Рая Кучмезова

Рая Кучмезова

Новый Монтень № 14 (398) от 11 мая 2017 г.

Узнавание истин

Я напишу...

 

Помню, ведь помню, когда и как впервые сказала: – Я напишу.

Через день носила молоко соседям, и мне нравилось заходить в комнату, в которой как будто жила сирень – всегда встречал меня её запах.

Откуда-то они приехали, купили дом Масхута и жили. У меня маленький бидончик и радость. Споткнулась о крик мужа, который им и ногой отшвырнул дверь и ушёл, меня и не заметив.

Она стояла у окна.

Стояла, и казалось, что она досмотрела, как за окном сгорел её дом, всё сгорело. Повернулась ко мне, бежали, бежали слёзы по лицу и неожиданно, нелепо я сказала: «Я напишу про вас».

Всё объясню, за всё перед ней извинюсь, найду смысл этой её боли и ещё что-то я обещала ей, сказав: «Я напишу про вас», – и она улыбнулась.

Отчётливо помню этот день – он многое переиначил, он принёс страдания моим родителям и оставил чувство неизбывной вины перед ними – это история другая. Но тускло, дальне после этих слов засело – я должна.

Перед нашим деревом грушевым, которое собирались срубить, перед непонятными молитвами бабушки, солнечными лучами на вершинах гор, опухшими руками мамы – перед всем, что меня окликнуло – у меня долг.

Растерянно, самонадеянно, смешно. И на всю жизнь – вечная должница – а это ведь уже должность – вот что замечательно.

Я не написала о женщине, которая улыбнулась мне, отвернувшись от пламени...

 

Каждое лето приезжали к нам в село старик и старушка. Их прозвали кузнечиками. Она в белых носочках, в длинной белой юбке. Он – тоже в белом. Шли под руку. Тонкие, невесомые. У неё – зонтик белый в бабочках сиреневых, у него – трость.

Врезалось навсегда. Увижу что-нибудь чистое – ребёнок со щенком, роса на траве, простыни на ветру – он и она осторожно, медленно идут по нашей улице. Несут чистоту.

Чистота не как безгрешность, покой, вода. Она окружала их, как ограда плотная, и не приблизиться, не проникнуть к ним всему, что есть – нечистота. Однажды не приехали они. Второй раз я сказала себе – я напишу о них, и они вернутся. Не написала, они не вернулись.

Был третий, четвёртый, пятый…

 

Узнавание истин простых

 

Отец, однажды бросив взгляд на полки с книгами, сказал:

– Как вы живёте среди них? Ведь сколько крови, слёз, обмана невольного, бессильного, мучений разных в них. Только они, а вы ребёнка среди них кормите.

Была не согласна, но промолчала тогда.

Сегодня я думаю – откуда он мог знать первичный импульс творчества, знать, что без отчаяния, боли сильной, умения самообманываться, выбрасываться из реальности, без горестного прозрения при кратком возвращении в неё нет живого слова.

Когда писатель говорит, что ему не пишется, он этим признаётся – не живётся или очень хорошо живётся.

Инстинкт самосохранения перекрыл остальные, руки подняты, душа пуста, сонна, грелка резиновая всегда под рукой, и плохо, если не пишется, а человек пишет, пишет...

Но это совсем, совсем другое.

Это к прекрасному, обжигающему, утешающему, облучающему свету книги, в котором всегда есть немного и от самосожжения автора, отношения не имеет.

 

Как было не сказать...

 

Перед отъездом на чужбину, в неизвестность, в изгнание Кайсын Кулиев сумел добиться разрешения побывать в своём Чегеме. Его отговаривали, пытались помешать – был непреклонен. Было необходимо попрощаться с речкой своей, селом опустошённым, осквернённым злом, погладить скалу, запомнить камень, застывший перед сосной...

Позже он напишет:

 

...Уж право, лучше стыть в могиле,

чем знать, что нету ни души

в краю, где рождены вы были.

 

Знать – одно. Ему надо было увидеть и выдержать увиденное.

Не щадя свою душу, сжав зубы, ему надо было повторно окаменеть от вида домов с вырванными окнами, от крапивы в рост человеческий вокруг родного дома.

Увидел.

Ехали обратно молча. Два попутчика, его сопровождавшие, устали. От напряжения, безмолвия.

Не знали, какие слова говорить, как себя вести и не знали, что он их не видит.

Был один. На всей земле – один на один со своей болью.

Смотрел в окно.

Сквозь слабый, зыбкий туман увидел пасущееся стадо баранов на склоне и вскрикнул. От неожиданности, от радости, от боли. Безмятежность, покой, отдалённость этой картины от его состояния и напоминание о счастье бывшем, о детстве полоснули по сердцу.

Попросил остановить машину.

Увидел, как несутся в их сторону два огромных волкодава.

– Кайсын, ты куда, они разорвут тебя, остановись!

Не оглянулся. Вышел.

Что-то кричал пастух, размахивая палкой, кричали из машины попутчики перепуганные, он не слышал.

Шёл навстречу.

Разъярённые, огромные псы, перед которыми отступали волки, остановились как вкопанные в шаге от Кайсына. Что то знакомое было в этом незнакомом человеке, без страха, с любовью смотревшем на них.

– Ах, жарлы парийлерибиз, къалай турасыз бизсиз? – эти глухие, родные звуки, эти слова на балкарском языке опрокинули их навзничь и ползком, сражённые внезапной радостью, они приблизились к нему.

Умеющие скрывать свои чувства, умные, высокомерные – они лежали у ног Кайсына.

Он присел. Было больно, болело колено, не излеченное после ранения, он присел перед ними, повторяя: «ариуларым, ариуларым», – и впервые после увиденного и пережитого заплакал.

Однолюбы, гордые, верные, эти собаки видели Кайсына впервые.

Хозяин у них был другой. И что-то от хозяина, который ушёл и не вернулся, которого они ждали и ждут, было в этом человеке, в его руках, словах, слезах, и кружились кавказские овчарки вокруг него, замирали, бросались к ногам, лизали сапоги.

Боясь выйти из машины и правильно боясь, один из попутчиков крикнул:

– Кайсын, надо ехать. Темнеть скоро начнёт.

– Чакъыралла мени, – сказал он, и они остановились. В глазах любовь, печаль, слеза.

Смотрели друг на друга.

«Если сердце сейчас не разорвётся в клочья, наверное, ещё поживу», – мелькнула мысль.

Встретил многих знакомых в этой своей скорбной дороге.

Были среди них и те, кого он считал друзьями своими.

Все сочувствовали, пытались ободрить, утешить, как могли, горе его неутешное. Но ни у кого не встретил он такого полного понимания, как у этих двух псов, которые видели его впервые, такой тоски от разлуки и счастья от встречи.

Знал – будут бежать за машиной долго, и попросил: – Къайтыгъыз артха. Биз бек узакъдабыз.

Поняли и не понимали, не хотели понимать. Понеслись следом. Красиво, неудержимо.

Несколько раз останавливал машину. Выходил, гладил, шептал, подставлял лицо.

– Кайсын, это невыносимо. Всё. Всё, поехали, – уже сердито сказал старший.

Бежали следом собаки, бежали. Долго, долго.

Надо было выдержать и это.

Эту историю мне рассказал Борис Аттоев. Хладнокровный, не сентиментальный, сильный человек, он несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание, спрятать слёзы и повторял: – Если бы сказать, как это было, всё, что происходило в этот час, сказать...

Рассказывал, что переживал, когда впервые услышал её от друга Кайсына, Бекмурзы Толгурова, умнейшего человека с редкой памятью, что каждый раз переживает, когда вспоминает её, что видит.

Я попыталась сказать, что вижу я, зная, что сказать, как было – не сумею...

 

Слово найдёт того, кто услышит его

 

... Лишь слову жизнь дана:

Из древней тьмы, на мировом погосте,

Звучат лишь Письмена.

И. Бунин

 

Читаю и каждый раз – изумление.

Ожидаемое, торопливое, приветственное, правдивое, трусливое, неуслышанное, прихрамывающее, огненное, неумытое, сокрушительное – оттенки, нюансы возможностей слова, формы проявлений его природы, культ слова, высеченные в карачаево-балкарских пословицах и поговорках, каждый раз изумляют свежестью и новыми смыслами.

«Чёпню кётюрсенг, тюбюнден сёз чыгъар» – «Поднимешь травинку, а из-под неё слово выглянет».

«Аууз сакълагъан – жан сакълар» – «Знающий цену (оберегающий) слова – сохранит душу свою».

«Къаргъыш сёзден эл элгенир» – «От слова проклятия село вздрогнет».

«Выплесни свою правду в слове, сердце моё, / И само при этом не оборвись от страха» – в этом признании поэтический трактат.

«Тилингден акъсагъандан эсе, аягъындан акъсагъан игиди» – «Чем спотыкаться в словах, лучше быть хромым на ногу».

«Кеси жокъну – сёзю жокъ» – «Если нет личности, нет и слова его».

«Сез еште билгенни табады» – «Слово найдёт того, кто его услышит, кто умеет слышать». Такое утешительное, по сути – непреложное, много захватывающее, высеченное милосердным мыслителем наблюдение. Как много сказано о силе слова, о преображении слова называнием, сколько поэзии, смысловых пластов, эмоционального накала в этих народных пословицах...

 

Маленький принц

 

Может ли книга согревать замёрзшие руки, заглядывать с улыбкой в окно, идти рядом, когда совсем один?

Уверенно – может. Только в детстве очень нужно вовремя с ней встретиться.

В час, как будто назначенный, – опоздать нельзя и раньше прийти нельзя.

Встреча, меняющая всё. В тебе и вокруг. Пусть временно, но незабываемо.

«Маленький принц», маленькая книжка, не помню, день каким был, помню – Счастье. Тогда непонятное, смутное счастье – никто теперь меня не обидит.

У меня есть защита.

Счастье – у меня есть небо. Такое же живое, тёплое, близкое, как папин сад.

Не искала среди звёзд планету Маленького принца.

Она была невидимой, она была маленькой.

Знала – он меня видит.

Роза прекрасна, но навсегда разлюбила её за то, что любил её Маленький принц.

Детская ревность – как она омрачала мою первую любовь. Но ни одну не срезала. Чтобы не огорчать его.

Близкие розы мне не дарят.

– Как можно их не любить? – спрашивают дальние. Не отвечаю.

 

...Пропал телёнок. Вышел за калитку, которую не закрыла я.

Сам почти оранжевый, полыхающий цвет такой, а на лбу большое белое сердце – необыкновенный телёнок, ещё имя не получивший, исчез по моей вине.

Искала его, искала. Себе сказала – без телёнка домой не вернусь. Пошла в заброшенный, одичавший, заросший сад за селом. От дерева к дереву, болели ноги, мучила жажда, сгущалась темнота, обступала.

Не было страха перед ночью. После появления в жизни Маленького принца я темноты не боялась. Села и смотрела на небо. Мало было звёзд, но прошли жажда и голод, смотрела на одну звезду и – покой. Не голос, сама себе, глядя на звезду, видя Маленького принца, веря ему, сама себе: – Жди. Сиди и жди. Телёнок тоже тебя ищет.

И нашёл. Только белое сердце было различимо, оно стояло немного в стороне, оно меня не узнало, но пошло за мной...

Дома были только бабушка с маленькими братьями. Все пошли искать меня.

 

Не перечитываю давно эту книгу. Но неизменно, прочитав книгу незнакомого автора, который удивил, обрадовал – вопрос к себе неумный: – Мог бы он написать «Маленького принца»?

Очень редко ответ утвердительный, с оговорками многими.

«Маленького принца» мог написать только Антуан де Сент Экзюпери.

 

Рисую в круге круг...

 

Чувство бессилья перед листом.

Каждый раз – тупо, долго смотришь, впервые, каждый раз – впервые ручка в руке и бормочешь, встаёшь, смотришь в окно.

Быстро, легко идёт женщина куда-то. Так нетерпеливо, так радостно стучат каблуки. Почему этот звук поднимается на десятый этаж и я его слышу? Все звуки взлетают наверх, и рисую я круг, круг в круге, матрёшку из кругов.

Нет слов, разбежались они, и вены на руках, что делать с этими венами?

Почему, почему я не научилась рисовать?

Художник о краски, холст, музыкант – об инструмент руки набивает, отбивает, мозолит их, выступают вены и потом – легче.

Не думает о ремесле – рука уже сама знает, что, зачем и только живое чувство, настроение, воспоминания ведут, уводят от мыслей, криков у соседей, неприготовленного обеда.

Со словом так не получается.

 

«Вытягивая слова на бумагу, всматриваюсь в себя.

Блаженное состояние… Но требует терпения. Внешнее впечатление и внутренний стимул, и то, и другое должно быть достаточно сильным, чтобы насытить своим состоянием всю вещь. Относится и к живописи, и к прозе.

...Когда есть такой импульс, то дальше важны повышенная чувствительность, обострённая восприимчивость, чувство меры и ритма, которые связаны с осязанием, ощущениями тяжести, положения тела в пространстве... Творчество почти физиология.

Чтобы вместить своё Состояние в тесные рамки формы, требуется его собрать, а значит – усилить, без усиления ничего путного не получится».

 

Какой же счастливый Дан Маркович – испытывает блаженство от всматривания в себя, хотя нет, это, думается, рекомендация.

Другое – с годами слабеющую чувствительность и усиливающийся стимул художник может заменить памятью руки, нарисовать этой памятью убедительную их имитацию. И так, что только особо одарённый эксперт с целой лабораторией сможет установить их неподлинность. Непостижимо, что копия, сделанная мастером с картины гения, неразличима от подлинника на первый и второй взгляд. Нужна лупа особая.

Со словом такое невозможно.

Выкатилось солнце. Приснилась мама. Просила что-то. Не запомнила.

Такие обычные слова, и заденут они того, кто живёт с чувством вины перед матерью, было больно глазам от солнца в комнате, а перед глазами спина мамы: не оглянулась, не повернулась, уходила она и её запах, и просьба её. Услышала ведь и забыла.

Рисую круг в круге.