия”.

Нет, конечно – его перспективы.

 

И срываюсь, как солнце за холм,

и жалею, владея полцарством,

что меня не учили верхом

на коне с малолетства кататься.

 

Две сестры

 

Две подружки с города Иваново

привезут сливового варения.

Я прочту Георгия Иванова,

попаду в такое настроение,

 

а они частушки самодельные

под бутылку пойла самопального,

что у них зарплата понедельная –

восемь тыщ и два комплекта спального.

 

Тётя Люба, ты же мама Люба мне.

Тётя Таня, как девчонка звонкая.

Выйдем в город. Там газоны с клумбами.

Посидим на лавочке, поокаем…

 

Две сестры, подружки хохотушные,

привезут бельё на распродажу-то.

Вспомню я чего-нибудь из Кушнера,

а у них постельное «наглажето».

 

На оси

 

вырубается страж темноты

ключ работает в три оборотца

темнота переходит на ты

от себя ничего остаётся

по ступеням к подъездным дверям

в этой логике невыносимой

выходящему до фонаря

возрастной рефлексии помимо

неустанно скрипит колесо 

зажигалка и вечер соосны

колесо ты моё то да сё

огоньков дармовые анонсы

и луна белой фишкой как бы

и глазливый на кубики дует

это длинные нарды судьбы

ждут когда же домой заведу я

 

Белая ворона

 

Белая ворона

под моим окном

продавала книги.

Время к тому том.

 

Нет, не продавала.

Что там сто рублей?

Белого Андрея,

нет его белей,

 

Пушкина и Блока, 

Тютчева, Э.По,

Верна, Твена, Шоу…

Шёл трамвай в депо

 

мимо той старушки.

Вот уже темно.

Я смотрю на это

грустное кино

 

месяц или больше.

Да, сейчас она

сложит книги в сумку,

верности полна

 

Пушкину и Блоку, 

Тютчеву и По.

Шёл в депо трамвайчик

или из депо.

 

Белая ворона 

в дом зайдёт впотьмах

где диван советский

кошками пропах…

 

Прожуёт горбушку,

что для голубей…

Нет, не продавала.

Всё по сто рублей.

 

Выход

 

Ты выходишь, а стало быть, это…

нет, не лето, но тоже – весна.

Ты выходишь на улицу, вдетым

в прорубь света, и куртка тесна.

 

И неважно, куда отправляться – 

то ли в прошлое, то ли в кино…

У начавшихся днесь навигаций,

в силе опция «всё включено».

 

Запусти, что ли, щепочку в реку,

то есть, мысленно сделайся рад.

Даже офисной крысе и клерку

воскрешение этот обряд.

 

Воскресение. Ляпы асфальта

и окружной брусчатки горбыль

не лишают полдневного фарта:

слава богу, не слякоть, а пыль.

 

Слава слову, что под руку, в ногу,

а не под ноги. Слава всему!

Ты выходишь, как все, одиноко,

в эту раннюю, в общем, весну.

 

Рокер

 

Проснёшься – ни хэппи, ни хиппи –

лежащий в глубоком туше.

Куриная лапка пацифик

уныло скребёт на душе.

 

Похожий на Бобби на Марли,

особенно тем, что внутри…

Вчера было меганормально,

сегодня – делите на три.

 

Вчера ты, надравшись, горланил.

Наутро глядишь в потолок:

«Какими мы были орлами!

Живее, чем сдохнувший рок».

 

Теперь ты зовёшь электричкой

составы, а не инструмент.

Уносятся психоделично

всё дальше, и выхода нет.

 

Твой проигрыш не перспектива,

а слитый домашний финал.

О, годы, сходите за пивом,

и не забывайте вина!

 

Чего уж…Ты не из ванили.

Прожженный, бывалый, простой.

Недавно на вайбер звонили,

что помер ещё один Цой…

 

И снова в сполоснутой банке

гвоздики стоп-линией герц –

как две смски из банка –

начало её и конец…

 

Внутренний карман

 

Кладут бордюр проворные армяне.

Пылит пилой уставший камнерез.

А мой мирок во внутреннем кармане,

и пятьдесят «неденег» за проезд.

 

Когда подъедет рейсовый автобус,

я пропущу старух и стариков,

и, может быть, растущую особу,

стараясь не разглядывать трико.

 

Они пройдут, рассядутся по креслам.

а следом я, пропахший табаком.

Как в мире всё в начале интересно,

как всё проходит с лёгким матерком…

 

Сегодня Саша, сухонький водитель.

Мне с ним привычно. Всем удобно с ним.

Он никогда не гаркнет: «Выходите!»

Вообще молчун, талантливый, как мим.

 

Вот и мои сады, по счёту третьи.

Вот подхожу к воротам, где замок

висит, как будто он за всё в ответе…

Как будто кто-то сладить с этим смог…

 

И открываю сомкнутые жести,

И закрываю сразу за собой.

А где мирок? А мой мирок на месте.

И благость шпарит, словно на убой

 

Мой октябрь

 

Осень кого-то жжёт

в рифму – горчичник жёлт.

Одним – кленовую пятерню.

Другим – нищеты тюрьму.

Мой судьбоносный октябрь –

пьёт или бьёт с локтя.

Не увернёшься, не

уговоришь в цене.

Вот он, холёный князь,

входит, не видя связь.

Пальцы его в рубинах.

Что ему октябрины –

разросшиеся сорняки?

Мимо пройдёт. Ну, кинь

в спину не взор – укор…

Холоден, злобен, скор.

Я же давал зарок!

Как там поэт изрёк,

так же слова инача

больно – и в сердце плачет

стих Ростана?