Осип Мандельштам

Осип Мандельштам

Все стихи Осипа Мандельштама

10 января 1934

 

Меня преследуют две-три случайных фразы,

Весь день твержу: печаль моя жирна...

О Боже, как жирны и синеглазы

Стрекозы смерти, как лазурь черна.

 

Где первородство? где счастливая повадка?

Где плавкий ястребок на самом дне очей?

Где вежество? где горькая украдка?

Где ясный стан? где прямизна речей,

 

Запутанных, как честные зигзаги

У конькобежца в пламень голубой,--

Морозный пух в железной крутят тяге,

С голуботвердой чокаясь рекой.

 

Ему солей трехъярусных растворы,

И мудрецов германских голоса,

И русских первенцев блистательные споры

Представились в полвека, в полчаса.

 

И вдруг открылась музыка в засаде,

Уже не хищницей лиясь из-под смычков,

Не ради слуха или неги ради,

Лиясь для мышц и бьющихся висков,

 

Лиясь для ласковой, только что снятой маски,

Для пальцев гипсовых, не держащих пера,

Для укрупненных губ, для укрепленной ласки

Крупнозернистого покоя и добра.

 

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,

Кипела киноварь здоровья, кровь и пот --

Сон в оболочке сна, внутри которой снилось

На полшага продвинуться вперед.

 

А посреди толпы стоял гравировальщик,

Готовясь перенесть на истинную медь

То, что обугливший бумагу рисовальщик

Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.

 

Как будто я повис на собственных ресницах,

И созревающий и тянущийся весь,--

Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах

Единственное, что мы знаем днесь...

 

16 января 1934

 

1914-й

 

Собирались Эллины войною

На прелестный Саламин,--

Он, отторгнут вражеской рукою,

Виден был из гавани Афин.

 

А теперь друзья-островитяне

Снаряжают наши корабли.

Не любили раньше англичане

Европейской сладостной земли.

 

О Европа, новая Эллада,

Охраняй Акрополь и Пирей!

Нам подарков с острова не надо --

Целый лес незваных кораблей.

 

1914

 

 

Encyclica

 

К энциклике1 папы Бенедикта XV

 

Есть обитаемая духом

Свобода -- избранных удел.

Орлиным зреньем, дивным слухом

Священник римский уцелел.

 

И голубь не боится грома,

Которым церковь говорит;

В апостольском созвучьи: Roma!--

Он только сердце веселит.

 

Я повторяю это имя

Под вечным куполом небес,

Хоть говоривший мне о Риме

В священном сумраке исчез!

 

Сентябрь 1914

 

1 Энциклика (лат.) - папское послание ко всему миру.

 

Notre Dame

 

Где римский судия судил чужой народ --

Стоит базилика, и -- радостный и первый --

Как некогда Адам, распластывая нервы,

Играет мышцами крестовый легкий свод.

 

Но выдает себя снаружи тайный план,

Здесь позаботилась подпружных арок сила,

Чтоб масса грузная стены не сокрушила,

И свода дерзкого бездействует таран.

 

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,

Души готической рассудочная пропасть,

Египетская мощь и христианства робость,

С тростинкой рядом -- дуб, и всюду царь -- отвес.

 

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,

Я изучал твои чудовищные ребра,--

Тем чаще думал я: из тяжести недоброй

И я когда-нибудь прекрасное создам...

 

1912

 


Поэтическая викторина

Polacy!

 

Поляки! Я не вижу смысла

В безумном подвиге стрелков:

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

 

Или снега не будут больше

Зимою покрывать ковыль?

Или о Габсбургов костыль

Пристало опираться Польше?

 

А ты, славянская комета,

В своем блужданьи вековом,

Рассыпалась чужим огнем,

Сообщница чужого света!

 

Октябрь, 1914

 

* Поляки! (польск.)

 

Silentium *

 

Она ещё не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

 

Спокойно дышат моря груди,

Но, как безумный, светел день,

И пены бледная сирень

В мутно-лазоревом сосуде.

 

Да обретут мои уста

Первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

 

Останься пеной, Афродита,

И слово в музыку вернись,

И сердце сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

_________________

* молчание (лат.)

 

1910

 

Tristia

 

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных.

Жуют волы, и длится ожиданье --

Последний час вигилий городских,

И чту обряд той петушиной ночи,

Когда, подняв дорожной скорби груз,

Глядели вдаль заплаканные очи

И женский плач мешался с пеньем муз.

 

Кто может знать при слове «расставанье»

Какая нам разлука предстоит,

Что нам сулит петушье восклицанье,

Когда огонь в акрополе горит,

И на заре какой-то новой жизни,

Когда в сенях лениво вол жует,

Зачем петух, глашатай новой жизни,

На городской стене крылами бьет?

 

И я люблю обыкновенье пряжи:

Снует челнок, веретено жужжит.

Смотри, навстречу, словно пух лебяжий,

Уже босая Делия летит!

О, нашей жизни скудная основа,

Куда как беден радости язык!

Все было встарь, все повторится снова,

И сладок нам лишь узнаванья миг.

 

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит.

Не нам гадать о греческом Эребе,

Для женщин воск, что для мужчины медь.

Нам только в битвах выпадает жребий,

А им дано гадая умереть.

 

1918

 

Ubi bene, ibi patria...

 

Ubi bene, ibi patria1,--

Но имея другом Вена

Лившица, скажу обратное:

Ubi patria, ibi bene2.

 

1 Где хорошо, там отечество (лат.)

2 Где отечество, там хорошо (лат)

 

1923

 

А мастер пушечного цеха...

 

А мастер пушечного цеха,

Кузнечных памятников швец,

Мне скажет -- ничего, отец,--

Уж мы сошьем тебе такое...

 

Декабрь 1936

 

 

А посреди толпы, задумчивый, брадатый...

 

А посреди толпы, задумчивый, брадатый,

Уже стоял гравер -- друг меднохвойных доск,

Трехъярой окисью облитых в лоск покатый,

Накатом истины сияющих сквозь воск.

 

Как будто я повис на собственных ресницах

В толпокрылатом воздухе картин

Тех мастеров, что насаждают в лицах

Порядок зрения и многолюдства чин.

 

Январь 1934

 

А. Ахматовой

 

Целует мне в гостиной руку

И бабушку на лестнице крутой

 

После 1917

 

А. В. Звенигородскому

 

Звенигородский князь в четырнадцатом веке

В один присест съел семьдесят блинов,

А бедный князь Андрей и ныне нездоров...

Нам не уйти от пращуров опеки.

 

1932

 

А. Радловой

 

Архистратиг вошел в иконостас...

В ночной тиши запахло валерьяном.

Архистратиг мне задает вопросы,

К чему тебе ....... косы

И плеч твоих сияющий атлас...

 

1924

 

Аббат

 

О, спутник вечного романа,

Аббат Флобера и Золя --

От зноя рыжая сутана

И шляпы круглые поля.

Он все еще проходит мимо,

В тумане полдня, вдоль межи,

Влача остаток власти Рима

Среди колосьев спелой ржи.

 

Храня молчанье и приличье,

Он с нами должен пить и есть

И прятать в светское обличье

Сияющей тонзуры честь.

Он Цицерона на перине

Читает, отходя ко сну:

Так птицы на своей латыни

Молились Богу в старину.

 

Я поклонился, он ответил

Кивком учтивым головы,

И, говоря со мной, заметил:

-- Католиком умрете вы!--

Потом вздохнул: -- Как нынче жарко!--

И, разговором утомлен,

Направился к каштанам парка,

В тот замок, где обедал он.

 

1915

 

Автоматичен, вежлив и суров...

 

Автоматичен, вежлив и суров,

На рубеже двух славных поколений,

Забыл о бесхарактерном Верлэне

И Теофиля принял в сонм богов...

И твой картонный профиль, Гумилев,

Как вырезанный для китайской тени.

..................................

 

1915

 

Автомобилище

 

- Мне, автомобилищу, чего бы не забыть еще?

Вычистили, вымыли, бензином напоили.

Хочется мешки возить. Хочется пыхтеть еще.

Шины мои толстые - я слон автомобилий.

 

Что-то мне не терпится -

Накопилась силища,

Накопилась силища -

Я автомобилище.

 

Ну-ка покатаю я охапку пионеров!

 

1926

 

 

Автопортрет

 

В поднятьи головы крылатый

Намек -- но мешковат сюртук;

В закрытьи глаз, в покое рук --

Тайник движенья непочатый.

 

Так вот кому летать и петь

И слова пламенная ковкость,--

Чтоб прирожденную неловкость

Врожденным ритмом одолеть!

 

1914

 

Адмиралтейство

 

В столице северной томится пыльный тополь,

Запутался в листве прозрачный циферблат,

И в темной зелени фрегат или акрополь

Сияет издали -- воде и небу брат.

 

Ладья воздушная и мачта-недотрога,

Служа линейкою преемникам Петра,

Он учит: красота -- не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.

 

Нам четырех стихий приязненно господство,

Но создал пятую свободный человек:

Не отрицает ли пространства превосходство

Сей целомудренно построенный ковчег?

 

Сердито лепятся капризные Медузы,

Как плуги брошены, ржавеют якоря --

И вот разорваны трех измерений узы

И открываются всемирные моря.

 

Май 1913

 

Айя-София

 

Айя-София - здесь остановиться

Судил Господь народам и царям!

Ведь купол твой, по слову очевидца,

Как на цепи, подвешен к небесам.

 

И всем векам - пример Юстиниана,

Когда похитить для чужих богов

Позволила Эфесская Диана

Сто семь зеленых мраморных столбов.

 

Но что же думал твой строитель щедрый,

Когда, душой и помыслом высок,

Расположил апсиды и экседры,

Им указав на запад и восток?

 

Прекрасен храм, купающийся в мире,

И сорок окон - света торжество;

На парусах, под куполом, четыре

Архангела прекраснее всего.

 

И мудрое сферическое зданье

Народы и века переживет,

И серафимов гулкое рыданье

Не покоробит темных позолот.

 

1912

 

Актер и рабочий

 

Здесь, на твердой площадке яхт-клуба,

Где высокая мачта и спасательный круг,

У южного моря, под сенью юга

Деревянный пахучий строился сруб!

 

Это игра воздвигает здесь стены!

Разве работать -- не значит играть?

По свежим доскам широкой сцены

Какая радость впервые шагать!

 

Актер -- корабельщик на палубе мира!

И дом актера стоит на волнах!

Никогда, никогда не боялась лира

Тяжелого молота в братских руках!

 

Что сказал художник, сказал и работник:

-- Воистину, правда у нас одна!

Единым духом жив и плотник,

И поэт, вкусивший святого вина!

 

А вам спасибо! И дни, и ночи

Мы строим вместе -- и наш дом готов!

Под маской суровости скрывает рабочий

Высокую нежность грядущих веков!

 

Веселые стружки пахнут морем,

Корабль оснащен -- в добрый путь!

Плывите же вместе к грядущим зорям,

Актер и рабочий, вам нельзя отдохнуть!

 

Лето 1920

 

Актеру, игравшему испанца

 

Испанец собирается порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Но все же он не опускает носу

Пред теткой бездыханной, дорогой.

Он выкурит в Севилье пахитосу

И быстро возвращается домой.

Любовника с испанкой молодой

Он застает и хвать ее за косу!

Он говорит: не ездил я порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Я тетки не имею никакой.

Я выкурил в Севилье пахитосу.

И вот я здесь, клянусь в том бородой,

Билибердосою и Бомбардосой!

 

1917

 

Американ-бар

 

Еще девиц не видно в баре,

Лакей невежлив и угрюм;

И в крепкой чудится сигаре

Американца едкий ум.

 

Сияет стойка красным лаком,

И дразнит сода-виски форт:

Кто незнаком с буфетным знаком

И в ярлыках не слишком тверд?

 

Бананов груда золотая

На всякий случай подана,

И продавщица восковая

Невозмутима, как луна.

 

Сначала нам слегка взгрустнется,

Мы спросим кофе с кюрассо.

В пол-оборота обернется

Фортуны нашей колесо!

 

Потом, беседуя негромко,

Я на вращающийся стул

Влезаю в шляпе и, соломкой

Мешая лед, внимаю гул...

 

Хозяйский глаз желтей червонца

Мечтателей не оскорбит...

Мы недовольны светом солнца,

Теченьем меренных орбит!

 

 

Не позднее июня 1913

 

Американка

 

Американка в двадцать лет

Должна добраться до Египта,

Забыв «Титаника» совет,

Что спит на дне мрачнее крипта.

 

В Америке гудки поют,

И красных небоскребов трубы

Холодным тучам отдают

Свои прокопченные губы.

 

И в Лувре океана дочь

Стоит прекрасная, как тополь;

Чтоб мрамор сахарный толочь,

Влезает белкой на Акрополь.

 

Не понимая ничего,

Читает «Фауста» в вагоне

И сожалеет, отчего

Людовик больше не на трoне.

 

1913

 

 

Антология античной глупости

 

1

 

Ветер с высоких дерев срывает желтые листья.

Лесбия, посмотри: фиговых сколько листов!

 

2

 

Катится по небу Феб в своей золотой колеснице --

Завтра тем же путем он возвратится назад.

 

3

 

-- Лесбия, где ты была? -- Я лежала в объятьях Морфея.

-- Женщина, ты солгала: в них я покоился сам!

 

4

 

Буйных гостей голоса покрывают шумящие краны:

Ванну, хозяин, прими -- но принимай и гостей!

 

5

 

«Милая!» -- тысячу раз твердит нескромный любовник.

В тысячу первый он -- «милая» скажет опять!

 

1912

 

Антология житейской глупости

 

Мандельштам Иосиф автор этих разных эпиграмм,--

Никакой другой Иосиф не есть Осип Мандельштам.

 

___

 

Эта Анна есть Иванна -- Дом-Искусства человек,

Несмотря что в Дом-Искусства можно ванну принимать.

 

___

 

Это Гарик Ходасевич, по фамильи Гренцион,

Несмотря что Альциона есть элегия Шенье...

 

___

 

Это есть Лукницкий Павел, Николаич человек,

Если это не Лукницкий, это, значит, Милюков.

 

___

 

Алексей Максимыч Пешков -- очень горький человек,

Несмотря на то, что Пешков -- не есть горький человек.

 

1925

 

Ариост

 

Во всей Италии приятнейший, умнейший,

Любезный Ариост немножечко охрип.

Он наслаждается перечисленьем рыб

И перчит все моря нелепицею злейшей.

 

И, словно музыкант на десяти цимбалах,

Не уставая рвать повествованья нить,

Ведет туда-сюда, не зная сам, как быть,

Запутанный рассказ о рыцарских скандалах.

 

На языке цикад пленительная смесь

Из грусти пушкинской и средиземной спеси --

Он запирается, с Орландом куролеся,

И содрогается, преображаясь весь.

 

И морю говорит: шуми без всяких дум,

И деве на скале: лежи без покрывала...

Рассказывай еще -- тебя нам слишком мало,

Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум.

 

О город ящериц, в котором нет души,--

Когда бы чаще ты таких мужей рожала,

Феррара черствая! Который раз сначала,

Покуда в жилах кровь, рассказывай, спеши!

 

В Европе холодно. В Италии темно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея,

А он вельможится все лучше, все хитрее

И улыбается в крылатое окно --

 

Ягненку на горе, монаху на осляти,

Солдатам герцога, юродивым слегка

От винопития, чумы и чеснока,

И в сетке синих мух уснувшему дитяти.

 

А я люблю его неистовый досуг --

Язык бессмысленный, язык солено-сладкий

И звуков стакнутых прелестные двойчатки...

Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

 

Любезный Ариост, быть может, век пройдет --

В одно широкое и братское лазорье

Сольем твою лазурь и наше черноморье.

...И мы бывали там. И мы там пили мед...

 

4 - 6 мая 1933

 

Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло...

 

Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,

Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.

 

И почему-то мне начало утро армянское сниться;

Думал -- возьму посмотрю, как живет в Эривани синица,

 

Как нагибается булочник, с хлебом играющий в жмурки,

Из очага вынимает лавашные влажные шкурки...

 

Ах, Эривань, Эривань! Иль птица тебя рисовала,

Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала?

 

Ах, Эривань, Эривань! Не город -- орешек каленый,

Улиц твоих большеротых кривые люблю вавилоны.

 

Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил,

Время свое заморозил и крови горячей не пролил.

 

Ах, Эривань, Эривань, ничего мне больше не надо.

Я не хочу твоего замороженного винограда!

 

1919

 

Барон Эмиль хватает нож...

 

Барон Эмиль хватает нож.

Барон Эмиль бежит к портрету...

Барон Эмиль, куда идешь?

Барон Эмиль, портрета нету!

 

1916

 

Бах

 

Здесь прихожане -- дети праха

И доски вместо образов,

Где мелом -- Себастьяна Баха

Лишь цифры значатся псалмов.

 

Разноголосица какая

В трактирах буйных и церквах,

А ты ликуешь, как Исайя,

О, рассудительнейший Бах!

 

Высокий спорщик, неужели,

Играя внукам свой хорал,

Опору духа в самом деле

Ты в доказательстве искал?

 

Что звук? Шестнадцатые доли,

Органа многосложный крик --

Лишь воркотня твоя, не боле,

О, несговорчивый старик!

 

И лютеранский проповедник

На черной кафедре своей

С твоими, гневный собеседник,

Мешает звук своих речей.

 

1913

 

Бежит волна - волной, волне хребет ломая...

 

Бежит волна - волной, волне хребет ломая,

Кидаясь на луну в невольничьей тоске,

И янычарская пучина молодая,

Неусыпленная столица волновая,

Кривеет, мечется и роет ров в песке.

 

А через воздух сумрачно-хлопчатый

Неначатой стены мерещатся зубцы,

А с пенных лестниц падают солдаты

Султанов мнительных -- разбрызганы, разъяты --

И яд разносят хладные скопцы.

 

27 июня 1935

 

 

* * *

 

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочёл до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

 

Как журавлиный клин в чужие рубежи –

На головах царей божественная пена –

Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

 

И море, и Гомер – всё движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море чёрное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

 

1915

 

Бесшумное веретено

 

Бесшумное веретено

Отпущено моей рукою.

И - мною ли оживлено -

Переливается оно

Безостановочной волною -

Веретено.

 

Все одинаково темно;

Все в мире переплетено

Моею собственной рукою;

И, непрерывно и одно,

Обуреваемое мною

Остановить мне не дано -

Веретено.

 

Не позднее 22 октября 1909

 

Блок

 

Блок

Король

И маг порока;

Рок

И боль

Венчают Блока.

 

10 декабря 1911

 

Большевикам мил элеватор...

 

Большевикам мил элеватор,

Французам мил стиль элевэ,

А я хотел бы быть диктатор,

Чтоб скромность воспитать во Льве.

 

1933

 

Буквы

 

- Я писать умею: отчего же

Говорят, что буквы непохожи,

Что не буквы у меня - кривули?

С длинными хвостами загогули?

 

Будто «А» мое как головастик,

Что у «Б» какой-то лишний хлястик:

Трудно с вами, буквы-негритята,

Длинноногие мои утята!

 

1924

 

Были очи острее точимой косы ...

 

Были очи острее точимой косы -

По зегзице в зенице и по капле росы,-

 

И едва научились они во весь рост

Различать одинокое множество звезд.

 

9 февраля 1937

 

В Европе холодно. В Италии темно...

 

В Европе холодно. В Италии темно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея.

О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,

На Адриатику широкое окно.

 

Над розой мускусной жужжание пчелы,

В степи полуденной - кузнечик мускулистый.

Крылатой лошади подковы тяжелы,

Часы песочные желты и золотисты.

 

На языке цикад пленительная смесь

Из грусти пушкинской и средиземной спеси,

Как плющ назойливый, цепляющийся весь,

Он мужественно врет, с Орландом куролеся.

 

Часы песочные желты и золотисты,

В степи полуденной кузнечик мускулистый -

И прямо на луну влетает враль плечистый...

 

Любезный Ариост, посольская лиса,

Цветущий папоротник, парусник, столетник,

Ты слушал на луне овсянок голоса,

А при дворе у рыб - ученый был советник.

 

О, город ящериц, в котором нет души,-

От ведьмы и судьи таких сынов рожала

Феррара черствая и на цепи держала,

И солнце рыжего ума взошло в глуши.

 

Мы удивляемся лавчонке мясника,

Под сеткой синих мух уснувшему дитяти,

Ягненку на дворе, монаху на осляти,

Солдатам герцога, юродивым слегка

От винопития, чумы и чеснока,-

И свежей, как заря, удивлены утрате..

 

Май 1933

 

 

* * *

 

О. Арбениной

 

В Петербурге мы сойдёмся снова,

Словно солнце мы похоронили в нём,

И блаженное, бессмысленное слово

В первый раз произнесём.

В чёрном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты,

Всё поют блаженных жён родные очи,

Всё цветут бессмертные цветы.

 

Дикой кошкой горбится столица,

На мосту патруль стоит,

Только злой мотор во мгле промчится

И кукушкой прокричит.

Мне не надо пропуска ночного,

Часовых я не боюсь:

За блаженное, бессмысленное слово

Я в ночи советской помолюсь.

 

Слышу лёгкий театральный шорох

И девическое «ах» –

И бессмертных роз огромный ворох

У Киприды на руках.

У костра мы греемся от скуки,

Может быть, века пройдут,

И блаженных жён родные руки

Лёгкий пепел соберут.

 

Где-то грядки красные партера,

Пышно взбиты шифоньерки лож,

Заводная кукла офицера –

Не для чёрных душ и низменных святош...

Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи

В чёрном бархате всемирной пустоты.

Всё поют блаженных жён крутые плечи,

А ночного солнца не заметишь ты.

 

1920

 

* * *

 

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

 

Богиня моря, грозная Афина,

Сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, –

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

 

1916

 

В альбом спекулянтке Розе

 

Если грустишь, что тебе задолжал я

одиннадцать тысяч,

Помни, что двадцать одну мог я тебе

задолжать.

 

Зима 1920

 

В безветрии моих садов...

 

В безветрии моих садов

Искуственная никнет роза;

Над ней не тяготит угроза

Неизрекаемых часов.

 

В юдоли дольней бытия

Она участвует невольно;

Над нею небо безглагольно

И ясно,-- и вокруг нея

 

Немногое, на чем печать

Моих пугливых вдохновений

И трепетных прикосновений,

Привыкших только отмечать.

 

Октябрь, 1909

 

В белом раю лежит богатырь...

 

В белом раю лежит богатырь:

Пахарь войны, пожилой мужик.

В серых глазах мировая ширь:

Великорусский державный лик,

 

Только святые умеют так

В благоуханном гробу лежать:

Выпростав руки, блаженства в знак,

Славу свою и покой вкушать.

 

Разве Россия не белый рай

И не веселые наши сны?

Радуйся, ратник, не умирай:

Внуки и правнуки спасены!

 

Декабрь 1914

 

В игольчатых чумных бокалах...

 

В игольчатых чумных бокалах

Мы пьем наважденье причин,

Касаемся крючьями малых,

Как легкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Ребенок молчанье хранит,

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит.

 

Ноябрь 1933

 

В изголовьи Черное Распятье...

 

В изголовьи Черное Распятье,

В сердце жар, и в мыслях пустота,--

И ложится тонкое проклятье --

Пыльный след на дерево Креста.

 

Ах, зачем на стеклах дым морозный

Так похож на мозаичный сон!

Ах, зачем молчанья голос грозный

Безнадежной негой растворен!

 

И слова евангельской латыни

Прозвучали, как морской прибой;

И волной нахлынувшей святыни

Поднят был корабль безумный мой:

 

Нет, не парус, распятый и серый,

В неизвестный край меня влечет --

Страшен мне «подводный камень веры»

Роковой ее круговорот!

 

Ноябрь 1910, Петербург

 

 

В лазури месяц новый...

 

В лазури месяц новый

Ясен и высок.

Радуют подковы

Звонкий грунт дорог.

 

Глубоко вздохнул я --

В небе голубом

Словно зачерпнул я

Серебряным ковшом!

 

Счастия тяжелый

Я надел венец.

В кузнице веселой

Работает кузнец.

 

Радость бессвязна,

Бездна не страшна.

Однообразно-

Звучно царство сна!

 

12 ноября 1911

 

В лицо морозу я гляжу один...

 

В лицо морозу я гляжу один:

Он - никуда, я - ниоткуда,

И все утюжится, плоится без морщин

Равнины дышащее чудо.

 

А солнце щурится в крахмальной нищете -

Его прищур спокоен и утешен...

Десятизначные леса - почти что те...

И снег хрустит в глазах, как чистый хлеб, безгрешен.

 

16 января 1937

 

В морозном воздухе растаял легкий дым...

 

В морозном воздухе растаял легкий дым,

И я, печальною свободою томим,

Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,

Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне

По снежной улице, в вечерний этот час

Собачий слышен лай и запад не погас

И попадаются прохожие навстречу...

Не говори со мной! Что я тебе отвечу?

 

1909

 

В непринужденности творящего обмена...

 

В непринужденности творящего обмена

Суровость Тютчева -- с ребячеством Верлэна --

Скажите -- кто бы мог искусно сочетать,

Соединению придав свою печать?

А русскому стиху так свойственно величье,

Где вешний поцелуй и щебетанье птичье!

 

1908

 

В огромном омуте прозрачно и темно...

 

В огромном омуте прозрачно и темно,

И томное окно белеет.

А сердце -- отчего так медленно оно

И так упорно тяжелеет?

 

То всею тяжестью оно идет ко дну,

Соскучившись по милом иле,

То, как соломинка, минуя глубину,

Наверх всплывает без усилий.

 

С притворной нежностью у изголовья стой

И сам себя всю жизнь баюкай;

Как небылицею, своей томись тоской

И ласков будь с надменной скукой.

 

1910

 

В оцинкованном влажном Батуме...

 

В оцинкованном влажном Батуме,

По холерным базарам Ростова

И в фисташковом хитром Тифлисе

Над Курою в ущелье балконном

Шили платья у тихой портнихи...

 

Апрель 1934

 

В пол-оборота, о печаль...

 

В пол-оборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

 

Зловещий голос - горький хмель -

Души расковывает недра:

Так - негодующая Федра -

Стояла некогда Рашель.

 

9 января 1914

 

 

В половине второго...

 

В половине второго,

Честное слово,

Тяжело пииту

По алфавиту

Идти к ответу --

Но выхода нету...

 

Весна 1913

 

В просторах сумеречной залы...

 

В просторах сумеречной залы

Почтительная тишина.

Как в ожидании вина,

Пустые зыблются кристаллы;

 

Окровавленными в лучах

Вытягивая безнадежно

Уста, открывшиеся нежно

На целомудренных стеблях:

 

Смотрите: мы упоены

Вином, которого не влили.

Что может быть слабее лилий

И сладостнее тишины?

 

Не позднее 13 августа 1909

 

В разноголосице девического хора...

 

В разноголосице девического хора

Все церкви нежные поют на голос свой,

И в дугах каменных Успенского собора

Мне брови чудятся, высокие, дугой.

 

И с укрепленного архангелами вала

Я город озирал на чудной высоте.

В стенах Акрополя печаль меня снедала

По русском имени и русской красоте.

 

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,

Где голуби в горячей синеве,

Что православные крюки поет черница:

Успенье нежное -- Флоренция в Москве.

 

И пятиглавые московские соборы

С их итальянскою и русскою душой

Напоминают мне явление Авроры,

Но с русским именем и в шубке меховой.

 

Февраль 1916

 

В самом себе, как змей, таясь...

 

В самом себе, как змей, таясь,

Вокруг себя, как плющ, виясь,--

Я подымаюсь над собою:

 

Себя хочу, к себе лечу,

Крылами темными плещу,

Расширенными над водою;

 

И, как испуганный орел,

Вернувшись, больше не нашел

Гнезда, сорвавшегося в бездну,--

 

Омоюсь молнии огнем

И, заклиная тяжкий гром,

В холодном облаке исчезну!

 

Август 1910, Берлин

 

В смиренномудрых высотах...

 

В смиренномудрых высотах

Зажглись осенние Плеяды.

И нету никакой отрады,

И нету горечи в мирах,

 

Во всем однообразный смысл

И совершается свобода:

Не воплощает ли природа

Гармонию высоких числ?

 

Но выпал снег -- и нагота

Деревьев траурною стала;

Напрасно вечером зияла

Небес златая пустота;

 

И белый, черный, золотой --

Печальнейшее из созвучий --

Отозвалося неминучей

И окончательной зимой.

 

Не позднее 12 ноября 1909

 

В спокойных пригородах снег...

 

В спокойных пригородах снег

Сгребают дворники лопатами;

Я с мужиками бородатыми

Иду, прохожий человек.

 

Мелькают женщины в платках,

И тявкают дворняжки шалые,

И самоваров розы алые

Горят в трактирах и домах.

 

1913

 

В таверне воровская шайка...

 

В таверне воровская шайка

Всю ночь играла в домино.

Пришла с яичницей хозяйка,

Монахи выпили вино.

 

На башне спорили химеры:

Которая из них урод?

А утром проповедник серый

В палатки призывал народ.

 

На рынке возятся собаки,

Менялы щелкает замок.

У вечности ворует всякий,

А вечность -- как морской песок:

 

Он осыпается с телеги --

Не хватит на мешки рогож,--

И, недовольный, о ночлеге

Монах рассказывает ложь!

 

1913

 

 

* * *

 

В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа,

Нам пели Шуберта — родная колыбель.

Шумела мельница, и в песнях урагана

Смеялся музыки голубоглазый хмель.

 

Старинной песни мир — коричневый, зеленый,

Но только вечно молодой,

Где соловьиных лип рокочущие кроны

С безумной яростью качает царь лесной.

 

И сила страшная ночного возвращенья —

Та песня дикая, как черное вино:

Это двойник, пустое привиденье,

Бессмысленно глядит в холодное окно!

 

1917

 

В холодных переливах лир...

 

В холодных переливах лир

Какая замирает осень!

Как сладостен и как несносен

Ее золотострунный клир!

 

Она поет в церковных хорах

И в монастырских вечерах

И, рассыпая в урны прах,

Печатает вино в амфорах.

 

Как успокоенный сосуд

С уже отстоенным раствором,

Духовное - доступно взорам,

И очертания живут.

 

Колосья - так недавно сжаты,

Рядами ровными лежат;

И пальцы тонкие дрожат,

К таким же, как они, прижаты.

 

Не позднее 22 октября 1909

 

В хрустальном омуте какая крутизна!...

 

В хрустальном омуте какая крутизна!

За нас сиенские предстательствуют горы,

И сумасшедших скал колючие соборы

Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.

 

С висячей лестницы пророков и царей

Спускается орган, Святого Духа крепость,

Овчарок бодрый лай и добрая свирепость,

Овчины пастухов и посохи судей.

 

Вот неподвижная земля, и вместе с ней

Я христианства пью холодный горный воздух,

Крутое «Верую» и псалмопевца роздых,

Ключи и рубища апостольских церквей.

 

Какая линия могла бы передать

Хрусталь высоких нот в эфире укрепленном,

И с христианских гор в пространстве изумленном,

Как Палестрины песнь, нисходит благодать.

 

Осень 1919

 

В. Пясту

 

Слышу на улице шум быстро идущего Пяста.

Вижу: торчит из пальто семьдесят пятый отрыв.

Чую смущенной душой запах голландского сыра

И вожделею отнять около ста папирос.

 

Весна 1934

 

Валкирии

 

Летают Валкирии, поют смычки -

Громоздкая опера к концу идет.

С тяжелыми шубами гайдуки

На мраморных лестницах ждут господ.

 

Уж занавес наглухо упасть готов,

Еще рукоплещет в райке глупец,

Извозчики пляшут вокруг костров...

«Карету такого-то!» - Разъезд. Конец.

 

1914

 

Век

 

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

Захребетник лишь трепещет

На пороге новых дней.

 

Тварь, покуда жизнь хватает,

Донести хребет должна,

И невидимым играет

Позвоночником волна.

Словно нежный хрящ ребенка

Век младенческой земли --

Снова в жертву, как ягненка,

Темя жизни принесли.

 

Чтобы вырвать век из плена,

Чтобы новый мир начать,

Узловатых дней колена

Нужно флейтою связать.

Это век волну колышет

Человеческой тоской,

И в траве гадюка дышит

Мерой века золотой.

 

И еще набухнут почки,

Брызнет зелени побег,

Но разбит твой позвоночник,

Мой прекрасный жалкий век!

И с бессмысленной улыбкой

Вспять глядишь, жесток и слаб,

Словно зверь, когда-то гибкий,

На следы своих же лап.

 

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

И горячей рыбой мещет

В берег теплый хрящ морей.

И с высокой сетки птичьей,

От лазурных влажных глыб

Льется, льется безразличье

На смертельный твой ушиб.

 

1922

 

Веницейская жизнь

 

Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,

Для меня значение светло.

Вот она глядит с улыбкою холодной

В голубое дряхлое стекло.

 

Тонкий воздух кожи, синие прожилки,

Белый снег, зеленая парча.

Всех кладут на кипарисные носилки,

Сонных, теплых вынимают из плаща.

 

И горят, горят в корзинах свечи,

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

 

Ибо нет спасенья от любви и страха,

Тяжелее платины Сатурново кольцо,

Черным бархатом завешенная плаха

И прекрасное лицо.

 

Тяжелы твои, Венеция, уборы,

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твой граненый. В спальне тают горы

Голубого дряхлого стекла.

 

Только в пальцах -- роза или склянка,

Адриатика зеленая, прости!

Что же ты молчишь, скажи, венецианка,

Как от этой смерти праздничной уйти?

 

Черный Веспер в зеркале мерцает,

Все проходит, истина темна.

Человек родится, жемчуг умирает,

И Сусанна старцев ждать должна.

 

1920

 

 

Вермель в Канте был подкован...

 

Вермель в Канте был подкован,

То есть был он, так сказать,

Безусловно окантован,

То есть Канта знал на ять.

В сюртуке, при черном банте,

Философ был - прямо во!

Вермель съел собаку в Канте,

Кант, собака, съел его.

 

1927

 

* * *

 

Н. Хазиной

 

Вернись в смесительное лоно,

Откуда, Лия, ты пришла,

За то, что солнцу Илиона

Ты жёлтый сумрак предпочла.

 

Иди, никто тебя не тронет,

На грудь отца в глухую ночь

Пускай главу свою уронит

Кровосмесительница-дочь.

 

Но роковая перемена

В тебе исполниться должна.

Ты будешь Лия – не Елена, –

Не потому наречена,

 

Что царской крови тяжелее

Струиться в жилах, чем другой –

Нет, ты полюбишь иудея,

Исчезнешь в нём – и Бог с тобой.

 

1920

 

Веселая скороговорка

 

Веселая скороговорка;

О, будни - пляска дикарей!

Я с невысокого пригорка

Опять присматриваюсь к ней.

 

Бывают искренние вкусы,

И предприимчивый моряк

С собой захватывает бусы,

Цветные стекла и табак.

 

Люблю обмен. Мелькают перья.

Наивных восклицаний дождь.

Лоснящийся от лицемерья,

Косится на бочонок вождь.

 

Скорей подбросить кольца, трубки -

За мех, и золото, и яд;

И с чистой совестью, на шлюпке,

Вернуться на родной фрегат!

 

Июнь 1913

 

Ветер нам утешенье принес...

 

Ветер нам утешенье принес,

И в лазури почуяли мы

Ассирийские крылья стрекоз,

Переборы коленчатой тьмы.

 

И военной грозой потемнел

Нижний слой помраченных небес,

Шестируких летающих тел

Слюдяной перепончатый лес.

 

Есть в лазури слепой уголок,

И в блаженные полдни всегда,

Как сгустившейся ночи намек,

Роковая трепещет звезда.

 

И, с трудом пробиваясь вперед,

В чешуе искалеченных крыл

Под высокую руку берет

Побежденную твердь Азраил.

 

1922

 

Вехи дальние обоза...

 

Вехи дальние обоза

Сквозь стекло особняка.

От тепла и от мороза

Близкой кажется река.

И какой там лес -- еловый?

Не еловый, а лиловый,

И какая там береза,

Не скажу наверняка --

Лишь чернил воздушных проза

Неразборчива, легка.

 

26 декабря 1936

 

Вечер нежный. Сумрак важный...

 

Вечер нежный. Сумрак важный.

Гул за гулом. Вал за валом.

И в лицо нам ветер влажный

Бьет соленым покрывалом.

 

Все погасло. Все смешалось.

Волны берегом хмелели.

В нас вошла слепая радость --

И сердца отяжелели.

 

Оглушил нас хаос темный,

Одурманил воздух пьяный,

Убаюкал хор огромный:

Флейты, лютни и тимпаны...

 

Не позднее 5 августа 1910

 

Влез бесенок в мокрой шерстке...

 

Влез бесенок в мокрой шерстке --

Ну, куда ему, куды? --

В подкопытные наперстки,

В торопливые следы;

По копейкам воздух версткий

Обирает с слободы.

 

Брызжет в зеркальцах дорога --

Утомленные следы

Постоят еще немного

Без покрова, без слюды...

Колесо брюзжит отлого --

Улеглось -- и полбеды!

 

Скучно мне: мое прямое

Дело тараторит вкось --

По нему прошлось другое,

Надсмеялось, сбило ось.

 

12 -- 18 января 1937

 

 

Внутри горы бездействует кумир...

 

Внутри горы бездействует кумир

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,

А с шеи каплет ожерелий жир,

Оберегая сна приливы и отливы.

 

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,

Его индийской радугой кормили,

Давали молока из розоватых глин

И не жалели кошенили.

 

Кость усыпленная завязана узлом,

Очеловечены колени, руки, плечи,

Он улыбается своим тишайшим ртом,

Он мыслит костию и чувствует челом

И вспомнить силится свой облик человечий.

 

10 -- 26 декабря 1936

 

Возможна ли женщине мертвой хвала?...

 

Возможна ли женщине мертвой хвала?

Она в отчужденьи и в силе,

Ее чужелюбая власть привела

К насильственной жаркой могиле.

 

И твердые ласточки круглых бровей

Из гроба ко мне прилетели

Сказать, что они отлежались в своей

Холодной стокгольмской постели.

 

И прадеда скрипкой гордился твой род,

От шейки ее хорошея,

И ты раскрывала свой аленький рот,

Смеясь, итальянясь, русея...

 

Я тяжкую память твою берегу -

Дичок, медвежонок, Миньона,-

Но мельниц колеса зимуют в снегу,

И стынет рожок почтальона.

 

14 декабря 1936

 

* * *

 

Вооружённый зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую всё, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе.

 

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

 

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить – сон и смерть минуя –

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную...

 

Февраль 1937

 

Восьмистишия

 

* * *

 

Люблю появление ткани,

Когда после двух или трёх,

А то четырёх задыханий

Придёт выпрямительный вздох –

 

И дугами парусных гонок

Зелёные формы чертя,

Играет пространство спросонок –

Не знавшее люльки дитя.

 

* * *

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шёпот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты.

 

* * *

 

Скажи мне, чертёжник пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

– Меня не касается трепет

Его иудейских забот –

Он опыт из лепета лепит

И лепет из опыта пьёт...

 

Ноябрь 1933 – январь 1934

 

Вот дароносица, как солнце золотое...

 

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе -- великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

 

Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит.

 

И Евхаристия, как вечный полдень, длится --

Все причащаются, играют и поют,

И на виду у всех божественный сосуд

Неисчерпаемым веселием струится.

 

1915

 

Все в трамвае

 

Красноглазой сонной стаей

Едут вечером трамваи,

 

С ними мальчик едет тот,

Что запомнил твердо счет;

И портниха: с ней иголка,

У нее в руках кошелка;

 

Мальчик с баночкой чернил --

Перья новые купил;

 

Едет чистильщик с скамейкой,

Полотер с мастикой клейкой;

 

Едет муха налегке,

Выкупавшись в молоке;

 

С ними едут и другие,

Незнакомые, чужие.

 

Лишь настройщик опоздал:

На рояле1 он играл.

 

1930

 

Все чуждо нам в столице непотребной...

 

Все чуждо нам в столице непотребной:

Ее сухая черствая земля,

И буйный торг на Сухаревке хлебной,

И страшный вид разбойного Кремля.

 

Она, дремучая, всем миром правит.

Мильонами скрипучих арб она

Качнулась в путь -- и полвселенной давит

Ее базаров бабья ширина.

 

Ее церквей благоуханных соты --

Как дикий мед, заброшенный в леса,

И птичьих стай густые перелеты

Угрюмые волнуют небеса.

 

Она в торговле хитрая лисица,

А перед князем -- жалкая раба.

Удельной речки мутная водица

Течет, как встарь, в сухие желоба.

 

Май - июнь, 1918

 

 

Второй футбол

 

Рассеян утренник тяжелый,

На босу ногу день пришел;

А на дворе военной школы

Играют мальчики в футбол.

 

Чуть-чуть неловки, мешковаты --

Как подобает в их лета,--

Кто мяч толкает угловатый,

Кто охраняет ворота...

 

Любовь, охотничьи попойки --

Все в будущем, а ныне -- скорбь

И вскакивать на жесткой койке,

Чуть свет, под барабанов дробь!

 

Увы: ни музыки, ни славы!

Так от зари и до зари,

В силках науки и забавы

Томятся дети-дикари.

 

Осенней путаницы сито.

Деревья мокрые в золе.

Мундир обрызган. Грудь открыта.

Околыш красный на земле.

 

1913

 

Вуайажор арбуз украл...

 

Вуайажор арбуз украл

Из сундука тамбур-мажора.

-- Обжора! -- закричал капрал.--

Ужо расправа будет скоро.

 

1915

 

Вы помните, как бегуны...

 

Вы помните, как бегуны

В окрестностях Вероны

Еще разматывать должны

Кусок сукна зеленый.

Но всех других опередит

Тот самый, тот, который

Из песни Данта убежит,

Ведя по кругу споры.

 

Май 1932

 

Вы хотите быть игрушечной...

 

Вы хотите быть игрушечной,

Но испорчен Ваш завод,

К Вам никто на выстрел пушечный

Без стихов не подойдет.

 

1911

 

* * *

 

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—

Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

 

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,

И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.

 

А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар,

Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.

 

Ходят боты, ходят серые у Гостиного двора,

И сама собой сдирается с мандаринов кожура.

 

И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой,

Электрическою мельницей смолот мокко золотой.

 

Шоколадные, кирпичные, невысокие дома,—

Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

 

И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,

Доктора кого–то потчуют ворохами старых «Нив».

 

После бани, после оперы,— все равно, куда ни шло,—

Бестолковое, последнее трамвайное тепло!

 

1924

 

Г. А. Шенгели

 

Кто Маяковского гонитель

И полномочный представитель

Персидского сатрапа Лахути?

Шенгели, господи прости,

Российских ямбов керченский смотритель.

 

1928

 

Газелла

 

Почему ты все дуешь в трубу, молодой человек?

Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек.

 

1920

 

 

Где вырывается из плена...

 

Где вырывается из плена

Потока шумное стекло,

Клубящаяся стынет пена,

Как лебединое крыло.

 

О, время, завистью не мучай

Того, кто вовремя застыл.

Нас пеною воздвигнул случай

И кружевом соединил.

 

1910

 

Где лягушки фонтанов, расквакавшись...

 

Где лягушки фонтанов, расквакавшись

И разбрызгавшись, больше не спят

И, однажды проснувшись, расплакавшись,

Во всю мочь своих глоток и раковин

Город, любящий сильным поддакивать,

Земноводной водою кропят,--

 

Древность легкая, летняя, наглая,

С жадным взглядом и плоской ступней,

Словно мост ненарушенный Ангела

В плоскоступьи над желтой водой,--

 

Голубой, онелепленный, пепельный,

В барабанном наросте домов --

Город, ласточкой купола лепленный

Из проулков и из сквозняков,--

Превратили в убийства питомник

Вы, коричневой крови наемники,

Италийские чернорубашечники,

Мертвых цезарей злые щенки...

 

Все твои, Микель Анджело, сироты,

Облеченные в камень и стыд,--

Ночь, сырая от слез, и невинный

Молодой, легконогий Давид,

И постель, на которой несдвинутый

Моисей водопадом лежит,--

Мощь свободная и мера львиная

В усыпленьи и в рабстве молчит.

 

И морщинистых лестниц уступки --

В площадь льющихся лестничных рек,--

Чтоб звучали шаги, как поступки,

Поднял медленный Рим-человек,

А не для искалеченных нег,

Как морские ленивые губки.

 

Ямы Форума заново вырыты

И открыты ворота для Ирода,

И над Римом диктатора-выродка

Подбородок тяжелый висит.

 

16 марта 1937

 

Где ночь бросает якоря...

 

Где ночь бросает якоря

В глухих созвездьях Зодиака,

Сухие листья октября,

Глухие вскормленники мрака,

Куда летите вы? Зачем

От древа жизни вы отпали?

Вам чужд и странен Вифлеем,

И яслей вы не увидали.

 

Для вас потомства нет -- увы!

Бесполая владеет вами злоба,

Бездетными сойдете вы

В свои повапленные1 гробы,

И на пороге тишины,

Среди беспамятства природы,

Не вам, не вам обречены,

А звездам вечные народы.

 

Осень 1920

 

Где связанный и пригвожденный стон?...

 

Где связанный и пригвожденный стон?

Где Прометей - скалы подспорье и пособье?

А коршун где - и желтоглазый гон

Его когтей, летящих исподлобья?

 

Тому не быть: трагедий не вернуть,

Но эти наступающие губы -

Но эти губы вводят прямо в суть

Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

 

Он эхо и привет, он веха, нет - лемех.

Воздушно-каменный театр времен растущих

Встал на ноги, и все хотят увидеть всех -

Рожденных, гибельных и смерти не имущих.

 

4 февраля 1937

 

Голубые глаза и горячая лобная кость...

 

Голубые глаза и горячая лобная кость --

Мировая манила тебя молодящая злость.

 

И за то, что тебе суждена была чудная власть,

Положили тебя никогда не судить и не клясть.

 

На тебя надевали тиару -- юрода колпак,

Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак!

 

Как снежок на Москве заводил кавардак гоголек:

Непонятен-понятен, невнятен, запутан, легок...

 

Собиратель пространства, экзамены сдавший птенец,

Сочинитель, щегленок, студентик, студент, бубенец...

 

Конькобежец и первенец, веком гонимый взашей

Под морозную пыль образуемых вновь падежей.

 

Часто пишется казнь, а читается правильно -- песнь,

Может быть, простота -- уязвимая смертью болезнь?

 

Прямизна нашей речи не только пугач для детей --

Не бумажные дести, а вести спасают людей.

 

Как стрекозы садятся, не чуя воды, в камыши,

Налетели на мертвого жирные карандаши.

 

На коленях держали для славных потомков листы,

Рисовали, просили прощенья у каждой черты.

 

Меж тобой и страной ледяная рождается связь --

Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь.

 

Да не спросят тебя молодые, грядущие те,

Каково тебе там в пустоте, в чистоте, сироте...

 

10 - 11 января 1934

 

Гончарами велик остров синий...

 

Гончарами велик остров синий -

Крит зеленый,- запекся их дар

В землю звонкую: слышишь дельфиньих

Плавников их подземный удар?

 

Это море легко на помине

В осчастливленной обжигом глине,

И сосуда студеная власть

Раскололась на море и страсть.

 

Ты отдай мне мое, остров синий,

Крит летучий, отдай мне мой труд

И сосцами текучей богини

Воскорми обожженный сосуд.

 

Это было и пелось, синея,

Много задолго до Одиссея,

До того, как еду и питье

Называли «моя» и «мое».

 

Выздоравливай же, излучайся,

Волоокого неба звезда

И летучая рыба - случайность

И вода, говорящая «да».

 

21 марта, 1937

 

Горнунгам

 

У вас в семье нашел опору я --

Предупредительность, которая

Меня сумела воскресить,

И долго будет крыса хворая

Признательна за помощь скорую,

Которую нельзя забыть.

 

Май 1927

 

 

Грифельная ода

 

Мы только с голоса поймем,

Что там царапалось, боролось...

 

Звезда с звездой -- могучий стык,

Кремнистый путь из старой песни,

Кремня и воздуха язык,

Кремень с водой, с подковой перстень.

На мягком сланце облаков

Молочный грифельный рисунок --

Не ученичество миров,

А бред овечьих полусонок.

 

Мы стоя спим в густой ночи

Под теплой шапкою овечьей.

Обратно в крепь родник журчит

Цепочкой, пеночкой и речью.

Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг

Свинцовой палочкой молочной,

Здесь созревает черновик

Учеников воды проточной.

 

Крутые козьи города,

Кремней могучее слоенье;

И все-таки еще гряда --

Овечьи церкви и селенья!

Им проповедует отвес,

Вода их учит, точит время,

И воздуха прозрачный лес

Уже давно пресыщен всеми.

 

Как мертвый шершень возле сот,

День пестрый выметен с позором.

И ночь-коршунница несет

Горящий мел и грифель кормит.

С иконоборческой доски

Стереть дневные впечатленья

И, как птенца, стряхнуть с руки

Уже прозрачные виденья!

 

Плод нарывал. Зрел виноград.

День бушевал, как день бушует.

И в бабки нежная игра,

И в полдень злых овчарок шубы.

Как мусор с ледяных высот --

Изнанка образов зеленых --

Вода голодная течет,

Крутясь, играя, как звереныш.

 

И как паук ползет ко мне --

Где каждый стык луной обрызган,

На изумленной крутизне

Я слышу грифельные визги.

Ломаю ночь, горящий мел,

Для твердой записи мгновенной.

Меняю шум на пенье стрел,

Меняю строй на стрепет гневный.

 

Кто я? Не каменщик прямой,

Не кровельщик, не корабельщик,--

Двурушник я, с двойной душой,

Я ночи друг, я дня застрельщик.

Блажен, кто называл кремень

Учеником воды проточной.

Блажен, кто завязал ремень

Подошве гор на твердой почве.

 

И я теперь учу дневник

Царапин грифельного лета,

Кремня и воздуха язык,

С прослойкой тьмы, с прослойкой света;

И я хочу вложить персты

В кремнистый путь из старой песни,

Как в язву, заключая в стык --

Кремень с водой, с подковой перстень.

 

1923

 

Да, я лежу в земле, губами шевеля...

 

Да, я лежу в земле, губами шевеля,

И то, что я скажу, заучит каждый школьник:

На Красной площади всего круглей земля

И скат ее твердеет добровольный.

 

На Красной площади земля всего круглей,

И скат ее нечаянно раздольный,

Откидываясь вниз до рисовых полей,--

Покуда на земле последний жив невольник.

 

Май 1935

 

Дайте Тютчеву стрекозу...

 

Дайте Тютчеву стрекозу --

Догадайтесь почему!

Веневитинову -- розу.

Ну, а перстень -- никому.

 

Боратынского подошвы

Изумили прах веков,

У него без всякой прошвы

Наволочки облаков.

 

А еще над нами волен

Лермонтов, мучитель наш,

И всегда одышкой болен

Фета жирный карандаш.

 

Май 1932

 

* * *

 

Дано мне тело – что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

 

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

 

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

 

На стёкла вечности уже легло

Моё дыхание, моё тепло.

 

Запечатлеется на нём узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

 

Пускай мгновения стекает муть –

Узора милого не зачеркнуть.

 

1909

 

Два трамвая

 

Клик и Трам

 

Жили в парке два трамвая:

Клик и Трам.

Выходили они вместе

По утрам.

 

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Любит электричеством весело моргать.

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Выслала метельщиков рельсы подметать.

 

От стука и звона у каждого стыка

На рельсах болела площадка у Клика.

Под вечер слипались его фонари:

Забыл он свой номер -- не пятый, не третий...

Смеются над Кликом извозчик и дети:

-- Вот сонный трамвай, посмотри!

 

-- Скажи мне, кондуктор, скажи мне, вожатый,

Где брат мой двоюродный Трам?

Его я всегда узнаю по глазам,

По красной площадке и спинке горбатой.

 

Начиналась улица у пяти углов,

А кончалась улица у больших садов.

Вся она истоптана крепко лошадьми,

Вся она исхожена дочерна людьми.

Рельсы серебристые выслала вперед.

Клика долго не было: что он не идет?

 

Кто там смотрит фонарями в темноту?

Это Клик остановился на мосту,

И слезятся разноцветные огни:

-- Эй, вожатый, я устал, домой гони!

 

А Трам швырк-шварк --

Рассыпает фейерверк;

А Трам не хочет в парк,

Громыхает громче всех.

 

На вокзальной башне светят

Круглолицые часы,

Ходят стрелки по тарелке,

Словно черные усы.

 

Здесь трамваи словно гуси

Поворачиваются.

Трам с товарищами вместе

Околачивается.

 

-- Вот летит автомобиль-грузовик --

Мне не страшно. Я трамвай. Я привык.

Но скажите, где мой брат, где мой Клик?

-- Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

 

-- Я спрошу у лошадей, лошадей,

Проходил ли здесь трамвай-ротозей,

Сразу видно -- молодой, всех глупей.

-- Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

 

-- Ты скажи, семиэтажный

Каменный глазастый дом,

Всеми окнами ты видишь

На три улицы кругом,

Не слыхал ли ты о Клике,

О трамвае молодом?

 

Дом ответил очень зло:

-- Много здесь таких прошло.

 

-- Вы, друзья-автомобили,

Очень вежливый народ

И всегда-всегда трамваи

Пропускаете вперед,

Расскажите мне о Клике,

О трамвае-горемыке,

О двоюродном моем

С бледно-розовым огнем.

 

-- Видели, видели и не обидели.

Стоит на площади -- и всех глупей:

Один глаз розовый, другой темней.

 

-- Возьми мою руку, вожатый, возьми,

Поедем к нему поскорее;

С чужими он там говорит лошадьми,

Моложе он всех и глупее.

Поедем к нему и найдем его там.

 

И Клика находит на площади Трам.

И сказал трамвай трамваю:

-- По тебе я, Клик, скучаю,

Я услышать очень рад,

Как звонки твои звенят.

Где же розовый твой глаз? Он ослеп.

Я возьму тебя сейчас на прицеп:

Ты моложе -- так ступай на прицеп!

 

1924

 

Дворцовая площадь

 

Императорский виссон

И моторов колесницы,--

В черном омуте столицы

Столпник-ангел вознесен.

 

В темной арке, как пловцы,

Исчезают пешеходы,

И на площади, как воды,

Глухо плещутся торцы.

 

Только там, где твердь светла,

Черно-желтый лоскут злится,

Словно в воздухе струится

Желчь двуглавого орла.

 

Июнь 1915

 

Дев полуночных отвага...

 

...Дев полуночных отвага

И безумных звезд разбег,

Да привяжется бродяга,

Вымогая на ночлег.

 

Кто, скажите, мне сознанье

Виноградом замутит,

Если явь -- Петра созданье,

Медный Всадник и гранит?

 

Слышу с крепости сигналы,

Замечаю, как тепло.

Выстрел пушечный в подвалы,

Вероятно, донесло.

 

И гораздо глубже бреда

Воспаленной головы --

Звезды, трезвая беседа,

Ветер западный с Невы.

 

Январь-февраль, 1913

 

 

Декабрист

 

– Тому свидетельство языческий сенат –

Сии дела не умирают! –

Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

 

Честолюбивый сон он променял на сруб

В глухом урочище Сибири

И вычурный чубук у ядовитых губ,

Сказавших правду в скорбном мире.

 

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенётах,

Квадриги чёрные вставали на дыбы

На триумфальных поворотах.

 

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

 

– Ещё волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства! –

Но жертвы не хотят слепые небеса:

Вернее труд и постоянство.

 

Всё перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Всё перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

 

1917

 

День стоял о пяти головах...

 

День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток

Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах.

Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон,- слитен, чуток,

А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.

 

День стоял о пяти головах, и, чумея от пляса,

Ехала конная, пешая шла черноверхая масса -

Расширеньем аорты могущества в белых ночах - нет, в ножах -

Глаз превращался в хвойное мясо.

 

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.

Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!

Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

 

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,

Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов --

Молодые любители белозубых стишков.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

 

Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам

Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой...

За бревенчатым тылом, на ленте простынной

Утонуть и вскочить на коня своего!

 

Апрель - май 1935

 

Детский рот жует свою мякину...

 

Детский рот жует свою мякину,

Улыбается, жуя,

Словно щеголь, голову закину

И щегла увижу я.

 

Хвостик лодкой, перья черно-желты,

Ниже клюва красным шит,

Черно-желтый, до чего щегол ты,

До чего ты щегловит!

 

Подивлюсь на свет еще немного,

На детей и на снега,--

Но улыбка неподдельна, как дорога,

Непослушна, не слуга.

 

9 - 13 декабря 1936

 

Дикая кошка - армянская речь...

 

Дикая кошка - армянская речь -

Мучит меня и царапает ухо.

Хоть на постели горбатой прилечь:

О, лихорадка, о, злая моруха!

 

Падают вниз с потолка светляки,

Ползают мухи по липкой простыне,

И маршируют повзводно полки

Птиц голенастых по желтой равнине.

 

Страшен чиновник - лицо как тюфяк,

Нету его ни жалчей, ни нелепей,

Командированный - мать твою так! -

Без подорожной в армянские степи.

 

Пропадом ты пропади, говорят,

Сгинь ты навек, чтоб ни слуху, ни духу,-

Старый повытчик, награбив деньжат,

Бывший гвардеец, замыв оплеуху.

 

Грянет ли в двери знакомое: - Ба!

Ты ли, дружище,- какая издевка!

Долго ль еще нам ходить по гроба,

Как по грибы деревенская девка?..

 

Были мы люди, а стали - людьЈ,

И суждено - по какому разряду? -

Нам роковое в груди колотье

Да эрзерумская кисть винограду.

 

Ноябрь 1930

 

* * *

 

Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!

Я нынче славным бесом обуян,

Как будто в корень голову шампунем

Мне вымыл парикмахер Франсуа.

 

Держу пари, что я еще не умер,

И, как жокей, ручаюсь головой,

Что я еще могу набедокурить

На рысистой дорожке беговой.

 

Держу в уме, что нынче тридцать первый

Прекрасный год в черемухах цветет,

Что возмужали дождевые черви

И вся Москва на яликах плывет.

 

Не волноваться. Нетерпенье – роскошь,

Я постепенно скорость разовью –

Холодным шагом выйдем на дорожку –

Я сохранил дистанцию мою.

 

7 июня 1931

 

Довольно лукавить: я знаю...

 

Довольно лукавить: я знаю,

Что мне суждено умереть;

И я ничего не скрываю:

От Музы мне тайн не иметь...

 

И странно: мне любо сознанье,

Что я не умею дышать;

Туманное очарованье

И таинство есть - умирать...

 

Я в зыбке качаюсь дремотно,

И мудро безмолвствую я:

Решается бесповоротно

Грядущая вечность моя!

 

1909

 

Дождик ласковый, мелкий и тонкий...

 

Дождик ласковый, мелкий и тонкий,

Осторожный, колючий, слепой,

Капли строгие скупы и звонки,

И отточен их звук тишиной.

 

То -- так счастливы счастием скромным,

Что упасть на стекло удалось;

То, как будто подхвачены темным

Ветром, струи уносятся вкось.

 

Тайный ропот, мольба о прощеньи:

Я люблю непонятный язык!

И сольются в одном ощущеньи

Вся жестокость, вся кротость на миг.

 

В цепких лапах у царственной скуки

Сердце сжалось, как маленький мяч:

Полон музыки, Музы и муки

Жизни тающей сладостный плач!

 

22 августа 1911

 

 

Домби и сын

 

Когда, пронзительнее свиста,

Я слышу английский язык --

Я вижу Оливера Твиста

Над кипами конторских книг.

 

У Чарльза Диккенса спросите,

Что было в Лондоне тогда:

Контора Домби в старом Сити

И Темзы желтая вода...

 

Дожди и слезы. Белокурый

И нежный мальчик -- Домби-сын;

Веселых клэрков каламбуры

Не понимает он один.

 

В конторе сломанные стулья,

На шиллинги и пенсы счет;

Как пчелы, вылетев из улья,

Роятся цифры круглый год.

 

А грязных адвокатов жало

Работает в табачной мгле --

И вот, как старая мочала,

Банкрот болтается в петле.

 

На стороне врагов законы:

Ему ничем нельзя помочь!

И клетчатые панталоны,

Рыдая, обнимает дочь...

 

1913

 

Дрожжи мира дорогие...

 

Дрожжи мира дорогие:

Звуки, слезы и труды -

Ударенья дождевые

Закипающей беды

И потери звуковые -

Из какой вернуть руды?

 

В нищей памяти впервые

Чуешь вмятины слепые,

Медной полные воды,-

И идешь за ними следом,

Сам себе немил, неведом -

И слепой и поводырь...

 

12 - 18 января 1937

 

Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг...

 

Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг -

Язык бессмысленный, язык солено-сладкий.

И звуков стакнутых прелестные двойчатки -

Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

 

Май 1933

 

Душный сумрак кроет ложе...

 

Душный сумрак кроет ложе,

Напряженно дышит грудь...

Может, мне всего дороже

Тонкий крест и тайный путь.

 

1910

 

Душу от внешних условий...

 

Душу от внешних условий

Освободить я умею:

Пенье - кипение крови

Слышу - и быстро хмелею.

 

И вещества, мне родного

Где-то на грани томленья,

В цепь сочетаются снова

Первоначальные звенья.

 

Там в беспристрастном эфире

Взвешены сущности наши -

Брошены звездные гири

На задрожавшие чаши;

 

И в ликованьи предела

Есть упоение жизни:

Воспоминание тела

О... неизменной отчизне...

 

Июль 1911

 

Дыханье вещее в стихах моих...

 

Дыханье вещее в стихах моих

Животворящего их духа,

Ты прикасаешься сердец каких,

Какого достигаешь слуха?

 

Или пустыннее напева ты

Тех раковин, в песке поющих,

Что круг очерченной им красоты

Не разомкнули для живущих?

 

1909

 

Европа

 

Как средиземный краб или звезда морская,

Был выброшен последний материк.

К широкой Азии, к Америке привык,

Слабеет океан, Европу омывая.

 

Изрезаны ее живые берега,

И полуостровов воздушны изваянья;

Немного женственны заливов очертанья:

Бискайи, Генуи ленивая дуга.

 

Завоевателей исконная земля --

Европа в рубище Священного Союза --

Пята Испании, Италии Медуза

И Польша нежная, где нету короля.

 

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних,--

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственная карта!

 

Сентябрь 1914

 

 

Египтянин

 

Я выстроил себе благополучья дом,

Он весь из дерева, и ни куска гранита,

И царская его осматривала свита,

В нем виноградники, цветник и водоем.

 

Чтоб воздух проникал в удобное жилье,

Я вынул три стены в преддверьи легкой клети,

И безошибочно я выбрал пальмы эти

Краеугольными -- прямые, как копье.

 

Кто может описать сановника доход!

Бессмертны высокопоставленные лица!

(Где управляющий? Готова ли гробница?)

В хозяйстве письменный я слушаю отчет.

 

Тяжелым жерновом мучнистое зерно

Приказано смолоть служанке низкорослой,

Священникам налог исправно будет послан,

Составлен протокол на хлеб и полотно.

 

В столовой на полу пес, растянувшись, лег,

И кресло прочное стоит на львиных лапах.

Я жареных гусей вдыхаю сладкий запах --

Загробных радостей вещественный залог.

 

1913

 

Единственной отрадой...

 

Единственной отрадой

Отныне сердцу дан,

Неутомимо падай,

Таинственный фонтан.

 

Высокими снопами

Взлетай и упадай

И всеми голосами

Вдруг -- сразу умолкай.

 

Но ризой думы важной

Всю душу мне одень,

Как лиственницы влажно-

Трепещущая сень.

 

Июль, 1910

 

Если б меня наши враги взяли...

 

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит,-

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б,-

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен,

И, раскачав колокол стен голый

И разбудив вражеской тьмы угол,

Я запрягу десять волов в голос

И поведу руку во тьме плугом -

И в глубине сторожевой ночи

Чернорабочей вспыхнут земле очи,

И - в легион братских очей сжатый -

Я упаду тяжестью всей жатвы,

Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы -

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

 

1937

 

Если утро зимнее темно...

 

Если утро зимнее темно,

То - холодное твое окно

Выглядит, как строгое панно:

 

Зеленеет плющ перед окном;

И стоят под ледяным стеклом

Тихие деревья под чехлом -

 

Ото всех ветров защищены,

Ото всяких бед ограждены

И ветвями переплетены.

 

Полусвет становится лучист.

Перед самой рамой - шелковист -

Содрогается последний лист.

 

1909

 

* * *

 

Есть иволги в лесах, и гласных долгота

В тонических стихах единственная мера.

Но только раз в году бывает разлита

В природе длительность, как в метрике Гомера.

 

Как бы цезурою зияет этот день:

Уже с утра покой и трудные длинноты;

Волы на пастбище, и золотая лень

Из тростника извлечь богатство целой ноты.

 

1914

 

Есть разных хитростей у человека много...

 

Есть разных хитростей у человека много,

И жажда денег их влечет к себе, как вол.

Кулак Пахом, чтоб не платить налога,

Наложницу себе завел!

 

1923

 

Есть целомудренные чары...

 

Есть целомудренные чары --

Высокий лад, глубокий мир,

Далеко от эфирных лир

Мной установленные лары.

 

У тщательно обмытых ниш

В часы внимательных закатов

Я слушаю моих пенатов

Всегда восторженную тишь.

 

Какой игрушечный удел,

Какие робкие законы

Приказывает торс точеный

И холод этих хрупких тел!

 

Иных богов не надо славить:

Они как равные с тобой,

И, осторожною рукой,

Позволено их переставить.

 

1909

 

 

Еще далеко мне до патриарха...

 

Еще далеко мне до патриарха,

Еще на мне полупочтенный возраст,

Еще меня ругают за глаза

На языке трамвайных перебранок,

В котором нет ни смысла, ни аза:

Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,

Но в глубине ничуть не изменяюсь.

 

Когда подумаешь, чем связан с миром,

То сам себе не веришь: ерунда!

Полночный ключик от чужой квартиры,

Да гривенник серебряный в кармане,

Да целлулоид фильмы воровской.

 

Я как щенок кидаюсь к телефону

На каждый истерический звонок.

В нем слышно польское: «дзенкую, пане»,

Иногородний ласковый упрек

Иль неисполненное обещанье.

 

Все думаешь, к чему бы приохотиться

Посереди хлопушек и шутих,--

Перекипишь, а там, гляди, останется

Одна сумятица и безработица:

Пожалуйста, прикуривай у них!

 

То усмехнусь, то робко приосанюсь

И с белорукой тростью выхожу;

Я слушаю сонаты в переулках,

У всех ларьков облизываю губы,

Листаю книги в глыбких подворотнях --

И не живу, и все-таки живу.

 

Я к воробьям пойду и к репортерам,

Я к уличным фотографам пойду,--

И в пять минут -- лопаткой из ведерка --

Я получу свое изображенье

Под конусом лиловой шах-горы.

 

А иногда пущусь на побегушки

В распаренные душные подвалы,

Где чистые и честные китайцы

Хватают палочками шарики из теста,

Играют в узкие нарезанные карты

И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.

 

Люблю разъезды скворчащих трамваев,

И астраханскую икру асфальта,

Накрытую соломенной рогожей,

Напоминающей корзинку асти,

И страусовы перья арматуры

В начале стройки ленинских домов.

 

Вхожу в вертепы чудные музеев,

Где пучатся кащеевы Рембрандты,

Достигнув блеска кордованской кожи,

Дивлюсь рогатым митрам Тициана

И Тинторетто пестрому дивлюсь

За тысячу крикливых попугаев.

 

И до чего хочу я разыграться,

Разговориться, выговорить правду,

Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,

Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,

Сказать ему: нам по пути с тобой.

 

19 сентября 1931

 

Еще мы жизнью полны в высшей мере...

 

Еще мы жизнью полны в высшей мере,

Еще гуляют в городах Союза

Из мотыльковых, лапчатых материй

Китайчатые платьица и блузы.

 

Еще машинка номер первый едко

Каштановые собирает взятки,

И падают на чистую салфетку

Разумные, густеющие прядки.

 

Еще стрижей довольно и касаток,

Еще комета нас не очумила,

И пишут звездоносно и хвостато

Толковые, лиловые чернила.

 

24 мая 1935

 

Еще не умер ты, еще ты не один...

 

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

 

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

 

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

 

15 - 16 января 1937

 

Еще он помнит башмаков износ...

 

Еще он помнит башмаков износ --

Моих подметок стертое величье,

А я -- его: как он разноголос,

Черноволос, с Давид-горой гранича.

 

Подновлены мелком или белком

Фисташковые улицы-пролазы:

Балкон -- наклон -- подкова -- конь -- балкон,

Дубки, чинары, медленные вязы...

 

И букв кудрявых женственная цепь

Хмельна для глаза в оболочке света,--

А город так горазд и так уходит в крепь

И в моложавое, стареющее лето.

 

7 - 11 февраля 1937

 

Железо

 

Идут года железными полками,

И воздух полн железными шарами.

Оно бесцветное – в воде железясь,

И розовое, на подушке грезясь.

 

Железная правда – живой на зависть,

Железен пестик, и железна завязь.

И железой поэзия в железе,

Слезящаяся в родовом разрезе.

 

22 мая 1935

 

Жизнь упала, как зарница...

 

Жизнь упала, как зарница,

Как в стакан воды ресница.

Изолгавшись на корню,

Никого я не виню...

 

Хочешь яблока ночного,

Сбитню свежего, крутого,

Хочешь, валенки сниму,

Как пушинку подниму.

 

Ангел в светлой паутине

В золотой стоит овчине,

Свет фонарного луча --

До высокого плеча.

 

Разве кошка, встрепенувшись,

Черным зайцем обернувшись,

Вдруг простегивает путь,

Исчезая где-нибудь...

 

Как дрожала губ малина,

Как поила чаем сына,

Говорила наугад,

Ни к чему и невпопад,

 

Как нечаянно запнулась,

Изолгалась, улыбнулась --

Так, что вспыхнули черты

Неуклюжей красоты.

 

___

 

Есть за куколем дворцовым

И за кипенем садовым

Заресничная страна,--

Там ты будешь мне жена.

 

Выбрав валенки сухие

И тулупы золотые,

Взявшись за руки, вдвоем

Той же улицей пойдем,

 

Без оглядки, без помехи

На сияющие вехи --

От зари и до зари

Налитые фонари.

 

1925

 

* * *

 

Жил Александр Герцович,

Еврейский музыкант, –

Он Шуберта наверчивал,

Как чистый бриллиант.

 

И всласть, с утра до вечера,

Заученную вхруст,

Одну сонату вечную

Твердил он наизусть...

 

Что, Александр Герцович,

На улице темно?

Брось, Александр Скерцович,

Чего там?.. Всё равно...

 

Пускай там итальяночка,

Покуда снег хрустит,

На узеньких на саночках

За Шубертом летит.

 

Нам с музыкой-голубою

Не страшно умереть,

А там – вороньей шубою

На вешалке висеть...

 

Всё, Александр Cердцевич,

Заверчено давно,

Брось, Александр Скерцевич,

Чего там! Всё равно...

 

Март 1931

 

 

За Паганини длиннопалым...

 

За Паганини длиннопалым

Бегут цыганскою гурьбой -

Кто с чохом чех, кто с польским балом,

А кто с венгерской чемчурой.

 

Девчонка, выскочка, гордячка,

Чей звук широк, как Енисей,-

Утешь меня игрой своей:

На голове твоей, полячка,

Марины Мнишек холм кудрей,

Смычок твой мнителен, скрипачка.

 

Утешь меня Шопеном чалым,

Серьезным Брамсом, нет, постой:

Парижем мощно-одичалым,

Мучным и потным карнавалом

Иль брагой Вены молодой -

 

Вертлявой, в дирижерских фрачках,

В дунайских фейерверках, скачках

И вальс из гроба в колыбель

Переливающей, как хмель.

 

Играй же на разрыв аорты

С кошачьей головой во рту,

Три чорта было - ты четвертый,

Последний чудный чорт в цвету.

 

1935

 

* * *

 

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

 

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей, –

 

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых костей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе.

 

Уведи меня в ночь, где течёт Енисей

И сосна до звезды достаёт,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьёт.

 

Март 1931

 

* * *

 

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал солёные нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.

Как я ненавижу пахучие древние срубы.

 

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко,

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

 

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел!

Зачем преждевременно я от тебя оторвался!

Ещё не рассеялся мрак и петух не пропел,

Ещё в древесину горячий топор не врезался.

 

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные рёбра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужьям соблазнительный образ.

 

Где милая Троя? где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворечник.

И падают стрелы сухим деревянным дождём,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

 

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах шершавых от долгого сна шевелится.

 

Декабрь 1920

 

* * *

 

Заблудился я в небе – что делать?

Тот, кому оно близко, – ответь!

Легче было вам, Дантовых девять

Атлетических дисков, звенеть.

 

Не разнять меня с жизнью: ей снится

Убивать и сейчас же ласкать,

Чтобы в уши, в глаза и в глазницы

Флорентийская била тоска.

 

Не кладите же мне, не кладите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце мое разорвите

Вы на синего звона куски...

 

И когда я усну, отслуживши,

Всех живущих прижизненный друг,

Он раздастся и глубже и выше –

Отклик неба – в остывшую грудь.

 

9–19 марта 1937

 

Закутав рот, как влажную розу...

 

Закутав рот, как влажную розу,

Держа в руках осьмигранные соты,

Все утро дней на окраине мира

Ты простояла, глотая слезы.

 

И отвернулась со стыдом и скорбью

От городов бородатых востока;

И вот лежишь на москательном ложе

И с тебя снимают посмертную маску.

 

1921

 

Зане в садах Халатова-халифа...

 

Зане в садах Халатова-халифа

Дух бытия.

Кто не вкушал благоуханий ЗИФа -

И он, и я.

 

И для того, чтоб слово не затихло

Сих свистунов,

Уже качается на розе ГИХЛа -

В. Соловьев.

 

1930

 

Заснула чернь. Зияет площадь аркой...

 

Заснула чернь. Зияет площадь аркой.

Луной облита бронзовая дверь.

Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой,

И Александра здесь замучил Зверь.

 

Курантов бой и тени государей:

Россия, ты -- на камне и крови --

Участвовать в твоей железной каре

Хоть тяжестью меня благослови!

 

12 мая 1913

 

 

Зашумела, задрожала...

 

Зашумела, задрожала,

Как смоковницы листва,

До корней затрепетала

С подмосковными Москва.

 

Катит гром свою тележку

По торговой мостовой,

И расхаживает ливень

С длинной плеткой ручьевой.

 

И угодливо поката

Кажется земля, пока

Шум на шум, как брат на брата,

Восстают издалека.

 

Капли прыгают галопом,

Скачут градины гурьбой

С рабским потом, конским топом

И древесною молвой.

 

4 июля 1932

 

Зверинец

 

Отверженное слово «мир»

В начале оскорбленной эры;

Светильник в глубине пещеры

И воздух горных стран -- эфир;

Эфир, которым не сумели,

Не захотели мы дышать.

Козлиным голосом, опять,

Поют косматые свирели.

 

Пока ягнята и волы

На тучных пастбищах водились

И дружелюбные садились

На плечи сонных скал орлы,

Германец выкормил орла,

И лев британцу покорился,

И галльский гребень появился

Из петушиного хохла.

 

А ныне завладел дикарь

Священной палицей Геракла,

И черная земля иссякла,

Неблагодарная, как встарь.

Я палочку возьму сухую,

Огонь добуду из нее,

Пускай уходит в ночь глухую

Мной всполошенное зверье!

 

Петух и лев, широкохмурый

Орел и ласковый медведь --

Мы для войны построим клеть,

Звериные пригреем шкуры.

А я пою вино времен --

Источник речи италийской --

И в колыбели праарийской

Славянский и германский лен!

 

Италия, тебе не лень

Тревожить Рима колесницы,

С кудахтаньем домашней птицы

Перелетев через плетень?

И ты, соседка, не взыщи --

Орел топорщится и злится:

Что, если для твоей пращи

Тяжелый камень не годится?

 

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей,--

И умудренный человек

Почтит невольно чужестранца,

Как полубога, буйством танца

На берегах великих рек.

 

Январь 1916

 

* * *

 

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной...

 

1908

 

Здесь отвратительные жабы...

 

Здесь отвратительные жабы

В густую падают траву.

Когда б не смерть, то никогда бы

Мне не узнать, что я живу.

 

Вам до меня какое дело,

Земная жизнь и красота?

А та напомнить мне сумела,

Кто я и кто моя мечта.

 

1909

 

Здесь я стою - я не могу иначе...

 

«Здесь я стою - я не могу иначе»,

Не просветлеет темная гора -

И кряжистого Лютера незрячий

Витает дух над куполом Петра.

 

1913

 

Зевес сегодня в гневе на Гермеса...

 

Зевес сегодня в гневе на Гермеса --

В кузнечном деле ни бельмеса,

Оказывается, он не понимал,

Но, громовержец, ты ведь это знал!..

 

1920

 

Змей

 

Осенний сумрак -- ржавое железо

Скрипит, поет и разъедает плоть...

Что весь соблазн и все богатства Креза

Пред лезвием твоей тоски, Господь!

 

Я как змеей танцующей измучен

И перед ней, тоскуя, трепещу,

Я не хочу души своей излучин,

И разума, и Музы не хочу.

 

Достаточно лукавых отрицаний

Распутывать извилистый клубок;

Нет стройных слов для жалоб и признаний,

И кубок мой тяжел и неглубок.

 

К чему дышать? На жестких камнях пляшет

Больной удав, свиваясь и клубясь;

Качается, и тело опояшет,

И падает, внезапно утомясь.

 

И бесполезно, накануне казни,

Видением и пеньем потрясен,

Я слушаю, как узник, без боязни

Железа визг и ветра темный стон.

 

1910

 

 

Знакомства нашего на склоне...

 

Знакомства нашего на склоне

Шервинский нас к себе зазвал

Послушать, как Эдип в Колоне

С Нилендером маршировал.

 

1933

 

Золотой

 

Целый день сырой осенний воздух

Я вдыхал в смятеньи и тоске.

Я хочу поужинать, и звезды

Золотые в темном кошельке!

 

И, дрожа от желтого тумана,

Я спустился в маленький подвал.

Я нигде такого ресторана

И такого сброда не видал!

 

Мелкие чиновники, японцы,

Теоретики чужой казны...

За прилавком щупает червонцы

Человек,-- и все они пьяны.

 

-- Будьте так любезны, разменяйте,--

Убедительно его прошу,--

Только мне бумажек не давайте --

Трехрублевок я не выношу!

 

Что мне делать с пьяною оравой?

Как попал сюда я, Боже мой?

Если я на то имею право,--

Разменяйте мне мой золотой!

 

1912

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме...

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гете, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шопот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты.

 

1934

 

И глагольных окончаний колокол...

 

И глагольных окончаний колокол

Мне вдали указывает путь,

Чтобы в келье скромного филолога

От моих печалей отдохнуть.

 

Забываю тягости и горести,

И меня преследует вопрос:

Приращенье нужно ли в аористе

И какой залог «пепайдевкос»?

 

1912

 

И клена зубчатая лапа...

 

И клена зубчатая лапа

Купается в круглых углах,

И можно из бабочек крапа

Рисунки слагать на стенах.

 

Бывают мечети живые -

И я догадался сейчас:

Быть может, мы Айя-София

С бесчисленным множеством глаз.

 

Ноябрь 1933

 

И пламенный поляк - ревнивец фортепьянный...

 

И пламенный поляк - ревнивец фортепьянный...

Чайковского боюсь - он Моцарт на бобах...

И маленький Рамо - кузнечик деревянный.

 

1937

 

И по-звериному воет людье...

 

И по-звериному воет людье,

И по-людски куролесит зверье.

Чудный чиновник без подорожной,

Командированный к тачке острожной,

Он Черномора пригубил питье

В кислой корчме на пути к Эрзеруму.

 

Ноябрь 1930

 

 

И поныне на Афоне...

 

И поныне на Афоне

Древо чудное растет,

На крутом зеленом склоне

Имя Божие поет.

 

В каждой радуются келье

Имябожцы-мужики:

Слово -- чистое веселье,

Исцеленье от тоски!

 

Всенародно, громогласно

Чернецы осуждены;

Но от ереси прекрасной

Мы спасаться не должны.

 

Каждый раз, когда мы любим,

Мы в нее впадаем вновь.

Безымянную мы губим

Вместе с именем любовь.

 

Июнь, 1915

 

И я выхожу из пространства...

 

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

 

И твой, бесконечность, учебник

Читаю один, без людей,-

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

 

1935

 

И. Уткину

 

Один еврей, должно быть, комсомолец,

Живописать решил дворянский старый быт:

На закладной под звуки колоколец

Помещик в подорожную спешит.

 

1924

 

Из Антологии античной глупости

 

М. Лозинскому

 

Сын Леонида был скуп, и кратеры берег он ревниво,

Редко он другу струил пенное в чаши вино.

Так он любил говорить, возлежа за трапезой с пришельцем:

-- Скифам любезно вино,-- мне же любезны друзья.

 

 

 

М. Лозинскому

 

Сын Леонида был скуп, и когда он с гостем прощался,

Редко он гостю совал в руку полтинник иль рубль;

Если же скромен был гость и просил лишь тридцать копеек,

Сын Леонида ему тотчас, ликуя, вручал.

 

 

 

В. Шилейко

 

-- Смертный, откуда идешь? -- Я был в гостях у Шилейко.

Дивно живет человек, смотришь -- не веришь очам:

В креслах глубоких сидит, за обедом кушает гуся.

Кнопки коснется рукой -- сам зажигается свет.

-- Если такие живут на Четвертой Рождественской люди,

Путник, скажи мне, прошу,-- как же живут на Восьмой?

 

 

 

В. Рождественскому

 

Пушкин имеет проспект, пламенный Лермонтов тоже.

Сколь же ты будешь почтен, если при жизни твоей

Десять Рождественских улиц!..

 

 

 

З. Давыдову

 

Юношей я присмотрел скромный матрас полосатый.

Тайной рассрочки смолу лил на меня Тягунов.

Время пристало купить волосяную попону --

У двоеженца спроси -- он объяснит почему.

 

 

 

М. Шкапской

 

Кто бы мог угадать -- как легковерна Мария?

Пяста в Бруссоны возьми -- Франс без халата сбежит.

 

 

 

Ю. Юркуну

 

Двое влюбленных в ночи дивились огромной звездою,--

Утром постигли они -- это сияла луна.

 

 

 

 

Юношей Публий вступил в ряды ВКП золотые,

Выбыл из партии он дряхлым -- увы! -- стариком.

 

1925

 

Из омута злого и вязкого...

 

Из омута злого и вязкого

Я вырос, тростинкой шурша,--

И страстно, и томно, и ласково

Запретною жизнью дыша.

 

И никну, никем не замеченный,

В холодный и топкий приют,

Приветственным шелестом встреченный

Коротких осенних минут.

 

Я счастлив жестокой обидою,

И в жизни, похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.

 

Осень, 1910

 

Из полутемной залы, вдруг...

 

Из полутемной залы, вдруг,

Ты выскользнула в легкой шали -

Мы никому не помешали,

Мы не будили спящих слуг...

 

1908

 

Из табора улицы тёмной...

 

Я буду метаться по табору улицы тёмной

За веткой черёмухи в чёрной рессорной карете,

За капором снега, за вечным за мельничным шумом...

 

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,

От них на губах остаётся янтарная сухость.

 

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;

И то, что я знаю о яблочной розовой коже...

 

Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,

В плетёнку рогожи глядели колючие звёзды,

И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым.

 

И только и свету – что в звёздной колючей неправде,

А жизнь проплывёт театрального капора пеной,

И некому молвить: «из табора улицы тёмной» ...

 

1925

 

 

Извозчик и Дант

 

Извозчик Данту говорит

С энергией простонародной.

О чем же? О профессии свободной,

О том, что вместе их роднит.

 

-- И я люблю орган,

Из всех трактиров я предпочитаю «Рим».

Хоть я не флорентиец,

Но все же я не вор и не убиец;

Ведь лошади моей, как хорошенько взвесить,

Лет будет восемь иль, пожалуй, десять,--

И столько же ходил за Беатричей ты;

Дурного не скажу и во хмелю про Данта,

В тебе отца родного чту и коменданта,--

Вели ж по осени не разводить мосты!

 

1925

 

Импрессионизм

 

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст, как струпья, положил.

 

Он понял масла густоту -

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту.

 

А тень-то, тень все лиловей,

Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет,-

Ты скажешь: повара на кухне

Готовят жирных голубей.

 

Угадывается качель,

Недомалеваны вуали,

И в этом солнечном развале

Уже хозяйничает шмель.

 

23 мая 1932

 

Искусств приличных хоровода...

 

Искусств приличных хоровода

Вадим Покровский не спугнет:

Под руководством куровода,--

За Стоичевым год от года

Настойчивей кроликовод.

 

24 февраля 1937

 

Исполню дымчатый обряд...

 

Исполню дымчатый обряд:

В опале предо мной лежат

Морского лета земляники --

Двуискренние сердолики

И муравьиный брат -- агат.

 

Но мне милей простой солдат

Морской пучины -- серый, дикий,

Которому никто не рад.

 

Июль 1935

 

Истончается тонкий тлен...

 

Истончается тонкий тлен -

Фиолетовый гобелен,

 

К нам - на воды и на леса -

Опускаются небеса.

 

Нерешительная рука

Эти вывела облака.

 

И печальный встречает взор

Отуманенный их узор.

 

Недоволен стою и тих,

Я, создатель миров моих,-

 

Где искусственны небеса

И хрустальная спит роса.

 

1909

 

Источник слез замерз...

 

Источник слез замерз,

И весят пуд оковы

Обдуманных баллад

Сергея Рудакова.

 

1936

 

К немецкой речи

 

Б. С. Кузину

 

Freund! Versaume nicht zu leben:

Denn die Jahre fliehn,

Und es wird der Saft der Reben

Uns nicht lange gluhn!

 

(Ew. Chr. Kleist)1

 

Себя губя, себе противореча,

Как моль летит на огонек полночный,

Мне хочется уйти из нашей речи

За все, чем я обязан ей бессрочно.

 

Есть между нами похвала без лести

И дружба есть в упор, без фарисейства --

Поучимся ж серьезности и чести

На западе у чуждого семейства.

 

Поэзия, тебе полезны грозы!

Я вспоминаю немца-офицера,

И за эфес его цеплялись розы,

И на губах его была Церера...

 

Еще во Франкфурте отцы зевали,

Еще о Гете не было известий,

Слагались гимны, кони гарцевали

И, словно буквы, прыгали на месте.

 

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле

Мы вместе с вами щелкали орехи,

Какой свободой мы располагали,

Какие вы поставили мне вехи.

 

И прямо со страницы альманаха,

От новизны его первостатейной,

Сбегали в гроб ступеньками, без страха,

Как в погребок за кружкой мозельвейна.

 

Чужая речь мне будет оболочкой,

И много прежде, чем я смел родиться,

Я буквой был, был виноградной строчкой,

Я книгой был, которая вам снится.

 

Когда я спал без облика и склада,

Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.

Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада

Иль вырви мне язык -- он мне не нужен.

 

Бог Нахтигаль, меня еще вербуют

Для новых чум, для семилетних боен.

Звук сузился, слова шипят, бунтуют,

Но ты живешь, и я с тобой спокоен.

 

8 - 12 августа 1932

 

1 Друг! Не упусти (в суете) самое жизнь. Ибо годы летят и сок

винограда недолго еще будет нас горячить! (Эвальд Христиан Клейст)

(нем.).

 

 

К пустой земле невольно припадая...

 

1

 

К пустой земле невольно припадая,

Неравномерной сладкою походкой

Она идет -- чуть-чуть опережая

Подругу быструю и юношу-погодка.

Ее влечет стесненная свобода

Одушевляющего недостатка,

И, может статься, ясная догадка

В ее походке хочет задержаться --

О том, что эта вешняя погода

Для нас -- праматерь гробового свода,

И это будет вечно начинаться.

 

2

 

Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их -- гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших -- их призванье.

И ласки требовать от них преступно,

И расставаться с ними непосильно.

Сегодня -- ангел, завтра -- червь могильный,

А послезавтра только очертанье...

Что было поступь -- станет недоступно...

Цветы бессмертны, небо целокупно,

И все, что будет,-- только обещанье.

 

4 мая 1937

 

Казино

 

Я не поклонник радости предвзятой,

Подчас природа -- серое пятно.

Мне, в опьяненьи легком, суждено

Изведать краски жизни небогатой.

 

Играет ветер тучею косматой,

Ложится якорь на морское дно,

И бездыханная, как полотно,

Душа висит над бездною проклятой.

 

Но я люблю на дюнах казино,

Широкий вид в туманное окно

И тонкий луч на скатерти измятой;

 

И, окружен водой зеленоватой,

Когда, как роза, в хрустале вино,--

Люблю следить за чайкою крылатой!

 

Май 1912

 

Как бык шестикрылый и грозный...

 

Как бык шестикрылый и грозный,

Здесь людям является труд

И, кровью набухнув венозной,

Предзимние розы цветут...

 

Октябрь 1930

 

Как дерево и медь - Фаворского полет...

 

Как дерево и медь - Фаворского полет,-

В дощатом воздухе мы с временем соседи,

И вместе нас ведет слоистый флот

Распиленных дубов и яворовой меди.

 

И в кольцах сердится еще смола, сочась,

Но разве сердце - лишь испуганное мясо?

Я сердцем виноват - и сердцевины часть

До бесконечности расширенного часа.

 

Час, насыщающий бесчисленных друзей,

Час грозных площадей с счастливыми глазами...

Я обведу еще глазами площадь всей-

этой площади с ее знамен лесами.

 

11 февраля 1937

 

Как женственное серебро горит...

 

Как женственное серебро горит,

Что с окисью и примесью боролось,

И тихая работа серебрит

Железный плуг и песнотворца голос.

 

Начало 1937

 

Как землю где-нибудь небесный камень будит...

 

Как землю где-нибудь небесный камень будит,

Упал опальный стих, не знающий отца.

Неумолимое - находка для творца -

Не может быть другим, никто его не судит.

 

20 января 1937

 

Как кони медленно ступают...

 

Как кони медленно ступают,

Как мало в фонарях огня!

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут они меня.

 

А я вверяюсь их заботе,

Мне холодно, я спать хочу;

Подбросило на повороте

Навстречу звездному лучу.

 

Горячей головы качанье,

И нежный лед руки чужой,

И темных елей очертанья,

Еще невиданные мной.

 

1911

 

 

Как люб мне натугой живущий...

 

Как люб мне натугой живущий,

Столетьем считающий год,

Рожающий, спящий, орущий,

К земле пригвожденный народ.

 

Твое пограничное ухо --

Все звуки ему хороши --

Желтуха, желтуха, желтуха

В проклятой горчичной глуши.

 

Октябрь 1930

 

Как народная громада...

 

Как народная громада,

Прошибая землю в пот,

Многоярусное стадо

Пропыленною армадой

Ровно в голову плывет:

 

Телки с нежными боками

И бычки-баловники,

А за ними кораблями

Буйволицы с буйволами

И священники-быки.

 

12 июня 1931

 

Как облаком сердце одето...

 

Как облаком сердце одето

И камнем прикинулась плоть,

Пока назначенье поэта

Ему не откроет Господь:

 

Какая-то страсть налетела,

Какая-то тяжесть жива;

И призраки требуют тела,

И плоти причастны слова.

 

Как женщины, жаждут предметы,

Как ласки, заветных имен.

Но тайные ловит приметы

Поэт, в темноту погружен.

 

Он ждет сокровенного знака,

На песнь, как на подвиг, готов:

И дышит таинственность брака

В простом сочетании слов.

 

1910

 

Как овцы, жалкою толпой...

 

Как овцы, жалкою толпой

Бежали старцы Еврипида.

Иду змеиною тропой,

И в сердце темная обида.

 

Но этот час уж недалек:

Я отряхну мои печали,

Как мальчик вечером песок

Вытряхивает из сандалий.

 

1914

 

Как парламент, жующий фронду...

 

Как парламент, жующий фронду,

Вяло дышит огромный зал --

Не идет Гора на Жиронду,

И не крепнет сословий вал.

 

Оскорбленный и оскорбитель,

Не звучит рояль-Голиаф --

Звуколюбец, душемутитель,

Мирабо фортепьянных прав.

 

Разве руки мои -- кувалды?

Десять пальцев -- мой табунок!

И вскочил, отряхая фалды,

Мастер Генрих -- конек-горбунок.

 

.............................

 

Чтобы в мире стало просторней,

Ради сложности мировой,

Не втирайте в клавиши корень

Сладковатой груши земной.

 

Чтоб смолою соната джина

Проступила из позвонков,

Нюренбергская есть пружина,

Выпрямляющая мертвецов.

 

16 апреля 1931

 

* * *

 

Как по улицам Киева–Вия

Ищет мужа не знаю чья жинка,

И на щеки ее восковые

Ни одна не скатилась слезинка.

 

Не гадают цыганочки кралям,

Не играют в купеческом скрипки,

На Крещатике лошади пали,

Пахнут смертью господские Липки.

 

Уходили с последним трамваем

Прямо за город красноармейцы,

И шинель прокричала сырая:

«Мы вернемся еще – разумейте...»

 

Май 1937

 

Как подарок запоздалый...

 

Как подарок запоздалый

Ощутима мной зима:

Я люблю ее сначала

Неуверенный размах.

 

Хороша она испугом,

Как начало грозных дел,-

Перед всем безлесным кругом

Даже ворон оробел.

 

Но сильней всего непрочно-

Выпуклых голубизна -

Полукруглый лед височный

Речек, бающих без сна...

 

29 - 30 декабря 1936

 

 

Как поехал Вермель в Дмитров...

 

Как поехал Вермель в Дмитров,

Шляпу новую купил.

Ну не шляпа - прямо митра:

Вермель Дмитров удивил.

То-то в шляпе он устроил

Предкам форменный парад.

Шляпа - брешь в советском строе...

Без нее он брел назад.

 

1930

 

Как растет хлебов опара...

 

Как растет хлебов опара,

Поначалу хороша,

И беснуется от жару

Домовитая душа.

 

Словно хлебные Софии

С херувимского стола

Круглым жаром налитые

Подымают купола.

 

Чтобы силой или лаской

Чудный выманить припек,

Время -- царственный подпасок --

Ловит слово-колобок.

 

И свое находит место

Черствый пасынок веков --

Усыхающий довесок

Прежде вынутых хлебов.

 

1922

 

Как светотени мученик Рембрандт...

 

Как светотени мученик Рембрандт,

Я глубоко ушел в немеющее время,

И резкость моего горящего ребра

Не охраняется ни сторожами теми,

Ни этим воином, что под грозою спят.

 

Простишь ли ты меня, великолепный брат

И мастер и отец черно-зеленой теми,--

Но око соколиного пера

И жаркие ларцы у полночи в гареме

Смущают не к добру, смущают без добра

Мехами сумрака взволнованное племя.

 

4 февраля 1937

 

Как соловей, сиротствующий, славит...

 

Как соловей, сиротствующий, славит

Своих пернатых близких ночью синей

И деревенское молчанье плавит

По-над холмами или в котловине,

 

И всю-то ночь щекочет и муравит

И провожает он, один отныне,-

Меня, меня! Силки и сети ставит

И нудит помнить смертный пот богини!

 

О, радужная оболочка страха!

Эфир очей, глядевших в глубь эфира,

Взяла земля в слепую люльку праха,-

 

Исполнилось твое желанье, пряха,

И, плачучи, твержу: вся прелесть мира

Ресничного недолговечней взмаха.

 

Декабрь 1933

 

Как тельце маленькое крылышком...

 

Как тельце маленькое крылышком

По солнцу всклянь перевернулось

И зажигательное стеклышко

На эмпирее загорелось.

 

Как комариная безделица

В зените ныла и звенела

И под сурдинку пеньем жужелиц

В лазури мучилась заноза:

 

- Не забывай меня, казни меня,

Но дай мне имя, дай мне имя!

Мне будет легче с ним, пойми меня,

В беременной глубокой сини.

 

1923

 

Как тень внезапных облаков...

 

Как тень внезапных облаков,

Морская гостья налетела

И, проскользнув, прошелестела

Смущенных мимо берегов.

 

Огромный парус строго реет;

Смертельно-бледная волна

Отпрянула -- и вновь она

Коснуться берега не смеет;

 

И лодка, волнами шурша,

Как листьями...

 

1910

 

Как черный ангел на снегу...

 

Как черный ангел на снегу

Ты показалась мне сегодня,

И утаить я не могу--

Есть на тебе печать Господня.

 

Такая странная печать --

Как бы дарованная свыше,--

Что, кажется, в церковной нише

Тебе назначено стоять.

 

Пускай нездешняя любовь

С любовью здешней будут слиты,

Пускай бушующая кровь

Не перейдет в твои ланиты,

 

И пышный мрамор оттенит

Всю призрачность твоих лохмотий,

Всю наготу причастных плоти,

Но не краснеющих ланит.

 

Начало 1914

 

 

«Как этих покрывал и этого убора...

 

«Как этих покрывал и этого убора

Мне пышность тяжела средь моего позора!»

 

-- Будет в каменной Трезене

Знаменитая беда,

Царской лестницы ступени

Покраснеют от стыда,

....................

....................

И для матери влюбленной

Солнце черное взойдет.

 

«О, если б ненависть в груди моей кипела,

Но видите -- само признанье с уст слетело»

 

-- Черным пламенем Федра горит

Среди белого дня.

Погребальный факел чадит

Среди белого дня.

Бойся матери ты, Ипполит:

Федра-ночь -- тебя сторожит

Среди белого дня.

 

«Любовью черною я солнце запятнала...»

.....................................

 

-- Мы боимся, мы не смеем

Горю царскому помочь,

Уязвленная Тезеем,

На него напала ночь.

Мы же, песнью похоронной

Провожая мертвых в дом,

Страсти дикой и бессонной

Солнце черное уймем.

 

1915

 

Какой-то гражданин, наверное попович...

 

Какой-то гражданин, наверное попович,

Наевшися коммерческих хлебов,

- Благодарю,- воскликнул,- Каганович!

И был таков.

Однако!

 

1925

 

Калоша

 

Для резиновой калоши

Настоящая беда,

Если день -- сухой, хороший,

Если высохла вода.

Ей всего на свете хуже

В чистой комнате стоять:

То ли дело шлепать в луже,

Через улицу шагать!

 

1930

 

Кама

 

Как на Каме-реке глазу тЈмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

 

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

 

Упиралась вода в сто четыре весла --

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

 

Так я плыл по реке с занавеской в окне,

С занавеской в окне, с головою в огне.

 

А со мною жена пять ночей не спала,

Пять ночей не спала, трех конвойных везла.

 

 

 

Как на Каме-реке глазу тЈмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

 

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

 

Упиралась вода в сто четыре весла,

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

 

Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен

Пулеметно-бревенчатой стаи разгон.

 

На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.

И речная верста поднялась в высоту.

 

 

 

Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,

Полноводная Кама неслась на буек.

 

И хотелось бы гору с костром отслоить,

Да едва успеваешь леса посолить.

 

И хотелось бы тут же вселиться, пойми.

В долговечный Урал, населенный людьми,

 

И хотелось бы эту безумную гладь

В долгополой шинели беречь, охранять.

 

Апрель - май 1935

 

Карлик-юноша, карлик-мимоза...

 

Карлик-юноша, карлик-мимоза

С тонкой бровью - надменный и злой...

Он питается только Елозой

И яичною скорлупой.

 

Апрель 1936

 

Кассандре

 

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре -- торжественное бденье --

Воспоминанье мучит нас!

 

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя:

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя...

 

Но, если эта жизнь -- необходимость бреда

И корабельный лес -- высокие дома,--

Лети, безрукая победа --

Гиперборейская чума!

 

На площади с броневиками

Я вижу человека: он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон!

 

Касатка милая, Кассандра,

Ты стонешь, ты горишь -- зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет назад, сияло всем?

 

Когда-нибудь в столице шалой,

На скифском празднике, на берегу Невы,

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы...

 

Декабрь 1917

 

Кинематограф

 

Кинематограф. Три скамейки.

Сентиментальная горячка.

Аристократка и богачка

В сетях соперницы-злодейки.

 

Не удержать любви полета:

Она ни в чем не виновата!

Самоотверженно, как брата,

Любила лейтенанта флота.

 

А он скитается в пустыне --

Седого графа сын побочный.

Так начинается лубочный

Роман красавицы-графини.

 

И в исступленьи, как гитана,

Она заламывает руки.

Разлука. Бешеные звуки

Затравленного фортепьяно.

 

В груди доверчивой и слабой

Еще достаточно отваги

Похитить важные бумаги

Для неприятельского штаба.

 

И по каштановой аллее

Чудовищный мотор несется,

Стрекочет лента, сердце бьется

Тревожнее и веселее.

 

В дорожном платье, с саквояжем,

В автомобиле и в вагоне,

Она боится лишь погони,

Сухим измучена миражем.

 

Какая горькая нелепость:

Цель не оправдывает средства!

Ему -- отцовское наследство,

А ей -- пожизненная крепость!

 

1913

 

 

Клейкой клятвой липнут почки...

 

Клейкой клятвой липнут почки,

Вот звезда скатилась:

Это мать сказала дочке,

Чтоб не торопилась.

 

- Подожди,- шепнула внятно

Неба половина,

И ответил шелест скатный:

- Мне бы только сына...

 

Стану я совсем другою

Жизнью величаться.

Будет зыбка под ногою

Легкою качаться.

 

Будет муж прямой и дикий

Кротким и послушным,

Без него, как в черной книге,

Страшно в мире душном...

 

Подмигнув, на полуслове

Запнулась зарница.

Старший брат нахмурил брови,

Жалится сестрица.

 

Ветер бархатный крыластый

Дует в дудку тоже:

Чтобы мальчик был лобастый,

На двоих похожий.

 

Спросит гром своих знакомых:

- Вы, грома, видали,

Чтобы липу до черемух

Замуж выдавали?

 

Да из свежих одиночеств

Леса - крики пташьи.

Свахи-птицы свищут почесть

Льстивую Наташе.

 

И к губам такие липнут

Клятвы, что по чести

В конском топоте погибнуть

Мчатся очи вместе.

 

Все ее торопят часто:

- Ясная Наташа,

Выходи, за наше счастье,

За здоровье наше!

 

2 мая 1937

 

Когда Психея-жизнь спускается к теням...

 

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной,

Слепая ласточка бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

 

Навстречу беженке спешит толпа теней,

Товарку новую встречая причитаньем,

И руки слабые ломают перед ней

С недоумением и робким упованьем.

 

Кто держит зеркальце, кто баночку духов,--

Душа ведь женщина, ей нравятся безделки,

И лес безлиственный прозрачных голосов

Сухие жалобы кропят, как дождик мелкий.

 

И в нежной сутолке не зная, что начать,

Душа не узнает прозрачные дубравы,

Дохнет на зеркало и медлит передать

Лепешку медную с туманной переправы.

 

Ноябрь 1920

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы...

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы -

Для радости рисунка непреложной,-

Я б воздух расчертил на хитрые углы

И осторожно и тревожно.

Чтоб настоящее в чертах отозвалось,

В искусстве с дерзостью гранича,

Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,

Ста сорока народов чтя обычай.

Я б поднял брови малый уголок

И поднял вновь и разрешил иначе:

Знать, Прометей раздул свой уголек,-

Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

 

Я б несколько гремучих линий взял,

Все моложавое его тысячелетье,

И мужество улыбкою связал

И развязал в ненапряженном свете,

И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,

Какого не скажу, то выраженье, близясь

К которому, к нему,- вдруг узнаешь отца

И задыхаешься, почуяв мира близость.

И я хочу благодарить холмы,

Что эту кость и эту кисть развили:

Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.

Хочу назвать его - не Сталин,- Джугашвили!

 

Художник, береги и охраняй бойца:

В рост окружи его сырым и синим бором

Вниманья влажного. Не огорчить отца

Недобрым образом иль мыслей недобором,

Художник, помоги тому, кто весь с тобой,

Кто мыслит, чувствует и строит.

Не я и не другой - ему народ родной -

Народ-Гомер хвалу утроит.

Художник, береги и охраняй бойца:

Лес человечества за ним поет, густея,

Само грядущее - дружина мудреца

И слушает его все чаще, все смелее.

 

Он свесился с трибуны, как с горы,

В бугры голов. Должник сильнее иска,

Могучие глаза решительно добры,

Густая бровь кому-то светит близко,

И я хотел бы стрелкой указать

На твердость рта - отца речей упрямых,

Лепное, сложное, крутое веко - знать,

Работает из миллиона рамок.

Весь - откровенность, весь - признанья медь,

И зоркий слух, не терпящий сурдинки,

На всех готовых жить и умереть

Бегут, играя, хмурые морщинки.

 

Сжимая уголек, в котором все сошлось,

Рукою жадною одно лишь сходство клича,

Рукою хищною - ловить лишь сходства ось -

Я уголь искрошу, ища его обличья.

Я у него учусь, не для себя учась.

Я у него учусь - к себе не знать пощады,

Несчастья скроют ли большого плана часть,

Я разыщу его в случайностях их чада...

Пусть недостоин я еще иметь друзей,

Пусть не насыщен я и желчью и слезами,

Он все мне чудится в шинели, в картузе,

На чудной площади с счастливыми глазами.

 

Глазами Сталина раздвинута гора

И вдаль прищурилась равнина.

Как море без морщин, как завтра из вчера -

До солнца борозды от плуга-исполина.

Он улыбается улыбкою жнеца

Рукопожатий в разговоре,

Который начался и длится без конца

На шестиклятвенном просторе.

И каждое гумно и каждая копна

Сильна, убориста, умна - добро живое -

Чудо народное! Да будет жизнь крупна.

Ворочается счастье стержневое.

 

И шестикратно я в сознаньи берегу,

Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,

Его огромный путь - через тайгу

И ленинский октябрь - до выполненной клятвы.

Уходят вдаль людских голов бугры:

Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,

Но в книгах ласковых и в играх детворы

Воскресну я сказать, что солнце светит.

Правдивей правды нет, чем искренность бойца:

Для чести и любви, для доблести и стали

Есть имя славное для сжатых губ чтеца -

Его мы слышали и мы его застали.

 

Январь - март 1937

 

Когда в ветвях понурых...

 

Когда в ветвях понурых

Заводит чародей

Гнедых или каурых

Шушуканье мастей,--

 

Не хочет петь линючий

Ленивый богатырь --

И малый, и могучий

Зимующий снегирь,--

 

Под неба нависанье,

Под свод его бровей

В сиреневые сани

Усядусь поскорей.

 

9 января 1937

 

Когда в далекую Корею...

 

Когда в далекую Корею

Катился русский золотой,

Я убегал в оранжерею,

Держа ириску за щекой.

 

Была пора смешливой бульбы

И щитовидной железы,

Была пора Тараса Бульбы

И наступающей грозы.

 

Самоуправство, своевольство,

Поход троянского коня,

А над поленницей посольство

Эфира, солнца и огня.

 

Был от поленьев воздух жирен,

Как гусеница, на дворе,

И Петропавловску-Цусиме

Ура на дровяной горе...

 

К царевичу младому Хлору

И -- Господи благослови! --

Как мы в высоких голенищах

За хлороформом в гору шли.

 

Я пережил того подростка,

И широка моя стезя --

Другие сны, другие гнезда,

Но не разбойничать нельзя.

 

1932

 

Когда в теплой ночи замирает...

 

Когда в теплой ночи замирает

Лихорадочный Форум Москвы

И театров широкие зевы

Возвращают толпу площадям,--

 

Протекает по улицам пышным

Оживленье ночных похорон;

Льются мрачно-веселые толпы

Из каких-то божественных недр.

 

Это солнце ночное хоронит

Возбужденная играми чернь,

Возвращаясь с полночного пира

Под глухие удары копыт,

 

И как новый встает Геркуланум

Спящий город в сияньи луны,

И убогого рынка лачуги,

И могучий дорический ствол!

 

Май 1918

 

Когда городская выходит на стогны луна...

 

Когда городская выходит на стогны луна,

И медленно ей озаряется город дремучий,

И ночь нарастает, унынья и меди полна,

И грубому времени воск уступает певучий;

 

И плачет кукушка на каменной башне своей,

И бледная жница, сходящая в мир бездыханный,

Тихонько шевелит огромные спицы теней

И желтой соломой бросает на пол деревянный...

 

Ноябрь, 1920

 

 

Когда держался Рим в союзе с естеством...

 

Когда держался Рим в союзе с естеством,

Носились образы его гражданской мощи

В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,

На форуме полей и в колоннаде рощи.

 

А ныне человек -- ни раб, ни властелин,

Не опьянен собой -- а только отуманен;

Невольно думаешь: всемирный гражданин!

А хочется сказать -- всемирный горожанин!

 

1914

 

Когда мозаик никнут травы...

 

Когда мозаик никнут травы

И церковь гулкая пуста,

Я в темноте, как змей лукавый,

Влачусь к подножию Креста.

 

Я пью монашескую нежность

В сосредоточенных сердцах,

Как кипариса безнадежность

В неумолимых высотах.

 

Люблю изогнутые брови

И краску на лице Святых,

И пятна золота и крови

На теле статуй восковых.

 

Быть может, только призрак плоти

Обманывает нас в мечтах,

Просвечивая меж лохмотий,

И дышит в роковых страстях.

 

Лето 1910, Лугано

 

Когда на площадях и в тишине келейной...

 

Когда на площадях и в тишине келейной

Мы сходим медленно с ума,

Холодного и чистого рейнвейна

Предложит нам жестокая зима.

 

В серебряном ведре нам предлагает стужа

Валгаллы белое вино,

И светлый образ северного мужа

Напоминает нам оно.

 

Но северные скальды грубы,

Не знают радостей игры,

И северным дружинам любы

Янтарь, пожары и пиры.

 

Им только снится воздух юга --

Чужого неба волшебство,--

И все-таки упрямая подруга

Откажется попробовать его.

 

Декабрь, 1917

 

Когда октябрьский нам готовил временщик...

 

Когда октябрьский нам готовил временщик

Ярмо насилия и злобы

И ощетинился убийца-броневик,

И пулеметчик низколобый,-

 

- Керенского распять! - потребовал солдат,

И злая чернь рукоплескала:

Нам сердце на штыки позволил взять Пилат,

И сердце биться перестало!

 

И укоризненно мелькает эта тень,

Где зданий красная подкова;

Как будто слышу я в октябрьский тусклый день:

- Вязать его, щенка Петрова!

 

Среди гражданских бурь и яростных личин,

Тончайшим гневом пламенея,

Ты шел бестрепетно, свободный гражданин,

Куда вела тебя Психея.

 

И если для других восторженный народ

Венки свивает золотые,-

Благословить тебя в далекий ад сойдет

Стопами легкими Россия.

 

Ноябрь 1917

 

Когда подымаю...

 

Когда подымаю,

Опускаю взор --

Я двух чаш встречаю

Зыбкий разговор.

 

И мукою в мире

Взнесены мои

Тяжелые гири,

Шаткие ладьи.

 

Знают души наши

Отчаянья власть:

И поднятой чаше

Суждено упасть.

 

Есть в тяжести радость,

И в паденьи есть

Колебаний сладость --

Острой стрелки месть!

 

Июнь 1911

 

Когда показывают восемь...

 

Когда показывают восемь

Часы собора-исполина,

Мы в полусне твой призрак носим,

Чужого города картина.

 

В руках плетеные корзинки,

Служанки спорят с продавцами,

Воркуют голуби на рынке

И плещут сизыми крылами.

 

Хлеба, серебряные рыбы,

Плоды и овощи простые,

Крестьяне -- каменные глыбы

И краски темные, живые.

 

А в сетке пестрого тумана

Сгрудилась ласковая стая,

Как будто площадь утром рано --

Торговли скиния святая.

 

1912

 

Когда удар с ударами встречается...

 

Когда удар с ударами встречается

И надо мною роковой,

Неутомимый маятник качается

И хочет быть моей судьбой,

 

Торопится, и грубо остановится,

И упадет веретено --

И невозможно встретиться, условиться,

И уклониться не дано.

 

Узоры острые переплетаются,

И все быстрее и быстрей,

Отравленные дротики взвиваются

В руках отважных дикарей...

 

1927

 

 

Когда укор колоколов...

 

Когда укор колоколов

Нахлынет с древних колоколен,

И самый воздух гулом болен,

И нету ни молитв, ни слов --

 

Я уничтожен, заглушен.

Вино, и крепче и тяжеле

Сердечного коснулось хмеля --

И снова я не утолен.

 

Я не хочу моих святынь,

Мои обеты я нарушу --

И мне переполняет душу

Неизъяснимая полынь.

 

1910

 

Когда щегол в воздушной сдобе...

 

Когда щегол в воздушной сдобе

Вдруг затрясется, сердцевит,-

Ученый плащик перчит злоба,

А чепчик - черным красовит.

 

Клевещет жердочка и планка,

Клевещет клетка сотней спиц,

И все на свете наизнанку,

И есть лесная Саламанка

Для непослушных умных птиц!

 

1936

 

Когда, уничтожив набросок...

 

Когда, уничтожив набросок,

Ты держишь прилежно в уме

Период без тягостных сносок,

Единый во внутренней тьме,

И он лишь на собственной тяге

Зажмурившись, держится сам,

Он так же отнесся к бумаге,

Как купол к пустым небесам.

 

1934

 

Колючая речь араратской долины...

 

Колючая речь араратской долины,

Дикая кошка -- армянская речь,

Хищный язык городов глинобитных,

Речь голодающих кирпичей.

 

А близорукое шахское небо --

Слепорожденная бирюза --

Все не прочтет пустотелую книгу

Черной кровью запекшихся глин.

 

Октябрь 1930

 

Кому зима - арак и пунш голубоглазый...

 

Кому зима - арак и пунш голубоглазый,

Кому душистое с корицею вино,

Кому жестоких звезд соленые приказы

В избушку дымную перенести дано.

 

Немного теплого куриного помета

И бестолкового овечьего тепла;

Я все отдам за жизнь - мне там нужна забота,-

И спичка серная меня б согреть могла.

 

Взгляни: в моей руке лишь глиняная крынка,

И верещанье звезд щекочет слабый слух,

Но желтизну травы и теплоту суглинка

Нельзя не полюбить сквозь этот жалкий пух.

 

Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,

Как яблоня зимой, в рогоже голодать,

Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,

И шарить в пустоте, и терпеливо ждать.

 

Пусть заговорщики торопятся по снегу

Отарою овец и хрупкий наст скрипит,

Кому зима - полынь и горький дым к ночлегу,

Кому - крутая соль торжественных обид.

 

О, если бы поднять фонарь на длинной палке,

С собакой впереди идти под солью звезд

И с петухом в горшке прийти на двор к гадалке.

А белый, белый снег до боли очи ест.

 

1922

 

Концерт на вокзале

 

Нельзя дышать, и твердь кишит червями,

И ни одна звезда не говорит,

Но, видит Бог, есть музыка над нами,

Дрожит вокзал от пенья Аонид,

И снова, паровозными свистками

Разорванный, скрипичный воздух слит.

 

Огромный парк. Вокзала шар стеклянный.

Железный мир опять заворожен.

На звучный пир в элизиум туманный

Торжественно уносится вагон:

Павлиний крик и рокот фортепьянный.

Я опоздал. Мне страшно. Это - сон.

 

И я вхожу в стеклянный лес вокзала,

Скрипичный строй в смятеньи и слезах.

Ночного хора дикое начало

И запах роз в гниющих парниках -

Где под стеклянным небом ночевала

Родная тень в кочующих толпах...

 

И мнится мне: весь в музыке и пене,

Железный мир так нищенски дрожит.

В стеклянные я упираюсь сени.

Горячий пар зрачки смычков слепит.

Куда же ты? На тризне милой тени

В последний раз нам музыка звучит!

 

1921

 

Кооператив

 

В нашем кооперативе

Яблоки всего красивей:

Что ни яблоко -- налив,

Очень вкусный чернослив,

Кадки с белою сметаной,

Мед прозрачный и густой,

И привозят утром рано

С молоком бидон большой.

 

1924

 

 

...коробки...

 

.................... коробки

............. лучшие игрушки.

...... на пальмовой верхушке

Отмечает листья ветер робкий.

 

Неразрывно сотканный с другими,

Каждый лист колеблется отдельно.

Но в порывах ткани беспредельно

И мирами вызвано иными --

 

Только то, что создано землею:

Длинные трепещущие нити,

В тщетном ожидании наитий

Шелестящие своей длиною.

 

1911

 

Кто знает, может быть, не хватит мне свечи...

 

Кто знает, может быть, не хватит мне свечи

И среди бела дня останусь я в ночи,

И, зернами дыша рассыпанного мака,

На голову мою надену митру мрака,-

 

Как поздний патриарх в разрушенной Москве,

Неосвященный мир неся на голове,

Чреватый слепотой и муками раздора,

Как Тихон - ставленник последнего собора!

 

Ноябрь 1917

 

Кувшин

 

Длинной жажды должник виноватый,

Мудрый сводник вина и воды,--

На боках твоих пляшут козлята

И под музыку зреют плоды.

 

Флейты свищут, клевещут и злятся,

Что беда на твоем ободу

Черно-красном -- и некому взяться

За тебя, чтоб поправить беду.

 

21 марта 1937

 

Куда как страшно нам с тобой...

 

Куда как страшно нам с тобой,

Товарищ большеротый мой!

 

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

 

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом,

 

Да, видно, нельзя никак...

 

Октябрь 1930

 

* * *

 

Куда мне деться в этом январе?

Открытый город сумасбродно цепок...

От замкнутых я, что ли, пьян дверей? –

И хочется мычать от всех замков и скрепок.

 

И переулков лающих чулки,

И улиц перекошенных чуланы –

И прячутся поспешно в уголки

И выбегают из углов угланы...

 

И в яму, в бородавчатую темь

Скольжу к обледенелой водокачке

И, спотыкаясь, мёртвый воздух ем,

И разлетаются грачи в горячке –

 

А я за ними ахаю, крича

В какой-то мёрзлый деревянный короб:

– Читателя! советчика! врача!

На лестнице колючей – разговора б!

 

Конец января - февраль 1937

 

Кухня

 

Гудит и пляшет розовый

Сухой огонь березовый

На кухне! На кухне!

Пекутся утром солнечным

На масле на подсолнечном

Оладьи! Оладьи!

 

Горят огни янтарные,

Сияют, как пожарные,

Кастрюли! Кастрюли!

Шумовки и кофейники,

И терки, и сотейники --

На полках! На полках!

 

И варится стирка

В котле-великане,

Как белые рыбы

В воде-океане:

Топорщится скатерть

Большим осетром,

Плывет белорыбицей,

Вздулась шаром.

 

А куда поставить студень?

На окно! На окно!

На большом на белом блюде --

И кисель с ним заодно.

 

С подоконника обидно

Воробьям, воробьям:

-- И кисель, и студень видно --

Да не нам! Да не нам!

 

Хлебные, столовые, гибкие, стальные,

Все ножи зубчатые, все ножи кривые,

Нож не булавка:

Нужна ему правка!

И точильный камень льется

Журчеем.

Нож и ластится и вьется

Червяком.

-- Вы ножи мои, ножи!

Серебристые ужи!

 

У точильщика, у Клима,

Замечательный нажим,

И от каждого нажима

Нож виляет, как налим.

 

Трудно с кухонным ножом,

С непослушным косарем;

А с мизинцем перочинным

Мы управимся потом!

-- Вы ножи мои, ножи!

Серебристые ужи!

 

У Тимофеевны

Руки проворные --

Зерна кофейные

Черные-черные:

Лезут, толкаются

В узкое горло

И пробираются

В темное жерло.

 

Тонко намолото каждое зернышко,

Падает в ящик на темное донышко!

 

На столе лежат баранки,

Самовар уже кипит.

Черный чай в сухой жестянке

Словно гвоздики звенит:

 

-- Приходите чаевать

Поскорее, гости,

И душистого опять

Чаю в чайник бросьте!

 

Мы, чаинки-шелестинки,

Словно гвоздики звеним.

Хватит нас на сто заварок,

На четыреста приварок:

Быть сухими не хотим!

 

Весело на противне

Масло зашипело --

То-то поработает

Сливочное, белое.

Все желтки яичные

Опрокинем сразу,

Сделаем яичницу

На четыре глаза.

 

Крупно ходит маятник --

Раз-два-три-четыре.

И к часам подвешены

Золотые гири.

 

Чтобы маятник с бородкой

Бегал крупною походкой,

Нужно гирю подтянуть --

ВОТ ТАК -- НЕ ЗАБУДЬ!

 

1926

 

Кушает сено корова...

 

Кушает сено корова,

А герцогиня желе,

И в половине второго

Граф ошалел в шале.

 

1913

 

 

Лазурь да глина, глина да лазурь...

 

Лазурь да глина, глина да лазурь,

Чего ж тебе еще? Скорей глаза сощурь,

Как близорукий шах над перстнем бирюзовым,

Над книгой звонких глин, над книжною землей,

Над гнойной книгою, над глиной дорогой,

Которой мучимся, как музыкой и словом.

 

1930

 

Ламарк

 

Был старик, застенчивый как мальчик,

Неуклюжий, робкий патриарх...

Кто за честь природы фехтовальщик?

Ну, конечно, пламенный Ламарк.

 

Если всё живое лишь помарка

За короткий выморочный день,

На подвижной лестнице Ламарка

Я займу последнюю ступень.

 

К кольчецам спущусь и к усоногим,

Прошуршав средь ящериц и змей,

По упругим сходням, по излогам

Сокращусь, исчезну, как Протей.

 

Роговую мантию надену,

От горячей крови откажусь,

Обрасту присосками и в пену

Океана завитком вопьюсь.

 

Мы прошли разряды насекомых

С наливными рюмочками глаз.

Он сказал: природа вся в разломах,

Зренья нет – ты зришь в последний раз.

 

Он сказал: довольно полнозвучья, –

Ты напрасно Моцарта любил:

Наступает глухота паучья,

Здесь провал сильнее наших сил.

 

И от нас природа отступила –

Так, как будто мы ей не нужны,

И продольный мозг она вложила,

Словно шпагу, в тёмные ножны.

 

И подъёмный мост она забыла,

Опоздала опустить для тех,

У кого зелёная могила,

Красное дыханье, гибкий смех...

 

Май 1932

 

Ласточка

 

Я слово позабыл, что я хотел сказать. 
Слепая ласточка в чертог теней вернётся, 
На крыльях срезанных, с прозрачными играть. 
B беспамятстве ночная песнь поётся.


Не слышно птиц. Бессмертник не цветёт. 
Прозрачны гривы табуна ночного. 
B сухой реке пустой челнок плывёт. 
Среди кузнечиков беспамятствует слово.


И медленно растёт, как бы шатёр иль храм, 
То вдруг прикинется безумной Антигоной, 
То мёртвой ласточкой бросается к ногам, 
С стигийской нежностью и веткою зелёной.


О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд, 
И выпуклую радость узнаванья. 
Я так боюсь рыданья Аонид, 
Тумана, звона и зиянья!


А смертным власть дана любить и узнавать, 
Для них и звук в персты прольётся, 
Но я забыл, что я хочу сказать,
И мысль бесплотная в чертог теней вернётся.


Bсё не о том прозрачная твердит, 
Всё ласточка, подружка, Антигона... 
И на губах, как чёрный лёд, горит 
Стигийского воспоминанье звона.

 

1920

 

Ленинград

 

Я вернулся в мой город, знакомый до слёз,

До прожилок, до детских припухлых желёз.

 

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

 

Узнавай же скорее декабрьский денёк,

Где к зловещему дёгтю подмешан желток.

 

Петербург! я ещё не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

 

Петербург! У меня ещё есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

 

Я на лестнице чёрной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

 

И всю ночь напролёт жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

 

Декабрь 1930

 

Летние стансы

 

В аллее колокольчик медный,

Французский говор, нежный взгляд --

И за решеткой заповедной

Пустеет понемногу сад.

 

Что делать в городе в июне?

Не зажигают фонарей;

На яхте, на чухонской шхуне

Уехать хочется скорей!

 

Нева -- как вздувшаяся вена

До утренних румяных роз.

Везя всклокоченное сено,

Плетется на асфальте воз.

 

А там рабочая землянка,

Трещит и варится смола;

Ломовика судьба-цыганка

Обратно в степи привела...

 

И с бесконечной челобитной

О справедливости людской

Чернеет на скамье гранитной

Самоубийца молодой.

 

Июнь, 1913

 

Лжец и ксендзы

 

(Басня)

 

Известно: у католиков развод

За преступление слывет.

И вот

В Италии один партикулярий,

Явившись в консисторию к ксендзам,

Им предложил устроить хоть акварий.

Но, по глазам

Лжеца узнав,

Так отказал ему викарий:

-- Иди, мой сын, пока ты не погиб:

Мы не разводим даже рыб!

 

1924

 

Листьев сочувственный шорох...

 

Листьев сочувственный шорох

Угадывать сердцем привык,

В темных читаю узорах

Смиренного сердца язык.

 

Верные, четкие мысли --

Прозрачная, строгая ткань...

Острые листья исчисли --

Словами играть перестань.

 

К высям просвета какого

Уходит твой лиственный шум --

Темное дерево слова,

Ослепшее дерево дум?

 

Май 1910, Гельсингфорс

 

 

Лишив меня морей, разбега и разлета...

 

Лишив меня морей, разбега и разлета

И дав стопе упор насильственной земли,

Чего добились вы? Блестящего расчета:

Губ шевелящихся отнять вы не могли.

 

Май 1935

 

Любил Гаврила папиросы...

 

Любил Гаврила папиросы,

Он папиросы обожал.

Пришел однажды он к Эфросу:

Абрам, он, Маркович, сказал.

 

1927

 

Люблю морозное дыханье...

 

Люблю морозное дыханье

И пара зимнего признанье:

Я - это я, явь - это явь...

 

И мальчик, красный как фонарик,

Своих салазок государик

И заправила, мчится вплавь.

 

И я - в размолвке с миром, с волей -

Заразе саночек мирволю -

В сребристых скобках, в бахромах,-

 

И век бы падал векши легче,

И легче векши к мягкой речке -

Полнеба в валенках, в ногах...

 

24 января 1937

 

Люблю появление ткани...

 

Люблю появление ткани,

Когда после двух или трех,

А то четырех задыханий

Прийдет выпрямительный вздох.

 

И так хорошо мне и тяжко,

Когда приближается миг,

И вдруг дуговая растяжка

Звучит в бормотаньях моих.

 

Ноябрь 1933

 

Лютеранин

 

Я на прогулке похороны встретил

Близ протестантской кирки, в воскресенье.

Рассеянный прохожий, я заметил

Тех прихожан суровое волненье.

 

Чужая речь не достигала слуха,

И только упряжь тонкая сияла,

Да мостовая праздничная глухо

Ленивые подковы отражала.

 

А в эластичном сумраке кареты,

Куда печаль забилась, лицемерка,

Без слов, без слез, скупая на приветы,

Осенних роз мелькнула бутоньерка.

 

Тянулись иностранцы лентой черной,

И шли пешком заплаканные дамы,

Румянец под вуалью, и упорно

Над ними кучер правил вдаль, упрямый.

 

Кто б ни был ты, покойный лютеранин,--

Тебя легко и просто хоронили.

Был взор слезой приличной затуманен,

И сдержанно колокола звонили.

 

И думал я: витийствовать не надо.

Мы не пророки, даже не предтечи,

Не любим рая, не боимся ада,

И в полдень матовый горим, как свечи.

 

1912

 

М. С. Петровых

 

Марья Сергеевна, мне ужасно хочется

Увидеть вас старушкой-переводчицей,

Неутомимо, с головой трясущейся,

К народам СССР влекущейся,

И чтобы вы без всякого предстательства

Вошли к Шенгели в кабинет издательства

И вышли, нагруженная гостинцами --

Полурифмованными украинцами.

 

1933

 

Мадригал (Дочь Андроника Комнена...)

 

Кн. Андрониковой

 

Дочь Андроника Комнена,

Византийской славы дочь!

Помоги мне в эту ночь

Солнце выручить из плена,

Помоги мне пышность тлена

Стройной песнью превозмочь,

Дочь Андроника Комнена,

Византийской славы дочь!

 

1916

 

 

Мальчик в трамвае

 

Однажды утром сел в трамвай

Первоступенник-мальчик.

Он хорошо умел считать

До десяти и дальше.

 

И вынул настоящий

Он гривенник блестящий.

 

Кондукторши, кондуктора,

Профессора и доктора

Решают все задачу,

Как мальчику дать сдачу.

 

А мальчик сам,

А мальчик всем

 

Сказал, что десять минус семь

Всегда выходит три.

 

И все сказали: повтори!

 

Трамвай поехал дальше,

А в нем поехал мальчик.

 

1933

 

Мастерица виноватых взоров...

 

Мастерица виноватых взоров,

Маленьких держательница плеч!

Усмирен мужской опасный норов,

Не звучит утопленница-речь.

 

Ходят рыбы, рдея плавниками,

Раздувая жабры: на, возьми!

Их, бесшумно охающих ртами,

Полухлебом плоти накорми.

 

Мы не рыбы красно-золотые,

Наш обычай сестринский таков:

В теплом теле ребрышки худые

И напрасный влажный блеск зрачков.

 

Маком бровки мечен путь опасный.

Что же мне, как янычару, люб

Этот крошечный, летуче-красный,

Этот жалкий полумесяц губ?..

 

Не серчай, турчанка дорогая:

Я с тобой в глухой мешок зашьюсь,

Твои речи темные глотая,

За тебя кривой воды напьюсь.

 

Наша нежность - гибнущим подмога,

Надо смерть предупредить - уснуть.

Я стою у твердого порога.

Уходи, уйди, еще побудь.

 

13 - 14 февраля 1934

 

Меганом

 

Еще далеко асфоделей

Прозрачно-серая весна.

Пока еще на самом деле

Шуршит песок, кипит волна.

Но здесь душа моя вступает,

Как Персефона, в легкий круг,

И в царстве мертвых не бывает

Прелестных загорелых рук.

 

Зачем же лодке доверяем

Мы тяжесть урны гробовой

И праздник черных роз свершаем

Над аметистовой водой?

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганом,

И черный парус возвратится

Оттуда после похорон.

 

Как быстро тучи пробегают

Неосвещенною грядой,

И хлопья черных роз летают

Под этой ветряной луной.

И, птица смерти и рыданья,

Влачится траурной каймой

Огромный флаг воспоминанья

За кипарисною кормой.

 

И раскрывается с шуршаньем

Печальный веер прошлых лет,--

Туда, где с темным содроганьем

В песок зарылся амулет,

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганом,

И черный парус возвратится

Оттуда после похорон!

 

16 августа 1917, Алушта

 

Медленно урна пустая...

 

Медленно урна пустая,

Вращаясь над тусклой поляной,

Сеет, надменно мерцая,

Туманы в лазури ледяной.

 

Тянет, чарует и манит --

Непонят, невынут, нетронут --

Жребий,-- и небо обманет,

И взоры в возможном потонут.

 

Что расскажу я о вечных,

Заочных, заоблачных странах:

Весь я в порывах конечных,

В соблазнах, изменах и ранах.

 

Выбор мой труден и беден.

И тусклый простор безучастен.

Стыну -- и взор мой победен.

И круг мой обыденный страстен.

 

11 февраля 1911

 

Медлительнее снежный улей...

 

Медлительнее снежный улей,

Прозрачнее окна хрусталь,

И бирюзовая вуаль

Небрежно брошена на стуле.

 

Ткань, опьяненная собой,

Изнеженная лаской света,

Она испытывает лето,

Как бы не тронута зимой;

 

И, если в ледяных алмазах

Струится вечности мороз,

Здесь -- трепетание стрекоз

Быстроживущих, синеглазых.

 

1910

 

Мир должно в черном теле брать...

 

Мир должно в черном теле брать,

Ему жестокий нужен брат -

От семиюродных уродов

Он не получит ясных всходов.

 

Июнь 1935

 

Мир начинался страшен и велик...

 

Мир начинался страшен и велик:

Зеленой ночью папоротник черный,

Пластами боли поднят большевик -

Единый, продолжающий, бесспорный,

 

Упорствующий, дышащий в стене.

Привет тебе, скрепитель добровольный

Трудящихся, твой каменноугольный

Могучий мозг, гори, гори стране!

 

Апрель - май 1935

 

 

Мне Тифлис горбатый снится...

 

Мне Тифлис горбатый снится,

Сазандарей стон звенит,

На мосту народ толпится,

Вся ковровая столица,

А внизу Кура шумит.

 

Над Курою есть духаны,

Где вино и милый плов,

И духанщик там румяный

Подает гостям стаканы

И служить тебе готов.

 

Кахетинское густое

Хорошо в подвале пить,--

Там в прохладе, там в покое

Пейте вдоволь, пейте двое,

Одному не надо пить!

 

В самом маленьком духане

Ты обманщика найдешь,

Если спросишь «Телиани»,

Поплывет Тифлис в тумане,

Ты в бутылке поплывешь.

 

Человек бывает старым,

А барашек молодым,

И под месяцем поджарым

С розоватым винным паром

Полетит шашлычный дым...

 

1920

 

Мне жалко, что теперь зима...

 

Мне жалко, что теперь зима

И комаров не слышно в доме,

Но ты напомнила сама

О легкомысленной соломе.

 

Стрекозы вьются в синеве,

И ласточкой кружится мода;

Корзиночка на голове

Или напыщенная ода?

 

Советовать я не берусь,

И бесполезны отговорки,

Но взбитых сливок вечен вкус

И запах апельсинной корки.

 

Ты все толкуешь наобум,

От этого ничуть не хуже,

Что делать: самый нежный ум

Весь помещается снаружи.

 

И ты пытаешься желток

Взбивать рассерженною ложкой,

Он побелел, он изнемог.

И все-таки еще немножко...

 

И, право, не твоя вина,--

Зачем оценки и изнанки?

Ты как нарочно создана

Для комедийной перебранки.

 

В тебе все дразнит, все поет,

Как итальянская рулада.

И маленький вишневый рот

Сухого просит винограда.

 

Так не старайся быть умней,

В тебе все прихоть, все минута,

И тень от шапочки твоей --

Венецианская баута.

 

 

Декабрь 1920

 

Мне кажется, мы говорить должны...

 

Мне кажется, мы говорить должны

О будущем советской старины,

 

Что ленинское-сталинское слово --

Воздушно-океанская подкова,

 

И лучше бросить тысячу поэзий,

Чем захлебнуться в родовом железе,

 

И пращуры нам больше не страшны:

Они у нас в крови растворены.

 

Апрель - май 1935

 

Мне скучно здесь, мне скучно здесь...

 

Мне скучно здесь, мне скучно здесь,

Среди чужих армян.

Пойдем домой, пойдем домой,--

Нас дома ждет Эдем.

 

1916

 

Мне стало страшно жизнь отжить...

 

Мне стало страшно жизнь отжить -

И с дерева, как лист, отпрянуть,

И ничего не полюбить,

И безымянным камнем кануть;

 

И в пустоте, как на кресте,

Живую душу распиная,

Как Моисей на высоте,

Исчезнуть в облаке Синая.

 

И я слежу - со всем живым

Меня связующие нити,

И бытия узорный дым

На мраморной сличаю плите;

 

И содроганья теплых птиц

Улавливаю через сети,

И с истлевающих страниц

Притягиваю прах столетий.

 

1910

 

* * *

 

Мне холодно. Прозрачная весна

В зеленый пух Петрополь одевает,

Но, как медуза, невская волна

Мне отвращенье легкое внушает.

По набережной северной реки

Автомобилей мчатся светляки,

Летят стрекозы и жуки стальные,

Мерцают звезд булавки золотые,

Но никакие звезды не убьют

Морской воды тяжелый изумруд.

 

1916

 

Может быть, это точка безумия...

 

Может быть, это точка безумия,

Может быть, это совесть твоя -

Узел жизни, в котором мы узнаны

И развязаны для бытия.

 

Так соборы кристаллов сверхжизненных

Добросовестный свет-паучок,

Распуская на ребра, их сызнова

Собирает в единый пучок.

 

Чистых линий пучки благодарные,

Направляемы тихим лучом,

Соберутся, сойдутся когда-нибудь,

Словно гости с открытым челом,-

 

Только здесь, на земле, а не на небе,

Как в наполненный музыкой дом,-

Только их не спугнуть, не изранить бы -

Хорошо, если мы доживем...

 

То, что я говорю, мне прости...

Тихо-тихо его мне прочти...

 

15 марта 1937

 

 

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный...

 

Мой тихий сон, мой сон ежеминутный -

Невидимый, завороженный лес,

Где носится какой-то шорох смутный,

Как дивный шелест шелковых завес.

 

В безумных встречах и туманных спорах,

На перекрестке удивленных глаз

Невидимый и непонятный шорох

Под пеплом вспыхнул и уже погас.

 

И как туманом одевает лица,

И слово замирает на устах,

И кажется - испуганная птица

Метнулась в вечереющих кустах.

 

1908

 

Моргулеты

 

Моргулис -- он из Наркомпроса.

Он не турист и не естественник,

К истокам Тигра и Эфроса

Он знаменитый путешественник.

 

 

 

Старик Моргулис зачастую

Ест яйца всмятку и вкрутую.

Его враги нахально врут,

Что сам Моргулис тоже крут.

 

 

 

Я видел сон -- мне бес его внушил,--

Моргулис смокинг Бубнову пошил.

Но тут виденья вдруг перевернулись,

И в смокинге Бубнова шел Моргулис.

 

 

 

Старик Моргулис из Ростова

С рекомендацией Бубнова,

Друг Островера и Живова

И современник Козакова.

 

 

 

Старик Моргулис на Востоке

Постиг истории истоки.

У Шагинян же Мариетт

Гораздо больше исторьетт.

 

 

 

У старика Моргулиса глаза

Преследуют мое воображенье,

И с ужасом я в них читаю: «За

Коммунистическое просвещенье»!

 

 

 

Старик Моргулис под сурдинку

Уговорил мою жену

Вступить на торную тропинку

В газету гнусную одну.

 

Такую причинить обиду

За небольшие барыши!

Так отслужу ж я панихиду

За ЗКП его души.

 

 

 

Звезды сияют ночью летней,

Марганец спит в сырой земле,

Но Моргулис тысячелетний

Марганца мне и звезд милей.

 

 

 

Старик Моргулис -- примечай-ка! --

Живет на Трубной у Семейки,

И, пядей будучи семи,

Живет с Семейкой без семьи.

 

 

 

Старик Моргулис на бульваре

Нам пел Бетховена...

 

1932

 

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит...

 

«Мороженно!» Солнце. Воздушный бисквит.

Прозрачный стакан с ледяною водою.

И в мир шоколада с румяной зарею,

В молочные Альпы мечтанье летит.

 

Но, ложечкой звякнув, умильно глядеть,--

И в тесной беседке, средь пыльных акаций,

Принять благосклонно от булочных граций

В затейливой чашечке хрупкую снедь...

 

Подруга шарманки, появится вдруг

Бродячего ледника пестрая крышка --

И с жадным вниманием смотрит мальчишка

В чудесного холода полный сундук.

 

И боги не ведают -- что он возьмет:

Алмазные сливки иль вафлю с начинкой?

Но быстро исчезнет под тонкой лучинкой,

Сверкая на солнце, божественный лед.

 

1914

 

Московский дождик

 

Он подает куда как скупо

Свой воробьиный холодок --

Немного нам, немного купам,

Немного вишням на лоток.

 

И в темноте растет кипенье --

Чаинок легкая возня,

Как бы воздушный муравейник

Пирует в темных зеленях.

 

Из свежих капель виноградник

Зашевелился в мураве:

Как будто холода рассадник

Открылся в лапчатой Москве!

 

1922

 

Музыка твоих шагов...

 

Музыка твоих шагов

В тишине лесных снегов,

 

И, как медленная тень,

Ты сошла в морозный день.

 

Глубока, как ночь, зима,

Снег висит как бахрома.

 

Ворон на своем суку

Много видел на веку.

 

А встающая волна

Набегающего сна

 

Вдохновенно разобьет

Молодой и тонкий лед,

 

Тонкий лед моей души -

Созревающий в тиши.

 

1909

 

Муравьи

 

Муравьев не нужно трогать:

Третий день в глуши лесов

Все идут, пройти не могут

Десять тысяч муравьев.

 

Как носильщик настоящий

С сундуком семьи своей,

Самый черный и блестящий,

Самый сильный -- муравей!

 

Настоящие вокзалы --

Муравейники в лесу:

В коридоры, двери, залы

Муравьи багаж несут!

 

Самый сильный, самый стойкий,

Муравей пришел уже

К замечательной постройке

В сорок восемь этажей.

 

1924

 

Муха

 

- Ты куда попала, муха?

- В молоко, в молоко.

 

- Хорошо тебе, старуха?

- Нелегко, нелегко.

 

- Ты бы вылезла немножко.

- Не могу, не могу.

 

- Я тебе столовой ложкой

Помогу, помогу.

 

- Лучше ты меня, бедняжку,

Пожалей, пожалей,

 

Молоко в другую чашку

Перелей, перелей.

 

1932

 

 

* * *

 

Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

 

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

 

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей,

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет.

 

Как подковы, куёт за указом указ –

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина

И широкая грудь осетина.

 

Ноябрь 1933

 

* * *

 

Мы напряжённого молчанья не выносим –

Несовершенство душ обидно, наконец!

И в замешательстве уж объявился чтец,

И радостно его приветствовали: просим!

 

Я так и знал, кто здесь присутствовал незримо;

Кошмарный человек читает Улялюм.

Значенье – суета, и слово – только шум,

Когда фонетика – служанка серафима.

 

О доме Эшеров Эдгара пела арфа.

Безумный воду пил, очнулся и умолк.

Я был на улице. Свистел осенний шёлк,–

И горло греет шёлк щекочущего шарфа...

 

1912

 

Мы с тобой на кухне посидим...

 

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

 

Острый нож да хлеба каравай...

Хочешь, примус туго накачай,

 

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

 

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал,

 

Январь 1931

 

Н. Недоброво

 

Что здесь скрипением несносным

Коснулось слуха моего?

Сюда пришел Недоброво --

Несдобровать мохнатым соснам.

 

1913

 

На Моховой семейство из Полесья...

 

На Моховой семейство из Полесья

Семивершковый празднует шабаш.

Здесь Гомель - Рим, здесь папа - Шолом Аш

И голова в кудрявых пейсах песья.

 

Из двух газет - о чудо равновесья! -

Два карлика построили шалаш

Для ритуала, для раввинских каш -

Испано-белорусские отчесья.

 

Семи вершков, невзрачен, бородат,

Давид Выгодский ходит в Госиздат

Как закорючка азбуки еврейской,

 

Где противу площадки брадобрейской,

Такой же, как и он, небритый карл,

Ждет младший брат - торговли книжной ярл.

 

1924

 

На берегу Эгейских вод...

 

На берегу Эгейских вод

Живут архивяне. Народ

Довольно древний. Всем на диво

Поганый промысел его -

Продажа личного архива.

Священным трепетом листвы

И гнусным шелестом бумаги

Они питаются - увы! -

Неуважаемы и наги...

Чего им нужно?

 

Весна, 1934

 

На бледно-голубой эмали...

 

На бледно-голубой эмали,

Какая мыслима в апреле,

Березы ветви поднимали

И незаметно вечерели.

 

Узор отточенный и мелкий,

Застыла тоненькая сетка,

Как на фарфоровой тарелке

Рисунок, вычерченный метко,-

 

Когда его художник милый

Выводит на стеклянной тверди,

В сознании минутной силы,

В забвении печальной смерти.

 

Апрель, 1909

 

 

На влажный камень возведенный...

 

На влажный камень возведенный,

Амур, печальный и нагой,

Своей младенческой ногой

Переступает, удивленный

 

Тому, что в мире старость есть --

Зеленый мох и влажный камень.

И сердца незаконный пламень --

Его ребяческая месть.

 

И начинает ветер грубый

В наивные долины дуть:

Нельзя достаточно сомкнуть

Свои страдальческие губы.

 

1909

 

На доске малиновой, червонной...

 

На доске малиновой, червонной,

На кону горы крутопоклонной,-

Втридорога снегом напоенный,

Высоко занесся санный, сонный,-

Полу-город, полу-берег конный,

В сбрую красных углей запряженный,

Желтою мастикой утепленный

И перегоревший в сахар жженый.

Не ищи в нем зимних масел рая,

Конькобежного голландского уклона,-

Не раскаркается здесь веселая, кривая,

Карличья, в ушастых шапках стая,-

И, меня сравненьем не смущая,

Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный,

Как сухую, но живую лапу клена

Дым уносит, на ходулях убегая...

 

6 марта 1937

 

На луне не растет...

 

...На луне не растет

Ни одной былинки;

На луне весь народ

Делает корзинки --

Из соломы плетет

Легкие корзинки.

 

На луне -- полутьма

И дома опрятней;

На луне не дома --

Просто голубятни;

Голубые дома --

Чудо-голубятни.

 

1914

 

* * *

 

На меня нацелилась груша да черемуха –

Силою рассыпчатой бьет меня без промаха.

 

Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями, –

Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?

 

С цвету ли, с размаха ли – бьет воздушно–целыми

В воздух, убиваемый кистенями белыми.

 

И двойного запаха сладость неуживчива:

Борется и тянется – смешана, обрывчива.

 

4 мая 1937

 

На мертвых ресницах Исакий замерз...

 

На мертвых ресницах Исакий замерз

И барские улицы сини -

Шарманщика смерть, и медведицы ворс,

И чужие поленья в камине...

 

Уже выгоняет выжлятник-пожар

Линеек раскидистых стайку,

Несется земля - меблированный шар,-

И зеркало корчит всезнайку.

 

Площадками лестниц - разлад и туман,

Дыханье, дыханье и пенье,

И Шуберта в шубе застыл талисман -

Движенье, движенье, движенье...

 

3 июня 1935

 

На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь...

 

На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь,

Гром, ударь в тесины новые,

Крупный град, по стеклам двинь,- грянь и двинь,

А в Москве ты, чернобровая,

Выше голову закинь.

 

Чародей мешал тайком с молоком

Розы черные, лиловые

И жемчужным порошком и пушком

Вызвал щеки холодовые,

Вызвал губы шепотком...

 

Как досталась - развяжи, развяжи -

Красота такая галочья

От индейского раджи, от раджи

Алексею, что ль, Михалычу,-

Волга, вызнай и скажи.

 

Против друга - за грехи, за грехи -

Берега стоят неровные,

И летают по верхам, по верхам

Ястреба тяжелокровные -

За коньковых изб верхи...

 

Ах, я видеть не могу, не могу

Берега серо-зеленые:

Словно ходят по лугу, по лугу

Косари умалишенные,

Косят ливень луг в дугу.

 

4 июля 1937

 

На перламутровый челнок...

 

На перламутровый челнок

Натягивая шелка нити,

О пальцы гибкие, начните

Очаровательный урок!

 

Приливы и отливы рук...

Однообразные движенья...

Ты заклинаешь, без сомненья,

Какой-то солнечный испуг,

 

Когда широкая ладонь,

Как раковина, пламенея,

То гаснет, к теням тяготея,

То в розовый уйдет огонь!..

 

16 ноября 1911

 

 

На площадь выбежав, свободен...

 

На площадь выбежав, свободен

Стал колоннады полукруг,-

И распластался храм Господень,

Как легкий крестовик-паук.

 

А зодчий не был итальянец,

Но русский в Риме,- ну так что ж!

Ты каждый раз, как иностранец,

Сквозь рощу портиков идешь.

 

И храма маленькое тело

Одушевленнее стократ

Гиганта, что скалою целой

К земле беспомощно прижат!

 

1914

 

На полицейской бумаге верже...

 

На полицейской бумаге верже

Ночь наглоталась колючих ершей --

Звезды живут, канцелярские птички,

Пишут и пишут свои раппортички.

 

Сколько бы им ни хотелось мигать,

Могут они заявленье подать,

И на мерцанье, писанье и тленье

Возобновляют всегда разрешенье.

 

Октябрь 1930

 

На розвальнях, уложенных соломой...

 

На розвальнях, уложенных соломой,

Едва прикрытые рогожей роковой,

От Воробьевых гор до церковки знакомой

Мы ехали огромною Москвой.

 

А в Угличе играют дети в бабки

И пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам меня везут без шапки,

И теплятся в часовне три свечи.

 

Не три свечи горели, а три встречи -

Одну из них сам Бог благословил,

Четвертой не бывать, а Рим далече,

И никогда он Рима не любил.

 

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот.

 

Сырая даль от птичьих стай чернела,

И связанные руки затекли;

Царевича везут, немеет страшно тело -

И рыжую солому подожгли.

 

 

Март 1916

 

На страшной высоте блуждающий огонь!...

 

На страшной высоте блуждающий огонь!

Но разве так звезда мерцает?

Прозрачная звезда, блуждающий огонь,-

Твой брат, Петрополь, умирает!

 

На страшной высоте земные сны горят,

Зеленая звезда мерцает.

О, если ты звезда - воды и неба брат,

Твой брат, Петрополь, умирает!

 

Чудовищный корабль на страшной высоте

Несется, крылья расправляет...

Зеленая звезда,- в прекрасной нищете

Твой брат, Петрополь, умирает.

 

Прозрачная весна над черною Невой

Сломалась, воск бессмертья тает...

О, если ты звезда,- Петрополь, город твой,

Твой брат, Петрополь, умирает!

 

Март 1918

 

На темном небе, как узор...

 

На темном небе, как узор,

Деревья траурные вышиты.

Зачем же выше и все выше ты

Возводишь изумленный взор?

 

- Вверху - такая темнота,-

Ты скажешь,- время опрокинула

И, словно ночь, на день нахлынула

Холмов холодная черта.

 

Высоких, неживых дерев

Темнеющее рвется кружево:

О, месяц, только ты не суживай

Серпа, внезапно почернев!

 

1909

 

Над алтарем дымящихся зыбей...

 

Над алтарем дымящихся зыбей

Приносит жертву кроткий бог морей.

 

Глухое море, как вино, кипит.

Над морем солнце, как орел, дрожит,

 

И только стелется морской туман,

И раздается тишины тимпан;

 

И только небо сердцем голубым

Усыновляет моря белый дым.

 

И шире океан, когда уснул,

И, сдержанный, величественней гул;

 

И в небесах, торжествен и тяжел,

Как из металла вылитый орел.

 

1910

 

Наташа спит. Зефир летает...

 

Наташа спит. Зефир летает

Вкруг гофрированных волос.

Для девушки, как всякий знает,

Сон утренний, источник слез,

Головомойку означает,

Но волосы ей осушает

Какой-то мощный пылесос,

И перманентно иссякает --

И вновь кипит источник слез,

 

24 февраля 1937

 

 

Наушнички, наушники мои!...

 

Наушнички, наушники мои!

Попомню я воронежские ночки:

Недопитого голоса Аи

И в полночь с Красной площади гудочки..

 

Ну как метро? Молчи, в себе таи,

Не спрашивай, как набухают почки,

И вы, часов кремлевские бои,--

Язык пространства, сжатого до точки...

 

Апрель 1935

 

Нашедший подкову

 

(Пиндарический отрывок)

 

Глядим на лес и говорим:

-- Вот лес корабельный, мачтовый,

Розовые сосны,

До самой верхушки свободные от мохнатой ноши,

Им бы поскрипывать в бурю,

Одинокими пиниями,

В разъяренном безлесном воздухе.

Под соленою пятою ветра устоит отвес, пригнанный к пляшущей палубе,

И мореплаватель,

В необузданной жажде пространства,

Влача через влажные рытвины хрупкий прибор геометра,

Сличит с притяженьем земного лона

Шероховатую поверхность морей.

 

А вдыхая запах

Смолистых слез, проступивших сквозь обшивку корабля,

Любуясь на доски,

Заклепанные, слаженные в переборки

Не вифлеемским мирным плотником, а другим --

Отцом путешествий, другом морехода,--

Говорим:

...И они стояли на земле,

Неудобной, как хребет осла,

Забывая верхушками о корнях

На знаменитом горном кряже,

И шумели под пресным ливнем,

Безуспешно предлагая небу выменять на щепотку соли

Свой благородный груз.

 

С чего начать?

ВсЈ трещит и качается.

Воздух дрожит от сравнений.

Ни одно слово не лучше другого,

Земля гудит метафорой,

И легкие двуколки

В броской упряжи густых от натуги птичьих стай

Разрываются на части,

Соперничая с храпящими любимцами ристалищ.

 

Трижды блажен, кто введет в песнь имя;

Украшенная названьем песнь

Дольше живет среди других --

Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,

Исцеляющей от беспамятства, слишком сильного одуряющего запаха,

Будь то близость мужчины,

Или запах шерсти сильного зверя,

Или просто дух чобра, растертого между ладоней.

 

Воздух бывает темным, как вода, и всЈ живое в нем плавает, как рыба,

Плавниками расталкивая сферу,

Плотную, упругую, чуть нагретую,--

Хрусталь, в котором движутся колеса и шарахаются лошади,

Влажный чернозем Нееры, каждую ночь распаханный заново

Вилами, трезубцами, мотыгами, плугами.

Воздух замешен так же густо, как земля:

Из него нельзя выйти, в него трудно войти.

 

Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой,

Дети играют в бабки позвонками умерших животных.

Хрупкое летоисчисление нашей эры подходит к концу.

 

Спасибо за то, что было:

Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете.

Эра звенела, как шар золотой,

Полая, литая, никем не поддерживаемая,

На всякое прикосновение отвечала «да» и «нет».

Так ребенок отвечает;

«Я дам тебе яблоко» -- или: «Я не дам тебе яблоко».

И лицо его -- точный слепок с голоса, который произносит эти слова.

 

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.

Конь лежит в пыли и храпит в мыле,

Но крутой поворот его шеи

Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами --

Когда их было не четыре,

А по числу камней дороги,

Обновляемых в четыре смены,

По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца.

Так

Нашедший подкову

Сдувает с нее пыль

И растирает ее шерстью, пока она не заблестит.

Тогда

Он вешает ее на пороге,

Чтобы она отдохнула,

И больше уж ей не придется высекать искры из кремня.

Человеческие губы, которым больше нечего сказать,

Сохраняют форму последнего сказанного слова,

И в руке остается ощущение тяжести,

Хотя кувшин наполовину расплескался, пока его несли домой.

 

То, что я сейчас говорю, говорю не я,

А вырыто из земли, подобно зернам окаменелой пшеницы.

Одни

на монетах изображают льва,

Другие --

голову.

Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки

С одинаковой почестью лежат в земле,

Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы.

Время срезает меня, как монету,

И мне уж не хватает меня самого.

 

1923

 

Не веря воскресенья чуду...

 

Не веря воскресенья чуду,

На кладбище гуляли мы.

-- Ты знаешь, мне земля повсюду

Напоминает те холмы.

....................

....................

Где обрывается Россия

Над морем черным и глухим.

 

От монастырских косогоров

Широкий убегает луг.

Мне от владимирских просторов

Так не хотелося на юг,

Но в этой темной, деревянной

И юродивой слободе

С такой монашкою туманной

Остаться -- значит, быть беде.

 

Целую локоть загорелый

И лба кусочек восковой.

Я знаю -- он остался белый

Под смуглой прядью золотой.

Целую кисть, где от браслета

Еще белеет полоса.

Тавриды пламенное лето

Творит такие чудеса.

 

Как скоро ты смуглянкой стала

И к Спасу бедному пришла,

Не отрываясь целовала,

А гордою в Москве была.

Нам остается только имя:

Чудесный звук, на долгий срок.

Прими ж ладонями моими

Пересыпаемый песок.

 

Июнь 1916

 

Не говори никому...

 

Не говори никому,

Все, что ты видел, забудь --

Птицу, старуху, тюрьму

Или еще что-нибудь.

 

Или охватит тебя,

Только уста разомкнешь,

При наступлении дня

Мелкая хвойная дрожь.

 

Вспомнишь на даче осу,

Детский чернильный пенал

Или чернику в лесу,

Что никогда не сбирал.

 

Октябрь 1930

 

Не говорите мне о вечности...

 

Не говорите мне о вечности -

Я не могу ее вместить.

Но как же вечность не простить

Моей любви, моей беспечности?

 

Я слышу, как она растет

И полуночным валом катится,

Но - слишком дорого поплатится,

Кто слишком близко подойдет.

 

И тихим отголоскам шума я

Издалека бываю рад -

Ее пенящихся громад,-

О милом и ничтожном думая.

 

1909

 

Не жеребенок хвостом махает!...

 

Не жеребенок хвостом махает!

Яша ребенок снова играет.

Яша, играйте лучше ребенка

И жеребенка перебрыкайте.

 

Весна 1934

 

Не искушай чужих наречий...

 

Не искушай чужих наречий, но постарайся их забыть:

Ведь все равно ты не сумеешь стекло зубами укусить.

 

О, как мучительно дается чужого клекота полет -

За беззаконные восторги лихая плата стережет.

 

Ведь умирающее тело и мыслящий бессмертный рот

В последний раз перед разлукой чужое имя не спасет.

 

Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас,

Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?

 

И в наказанье за гордыню, неисправимый звуколюб,

Получишь уксусную губку ты для изменнических губ.

 

Май 1933

 

 

Не мучнистой бабочкою белой...

 

Не мучнистой бабочкою белой

В землю я заемный прах верну -

Я хочу, чтоб мыслящее тело

Превратилось в улицу, в страну;

Позвоночное, обугленное тело,

Сознающее свою длину.

 

Возгласы темно-зеленой хвои,

С глубиной колодезной венки

Тянут жизнь и время дорогое,

Опершись на смертные станки -

Обручи краснознаменной хвои,

Азбучные, крупные венки!

 

Шли товарищи последнего призыва

По работе в жестких небесах,

Пронесла пехота молчаливо

Восклицанья ружей на плечах.

 

И зенитных тысячи орудий -

Карих то зрачков иль голубых -

Шли нестройно - люди, люди, люди,-

Кто же будет продолжать за них?

 

1935

 

Не надо римского мне купола...

 

Не надо римского мне купола

Или прекрасного далека.

Предпочитаю вид на Луппола

Под сенью Жан-Ришара Блоха.

 

1934

 

Не развалины - нет...

 

Не развалины - нет,- но порубка могучего

циркульного леса,

Якорные пни поваленных дубов звериного

и басенного христианства,

Рулоны каменного сукна на капителях, как

товар из языческой

разграбленной лавки,

Виноградины с голубиное яйцо, завитки

бараньих рогов

И нахохленные орлы с совиными

крыльями, еще не оскверненные

Византией.

 

1927

 

Не спрашивай: ты знаешь...

 

Не спрашивай: ты знаешь,

Что нежность безотчетна,

И как ты называешь

Мой трепет -- все равно;

 

И для чего признанье,

Когда бесповоротно

Мое существованье

Тобою решено?

 

Дай руку мне. Что страсти?

Танцующие змеи!

И таинство их власти --

Убийственный магнит!

 

И, змей тревожный танец

Остановить не смея,

Я созерцаю глянец

Девических ланит.

 

7 августа 1911

 

Не сравнивай: живущий несравним...

 

Не сравнивай: живущий несравним.

С каким-то ласковым испугом

Я соглашался с равенством равнин,

И неба круг мне был недугом.

 

Я обращался к воздуху-слуге,

Ждал от него услуги или вести,

И собирался плыть, и плавал по дуге

Неначинающихся путешествий.

 

Где больше неба мне -- там я бродить готов,

И ясная тоска меня не отпускает

От молодых еще воронежских холмов

К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.

 

18 января 1937

 

Не средиземною волной...

 

Не средиземною волной

И не вальпургиевой жабой,

Я нынче грежу сам не свой

Быть арестованною бабой.

 

Увы, на это я готов

Заране с выводами всеми,

Чтобы видеть вас в любое время

Под милицейский звон оков!

 

1932

 

Не у меня, не у тебя - у них...

 

Не у меня, не у тебя - у них

Вся сила окончаний родовых:

Их воздухом поющ тростник и скважист,

И с благодарностью улитки губ людских

Потянут на себя их дышащую тяжесть.

 

Нет имени у них. Войди в их хрящ -

И будешь ты наследником их княжеств.

 

И для людей, для их сердец живых,

Блуждая в их извилинах, развивах,

Изобразишь и наслажденья их,

И то, что мучит их,- в приливах и отливах.

 

9 - 27 декабря 1936

 

 

Невыразимая печаль

 

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

 

Вся комната напоена

Истомой -- сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

 

Немного красного вина,

Немного солнечного мая --

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

 

Май, 1909

 

Нежнее нежного

 

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое --

От неизбежного.

 

От неизбежного

Твоя печаль,

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей.

 

Декабрь, 1909

 

Немецкая каска

 

Немецкая каска, священный трофей,

Лежит на камине в гостиной твоей.

 

Дотронься,-- она, как игрушка, легка;

Пронизана воздухом медь шишака.

 

В Познани и Польше не всем воевать --

Своими глазами врага увидать:

 

И, слушая ядер губительный хор,

Сорвать с неприятеля гордый убор!

 

Нам только взглянуть на блестящую медь

И вспомнить о тех, кто готов умереть!

 

Сентябрь-октябрь 1914

 

Необходимость или разум

 

Необходимость или разум

Повелевает на земле --

Но человек чертит алмазом

Как на податливом стекле:

 

Оркестр торжественный настройте,

Стихии верные рабы,

Шумите листья, ветры пойте --

Я не хочу моей судьбы.

 

И необузданным пэанам

Храм уступают мудрецы,

Когда неистовым тимпаном

Играют пьяные жрецы.

 

И, как ее ни называйте

И, для гаданий и волшбы,

Ее лица ни покрывайте --

Я не хочу моей судьбы.

 

1910

 

Неправда

 

Я с дымящей лучиной вхожу

К шестипалой неправде в избу:

-- Дай-ка я на тебя погляжу,

Ведь лежать мне в сосновом гробу.

 

А она мне соленых грибков

Вынимает в горшке из-под нар,

А она из ребячьих пупков

Подает мне горячий отвар.

 

-- Захочу,-- говорит,-- дам еще...--

Ну, а я не дышу, сам не рад.

Шасть к порогу -- куда там -- в плечо

Уцепилась и тащит назад.

 

Вошь да глушь у нее, тишь да мша,--

Полуспаленка, полутюрьма...

-- Ничего, хороша, хороша...

Я и сам ведь такой же, кума.

 

4 апреля 1931

 

Нереиды мои, нереиды...

 

Нереиды мои, нереиды,

Вам рыданья -- еда и питье,

Дочерям средиземной обиды

Состраданье обидно мое.

 

Март 1937

 

Нет, не мигрень...

 

- Нет, не мигрень,- но подай карандашик ментоловый,-

Ни поволоки искусства, ни красок пространства веселого!

 

Жизнь начиналась в корыте картавою мокрою шопотью,

И продолжалась она керосиновой мягкою копотью.

 

Где-то на даче потом в лесном переплете шагреневом

Вдруг разгорелась она почему-то огромным пожаром сиреневым...

 

- Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый,--

Ни поволоки искусства, ни красок пространства веселого!

 

Дальше сквозь стекла цветные, сощурясь, мучительно вижу я:

Небо, как палица, грозное, земля, словно плешина, рыжая...

 

Дальше - еще не припомню - и дальше как будто оборвано:

Пахнет немного смолою да, кажется, тухлою ворванью...

 

- Нет, не мигрень, но холод пространства бесполого,

Свист разрываемой марли да рокот гитары карболовой!

 

23 апреля 1931

 

 

Нет, не поднять волшебного фрегата...

 

Нет, не поднять волшебного фрегата:

Вся комната в табачной синеве,--

И пред людьми русалка виновата --

Зеленоглазая, в морской траве!

 

Она курить, конечно, не умеет,

Горячим пеплом губы обожгла;

И не заметила, что платье тлеет,--

Зеленый шелк, и на полу зола...

 

Так моряки в прохладе изумрудной

Ни чубуков, ни трубок не нашли;

Ведь и дышать им научиться трудно

Сухим и горьким воздухом земли!

 

1913

 

* * *

 

Нет, никогда, ничей я не был современник,

Мне не с руки почёт такой.

О, как противен мне какой-то соименник,

То был не я, то был другой.

 

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот,

Но к млеющей руке стареющего сына

Он, умирая, припадёт.

 

Я с веком поднимал болезненные веки –

Два сонных яблока больших,

И мне гремучие рассказывали реки

Ход воспалённых тяжб людских.

 

Сто лет тому назад подушками белела

Складная лёгкая постель,

И странно вытянулось глиняное тело, –

Кончался века первый хмель.

 

Среди скрипучего похода мирового –

Какая лёгкая кровать!

Ну что же, если нам не выковать другого,

Давайте с веком вековать.

 

И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке

Век умирает, – а потом

Два сонных яблока на роговой облатке

Сияют перистым огнём.

 

1924

 

Нету иного пути...

 

Нету иного пути,

Как через руку твою --

Как же иначе найти

Милую землю мою?

 

Плыть к дорогим берегам,

Если захочешь помочь:

Руку приблизив к устам,

Не отнимай ее прочь.

 

Тонкие пальцы дрожат;

Хрупкое тело живет:

Лодка, скользящая над

Тихою бездною вод.

 

1909

 

Неумолимые слова...

 

Неумолимые слова...

Окаменела Иудея,

И, с каждым мигом тяжелея,

Его поникла голова.

 

Стояли воины кругом

На страже стынущего тела;

Как венчик, голова висела

На стебле тонком и чужом.

 

И царствовал, и никнул Он,

Как лилия в родимый омут,

И глубина, где стебли тонут,

Торжествовала свой закон.

 

Август, 1910, Целендорф

 

Ни о чем не нужно говорить...

 

Ни о чем не нужно говорить,

Ничему не следует учить,

И печальна так и хороша

Темная звериная душа:

 

Ничему не хочет научить,

Не умеет вовсе говорить

И плывет дельфином молодым

По седым пучинам мировым.

 

Декабрь 1909, Гейдельберг

 

Но в Петербурге акмеист мне ближе...

 

...Но в Петербурге акмеист мне ближе,

Чем романтический Пьеро в Париже.

 

1915

 

Ночь на дворе. Барская лжа...

 

Ночь на дворе. Барская лжа:

После меня хоть потоп.

Что же потом? Хрип горожан

И толкотня в гардероб.

 

Бал-маскарад. Век-волкодав.

Так затверди ж назубок:

Шапку в рукав, шапкой в рукав -

И да хранит тебя Бог.

 

Март 1931

 

 

Нынче день какой-то желторотый ...

 

Нынче день какой-то желторотый -

Не могу его понять -

И глядят приморские ворота

В якорях, в туманах на меня...

 

Тихий, тихий по воде линялой

Ход военных кораблей,

И каналов узкие пеналы

Подо льдом еще черней.

 

9 - 28 декабря 1936

 

О бабочка, о мусульманка...

 

О бабочка, о мусульманка,

В разрезанном саване вся,-

Жизняночка и умиранка,

Такая большая - сия!

 

С большими усами кусава

Ушла с головою в бурнус.

О флагом развернутый саван,

Сложи свои крылья - боюсь!

 

Ноябрь 1933

 

О временах простых и грубых...

 

О временах простых и грубых

Копыта конские твердят.

И дворники в тяжелых шубах

На деревянных лавках спят.

 

На стук в железные ворота

Привратник, царственно-ленив,

Встал, и звериная зевота

Напомнила твой образ, скиф!

 

Когда с дряхлеющей любовью

Мешая в песнях Рим и снег,

Овидий пел арбу воловью

В походе варварских телег.

 

1914

 

О небо, небо, ты мне будешь сниться!...

 

О небо, небо, ты мне будешь сниться!

Не может быть, чтоб ты совсем ослепло

И день сгорел, как белая страница:

Немного дыма и немного пепла!

 

24 ноября 1911

 

О порфирные цокая граниты...

 

О порфирные цокая граниты,

Спотыкается крестьянская лошадка,

Забираясь на лысый цоколь

Государственного звонкого камня.

А за нею с узелками сыра,

Еле дух переводя, бегут курдины,

Примирившие дьявола и бога,

Каждому воздавши половину...

 

1923

 

О свободе небывалой...

 

О свободе небывалой

Сладко думать у свечи.

-- Ты побудь со мной сначала,--

Верность плакала в ночи,--

 

-- Только я мою корону

Возлагаю на тебя,

Чтоб свободе, как закону,

Подчинился ты, любя...

 

-- Я свободе, как закону,

Обручен, и потому

Эту легкую корону

Никогда я не сниму.

 

Нам ли, брошенным в пространстве,

Обреченным умереть,

О прекрасном постоянстве

И о верности жалеть!

 

Июнь, 1915

 

О, как же я хочу...

 

О, как же я хочу,

Не чуемый никем,

Лететь вослед лучу,

Где нет меня совсем.

 

А ты в кругу лучись -

Другого счастья нет -

И у звезды учись

Тому, что значит свет.

 

Он только тем и луч,

Он только тем и свет,

Что шопотом могуч

И лепетом согрет.

 

И я тебе хочу

Сказать, что я шепчу,

Что шопотом лучу

Тебя, дитя, вручу...

 

23 марта - начало мая 1937

 

 

О, как мы любим лицемерить...

 

О, как мы любим лицемерить

И забываем без труда

То, что мы в детстве ближе к смерти,

Чем в наши зрелые года.

 

Еще обиду тянет с блюдца

Невыспавшееся дитя,

А мне уж не на кого дуться

И я один на всех путях.

 

Но не хочу уснуть, как рыба,

В глубоком обмороке вод,

И дорог мне свободный выбор

Моих страданий и забот.

 

14 мая 1932

 

О, красавица Сайма, ты лодку мою колыхала...

 

О, красавица Сайма, ты лодку мою колыхала,

Колыхала мой челн, челн подвижный, игривый и острый,

В водном плеске душа колыбельную негу слыхала,

И поодаль стояли пустынные скалы, как сестры.

Отовсюду звучала старинная песнь - Калевала:

Песнь железа и камня о скорбном порыве титана.

И песчаная отмель - добыча вечернего вала,-

Как невеста, белела на пурпуре водного стана.

Как от пьяного солнца бесшумные падали стрелы

И на дно опускались и тихое дно зажигали,

Как с небесного древа клонилось, как плод перезрелый,

Слишком яркое солнце и первые звезды мигали,

Я причалил и вышел на берег седой и кудрявый;

Я не знаю, как долго, не знаю, кому я молился...

Неоглядная Сайма струилась потоками лавы,

Белый пар над водою тихонько вставал и клубился.

 

19 апреля 1908, Париж

 

О, эта Лена, эта Нора...

 

О, эта Лена, эта Нора,

О, эта Этна - И.Т.Р.

Эфир, Эсфирь, Элеонора -

Дух кисло-сладкий двух мегер.

 

24 февраля 1937

 

О, этот воздух, смутой пьяный...

 

О, этот воздух, смутой пьяный,

На черной площади Кремля.

Качают шаткий «мир» смутьяны,

Тревожно пахнут тополя.

 

Соборов восковые лики,

Колоколов дремучий лес,

Как бы разбойник безъязыкий

В стропилах каменных исчез.

 

А в запечатанных соборах,

Где и прохладно и темно,

Как в нежных глиняных амфорах,

Играет русское вино.

 

Успенский, дивно округленный,

Весь удивленье райских дуг,

И Благовещенский, зеленый,

И, мнится, заворкует вдруг.

 

Архангельский и Воскресенья

Просвечивают, как ладонь,--

Повсюду скрытое горенье,

В кувшинах спрятанный огонь...

 

Апрель 1916

 

О, этот медленный, одышливый простор!...

 

О, этот медленный, одышливый простор! --

Я им пресыщен до отказа,--

И отдышавшийся распахнут кругозор --

Повязку бы на оба глаза!

 

Уж лучше б вынес я песка слоистый нрав

На берегах зубчатой Камы:

Я б удержал ее застенчивый рукав,

Ее круги, края и ямы.

 

Я б с ней сработался -- на век, на миг один --

Стремнин осадистых завистник,--

Я б слушал под корой текучих древесин

Ход кольцеванья волокнистый...

 

16 января 1937

 

Обиженно уходят на холмы...

 

Обиженно уходят на холмы,

Как Римом недовольные п