Осип Мандельштам

Осип Мандельштам

Все стихи Осипа Мандельштама

  • 10 января 1934
  • 1914-й
  • Encyclica
  • Notre Dame
  • Polacy!
  • Silentium
  • Tristia
  • Ubi bene, ibi patria...
  • А мастер пушечного цеха...
  • А посреди толпы, задумчивый, брадатый...
  • А. Ахматовой
  • А. В. Звенигородскому
  • А. Радловой
  • Аббат
  • Автоматичен, вежлив и суров...
  • Автомобилище
  • Автопортрет
  • Адмиралтейство
  • Айя-София
  • Актер и рабочий
  • Актеру, игравшему испанца
  • Американ-бар
  • Американка
  • Антология античной глупости
  • Антология житейской глупости
  • Ариост
  • Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло...
  • Барон Эмиль хватает нож...
  • Батюшков
  • Бах
  • Бежит волна - волной, волне хребет ломая...
  • Бессонница. Гомер. Тугие паруса
  • Бесшумное веретено
  • Блок
  • Большевикам мил элеватор...
  • Буквы
  • Были очи острее точимой косы ...
  • В альбом спекулянтке Розе
  • В безветрии моих садов...
  • В белом раю лежит богатырь...
  • В Европе холодно. В Италии темно...
  • В игольчатых чумных бокалах...
  • В изголовьи Черное Распятье...
  • В лазури месяц новый...
  • В лицо морозу я гляжу один...
  • В морозном воздухе растаял легкий дым...
  • В непринужденности творящего обмена...
  • В огромном омуте прозрачно и темно...
  • В оцинкованном влажном Батуме...
  • В Петербурге мы сойдёмся снова
  • В Петрополе прозрачном мы умрем
  • В пол-оборота, о печаль...
  • В половине второго...
  • В просторах сумеречной залы...
  • В разноголосице девического хора...
  • В самом себе, как змей, таясь...
  • В смиренномудрых высотах...
  • В спокойных пригородах снег...
  • В таверне воровская шайка...
  • В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа
  • В холодных переливах лир...
  • В хрустальном омуте какая крутизна!...
  • В. Пясту
  • Валкирии
  • Век
  • Веницейская жизнь
  • Вермель в Канте был подкован...
  • Вернись в смесительное лоно
  • Веселая скороговорка
  • Ветер нам утешенье принес...
  • Вехи дальние обоза...
  • Вечер нежный. Сумрак важный...
  • Влез бесенок в мокрой шерстке...
  • Внутри горы бездействует кумир...
  • Воздух пасмурный влажен и гулок
  • Возможна ли женщине мертвой хвала?...
  • Возьми на радость из моих ладоней
  • Вооружённый зреньем узких ос
  • Восьмистишия
  • Вот дароносица, как солнце золотое...
  • Все в трамвае
  • Все чуждо нам в столице непотребной...
  • Второй футбол
  • Вуайажор арбуз украл...
  • Вы помните, как бегуны...
  • Вы хотите быть игрушечной...
  • Вы, с квадратными окошками, невысокие дома
  • Г. А. Шенгели
  • Газелла
  • Где вырывается из плена...
  • Где лягушки фонтанов, расквакавшись...
  • Где ночь бросает якоря...
  • Где связанный и пригвожденный стон?...
  • Голубые глаза и горячая лобная кость...
  • Гончарами велик остров синий...
  • Горнунгам
  • Грифельная ода
  • Да, я лежу в земле, губами шевеля...
  • Дайте Тютчеву стрекозу...
  • Дано мне тело – что мне делать с ним
  • Два трамвая
  • Дворцовая площадь
  • Дев полуночных отвага...
  • Декабрист
  • День стоял о пяти головах...
  • Детский рот жует свою мякину...
  • Дикая кошка - армянская речь...
  • Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!
  • Довольно лукавить: я знаю...
  • Дождик ласковый, мелкий и тонкий...
  • Домби и сын
  • Дрожжи мира дорогие...
  • Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг...
  • Душный сумрак кроет ложе...
  • Душу от внешних условий...
  • Дыханье вещее в стихах моих...
  • Европа
  • Египтянин
  • Единственной отрадой...
  • Если б меня наши враги взяли...
  • Если утро зимнее темно...
  • Есть иволги в лесах, и гласных долгота
  • Есть разных хитростей у человека много...
  • Есть целомудренные чары...
  • Еще далеко мне до патриарха...
  • Еще мы жизнью полны в высшей мере...
  • Еще не умер ты, еще ты не один...
  • Еще он помнит башмаков износ...
  • Железо
  • Жизнь упала, как зарница...
  • Жил Александр Герцович
  • За гремучую доблесть грядущих веков
  • За Паганини длиннопалым...
  • За то, что я руки твои не сумел удержать
  • Заблудился я в небе – что делать?
  • Закутав рот, как влажную розу...
  • Зане в садах Халатова-халифа...
  • Заснула чернь. Зияет площадь аркой...
  • Зашумела, задрожала...
  • Зверинец
  • Звук осторожный и глухой
  • Здесь отвратительные жабы...
  • Здесь я стою - я не могу иначе...
  • Зевес сегодня в гневе на Гермеса...
  • Змей
  • Знакомства нашего на склоне...
  • Золотистого мёду струя из бутылки текла
  • Золотой
  • И глагольных окончаний колокол...
  • И клена зубчатая лапа...
  • И пламенный поляк - ревнивец фортепьянный...
  • И по-звериному воет людье...
  • И поныне на Афоне...
  • И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме...
  • И я выхожу из пространства...
  • И. Уткину
  • Из Антологии античной глупости
  • Из омута злого и вязкого...
  • Из полутемной залы, вдруг...
  • Из табора улицы тёмной...
  • Извозчик и Дант
  • Импрессионизм
  • Искусств приличных хоровода...
  • Исполню дымчатый обряд...
  • Истончается тонкий тлен...
  • Источник слез замерз...
  • К немецкой речи
  • К пустой земле невольно припадая...
  • Казино
  • Как бык шестикрылый и грозный...
  • Как дерево и медь - Фаворского полет...
  • Как женственное серебро горит...
  • Как землю где-нибудь небесный камень будит...
  • Как кони медленно ступают...
  • Как люб мне натугой живущий...
  • Как народная громада...
  • Как облаком сердце одето...
  • Как овцы, жалкою толпой...
  • Как парламент, жующий фронду...
  • Как по улицам Киева–Вия
  • Как подарок запоздалый...
  • Как поехал Вермель в Дмитров...
  • Как растет хлебов опара...
  • Как светотени мученик Рембрандт...
  • Как соловей, сиротствующий, славит...
  • Как тельце маленькое крылышком...
  • Как тень внезапных облаков...
  • Как черный ангел на снегу...
  • Как этих покрывал и этого убора...
  • Какой-то гражданин, наверное попович...
  • Калоша
  • Кама
  • Карлик-юноша, карлик-мимоза...
  • Кассандре
  • Квартира тиха как бумага
  • Кинематограф
  • Клейкой клятвой липнут почки...
  • Когда б я уголь взял для высшей похвалы...
  • Когда в ветвях понурых...
  • Когда в далекую Корею...
  • Когда в теплой ночи замирает...
  • Когда городская выходит на стогны луна...
  • Когда держался Рим в союзе с естеством...
  • Когда мозаик никнут травы...
  • Когда на площадях и в тишине келейной...
  • Когда октябрьский нам готовил временщик...
  • Когда подымаю...
  • Когда показывают восемь...
  • Когда Психея-жизнь спускается к теням...
  • Когда удар с ударами встречается...
  • Когда укор колоколов...
  • Когда щегол в воздушной сдобе...
  • Когда, уничтожив набросок...
  • Колют ресницы, в груди прикипела слеза
  • Колючая речь араратской долины...
  • Кому зима - арак и пунш голубоглазый...
  • Концерт на вокзале
  • Кооператив
  • Коробки...
  • Кто знает, может быть, не хватит мне свечи...
  • Кувшин
  • Куда как страшно нам с тобой...
  • Куда мне деться в этом январе?
  • Кухня
  • Кушает сено корова...
  • Лазурь да глина, глина да лазурь...
  • Ламарк
  • Ласточка
  • Ленинград
  • Летние стансы
  • Лжец и ксендзы
  • Листьев сочувственный шорох...
  • Лишив меня морей, разбега и разлета...
  • Любил Гаврила папиросы...
  • Люблю морозное дыханье...
  • Люблю под сводами седыя тишины
  • Люблю появление ткани...
  • Лютеранин
  • М. С. Петровых
  • Мадригал (Дочь Андроника Комнена...)
  • Мальчик в трамвае
  • Мастерица виноватых взоров...
  • Меганом
  • Медленно урна пустая...
  • Медлительнее снежный улей...
  • Мир должно в черном теле брать...
  • Мир начинался страшен и велик...
  • Мне жалко, что теперь зима...
  • Мне кажется, мы говорить должны...
  • Мне скучно здесь, мне скучно здесь...
  • Мне стало страшно жизнь отжить...
  • Мне Тифлис горбатый снится...
  • Мне холодно. Прозрачная весна
  • Может быть, это точка безумия...
  • Мой тихий сон, мой сон ежеминутный...
  • Мой щегол, я голову закину
  • Моргулеты
  • Мороженно! Солнце. Воздушный бисквит...
  • Московский дождик
  • Музыка твоих шагов...
  • Муравьи
  • Муха
  • Мы живём, под собою не чуя страны
  • Мы напряжённого молчанья не выносим
  • Мы с тобой на кухне посидим...
  • Н. Недоброво
  • На берегу Эгейских вод...
  • На бледно-голубой эмали...
  • На влажный камень возведенный...
  • На доске малиновой, червонной...
  • На луне не растет...
  • На меня нацелилась груша да черемуха
  • На мертвых ресницах Исакий замерз...
  • На Моховой семейство из Полесья...
  • На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь...
  • На перламутровый челнок...
  • На площадь выбежав, свободен...
  • На полицейской бумаге верже...
  • На розвальнях, уложенных соломой...
  • На страшной высоте блуждающий огонь!...
  • На темном небе, как узор...
  • Над алтарем дымящихся зыбей...
  • Наташа спит. Зефир летает...
  • Наушнички, наушники мои!...
  • Нашедший подкову
  • Не веря воскресенья чуду...
  • Не говори никому...
  • Не говорите мне о вечности...
  • Не жеребенок хвостом махает!...
  • Не искушай чужих наречий...
  • Не мучнистой бабочкою белой...
  • Не надо римского мне купола...
  • Не развалины - нет...
  • Не спрашивай: ты знаешь...
  • Не сравнивай: живущий несравним...
  • Не средиземною волной...
  • Не у меня, не у тебя - у них...
  • Невыразимая печаль
  • Нежнее нежного
  • Немецкая каска
  • Необходимость или разум
  • Неправда
  • Нереиды мои, нереиды...
  • Нет, не луна, а светлый циферблат
  • Нет, не мигрень...
  • Нет, не поднять волшебного фрегата...
  • Нет, не спрятаться мне от великой муры
  • Нет, никогда, ничей я не был современник
  • Нету иного пути...
  • Неумолимые слова...
  • Ни о чем не нужно говорить...
  • Но в Петербурге акмеист мне ближе...
  • Ночь на дворе. Барская лжа...
  • Нынче день какой-то желторотый ...
  • О бабочка, о мусульманка...
  • О временах простых и грубых...
  • О небо, небо, ты мне будешь сниться!...
  • О порфирные цокая граниты...
  • О свободе небывалой...
  • О, как же я хочу...
  • О, как мы любим лицемерить...
  • О, красавица Сайма, ты лодку мою колыхала...
  • О, эта Лена, эта Нора...
  • О, этот воздух, смутой пьяный...
  • О, этот медленный, одышливый простор!...
  • Обиженно уходят на холмы...
  • Обороняет сон мою донскую сонь...
  • Образ твой, мучительный и зыбкий...
  • Ода Бетховену
  • Один портной
  • Однажды некогда какой-то подполковник...
  • Озарены луной ночевья...
  • Он дирижировал кавказскими горами...
  • Опять войны разноголосица...
  • Орущих камней государство...
  • От вторника и до субботы...
  • От легкой жизни мы сошли с ума...
  • От сырой простыни говорящая...
  • Отравлен хлеб, и воздух выпит...
  • Отрывки из уничтоженных стихов
  • Оттого все неудачи...
  • Отчего душа так певуча...
  • Паденье - неизменный спутник страха...
  • Париж
  • Перед войной
  • Переменилось все земное...
  • Песенка
  • Песнь вольного казака
  • Петербургские строфы
  • Пешеход
  • Пилигрим
  • Писателю
  • Пластинкой тоненькой жиллета...
  • Плещут воды Флегетона...
  • По нашим временам...
  • Под грозовыми облаками...
  • Подражание новогреческому
  • Подшипник с шариком...
  • Полночь в Москве...
  • Полотеры
  • Полюбил я лес прекрасный...
  • Помоги, Господь, эту ночь прожить...
  • Портниха
  • После полуночи сердце ворует...
  • Посох
  • Посреди огромных буйволов...
  • Поэту море по коленки!...
  • Пою, когда гортань сыра, душа – суха
  • Преодолев затверженность природы...
  • Привыкают к пчеловоду пчелы...
  • Примус
  • Природа – тот же Рим и отразилась в нем
  • Пришла Наташа. Где была?..
  • Промчались дни мои...
  • Пусти меня, отдай меня, Воронеж
  • Пустует место. Вечер длится...
  • Пусть в душной комнате...
  • Пусть имена цветущих городов...
  • Равноденствие
  • Развеселился, наконец...
  • Разрывы круглых бухт, и хрящ, и синева...
  • Раковина
  • Реймс и Кельн
  • Рим
  • Римских ночей полновесные слитки...
  • Рождение улыбки
  • Рояль
  • Руку платком обмотай...
  • С веселым ржанием пасутся табуны...
  • С миром державным я был лишь ребячески связан
  • С розовой пеной усталости у мягких губ...
  • С. П. Каблукову
  • Свежо раскинулась сирень...
  • Сегодня дурной день...
  • Сегодня можно снять декалькомани...
  • Сегодня ночью, не солгу...
  • Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы...
  • Сестры – тяжесть и нежность
  • Скажи мне, чертежник пустыни...
  • Скажу ль...
  • Сквозь восковую занавесь...
  • Скудный луч холодной мерою...
  • Словно гуляка с волшебною тростью...
  • Слух чуткий парус напрягает
  • Случайная небрежность иль ослышка...
  • Слышу, слышу ранний лед...
  • Смутно-дышащими листьями...
  • Собачья склока
  • Соломинка
  • Сонет
  • Сонный трамвай
  • Сосновой рощицы закон...
  • Сохрани мою речь навсегда
  • Спит безмятежно...
  • Спорт
  • Спросили раз у воина...
  • Среди лесов, унылых и заброшенных...
  • Среди священников левитом молодым
  • Средь народного шума и спеха...
  • Старик
  • Старый Крым
  • Стихи о дохе
  • Стихи о неизвестном солдате
  • Стрекозы быстрыми кругами...
  • Сумерки свободы
  • Сусальным золотом горят...
  • Счастия в Москве отчаяв...
  • Сядь, Державин, развалися...
  • Тайная вечеря
  • Такие же люди, как вы...
  • Там, где край был дик...
  • Там, где купальни-бумагопрядильни...
  • Татары, узбеки и ненцы...
  • Твое чудесное произношенье...
  • Твоим узким плечам под бичами краснеть...
  • Твой зрачок в небесной корке...
  • Твоя веселая нежность...
  • Телефон
  • Темных уз земного заточенья...
  • Теннис
  • Тетушка и Марат
  • Только детские книги читать
  • Ты должен мной повелевать...
  • Ты красок себе пожелала...
  • Ты прошла сквозь облако тумана...
  • Ты розу Гафиза колышешь...
  • Ты улыбаешься кому...
  • Тысячеструйный поток...
  • Тянется лесом дороженька пыльная...
  • Тянули жилы, жили-были...
  • У моря ропот старческой кифары...
  • У нашей святой молодежи...
  • Убийца, преступная вишня...
  • Убиты медью вечерней...
  • Улыбнись, ягненок гневный с Рафаэлева холста...
  • Умеревший офицер
  • Умывался ночью на дворе
  • Уничтожает пламень...
  • Уста запеклись и разверзлись чресла...
  • Ф. Панферову
  • Фаэтонщик
  • Феодосия
  • Флейты греческой тэта и йота...
  • Футбол
  • Ходит Вермель, тяжело дыша...
  • Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым...
  • Холодно розе в снегу...
  • Холодок щекочет темя
  • Христиан Клейст
  • Царское село
  • Чарли Чаплин
  • Черепаха
  • Чернозем
  • Черты лица искажены...
  • Чистильщик
  • Что делать нам с убитостью равнин...
  • Что музыка нежных...
  • Что поют часы–кузнечик
  • Чтоб, приятель и ветра и капель...
  • Чуть мерцает призрачная сцена...
  • Шапка, купленная в ГУМе...
  • Шарманка
  • Шары
  • Шестого чувства крошечный придаток...
  • Эмаль, алмазы, позолота...
  • Эта книга украдена...
  • Эта ночь непоправима...
  • Эта область в темноводье...
  • Это есть мадам Мария...
  • Это есть художник Альтман...
  • Это какая улица? Улица Мандельштама
  • Это какая улица?...
  • Это я. Это Рейн. Браток, помоги...
  • Я буду метаться по табору улицы темной...
  • Я в львиный ров и в крепость погружен...
  • Я в сердце века - путь неясен...
  • Я в хоровод теней, топтавших нежный луг...
  • Я вздрагиваю от холода...
  • Я видел озеро, стоявшее отвесно...
  • Я вижу каменное небо...
  • Я вскормлен молоком классической Паллады...
  • Я давно полюбил нищету...
  • Я должен жить, хотя я дважды умер...
  • Я живу на важных огородах...
  • Я знаю, что обман в видении немыслим...
  • Я избежал суровой пени...
  • Я к губам подношу эту зелень...
  • Я молю, как жалости и милости...
  • Я наравне с другими
  • Я не знаю, с каких пор...
  • Я не слыхал рассказов Оссиана
  • Я не увижу знаменитой «Федры»
  • Я не хочу средь юношей тепличных
  • Я ненавижу свет...
  • Я нынче в паутине световой...
  • Я около Кольцова...
  • Я по лесенке приставной
  • Я потеряла нежную камею...
  • Я пью за военные астры, за все, чем корили меня...
  • Я семафор со сломанной рукой...
  • Я скажу тебе с последней
  • Я скажу это начерно, шопотом...
  • Яйцо

10 января 1934

 

Меня преследуют две-три случайных фразы,

Весь день твержу: печаль моя жирна...

О Боже, как жирны и синеглазы

Стрекозы смерти, как лазурь черна.

 

Где первородство? где счастливая повадка?

Где плавкий ястребок на самом дне очей?

Где вежество? где горькая украдка?

Где ясный стан? где прямизна речей,

 

Запутанных, как честные зигзаги

У конькобежца в пламень голубой,--

Морозный пух в железной крутят тяге,

С голуботвердой чокаясь рекой.

 

Ему солей трехъярусных растворы,

И мудрецов германских голоса,

И русских первенцев блистательные споры

Представились в полвека, в полчаса.

 

И вдруг открылась музыка в засаде,

Уже не хищницей лиясь из-под смычков,

Не ради слуха или неги ради,

Лиясь для мышц и бьющихся висков,

 

Лиясь для ласковой, только что снятой маски,

Для пальцев гипсовых, не держащих пера,

Для укрупненных губ, для укрепленной ласки

Крупнозернистого покоя и добра.

 

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,

Кипела киноварь здоровья, кровь и пот --

Сон в оболочке сна, внутри которой снилось

На полшага продвинуться вперед.

 

А посреди толпы стоял гравировальщик,

Готовясь перенесть на истинную медь

То, что обугливший бумагу рисовальщик

Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.

 

Как будто я повис на собственных ресницах,

И созревающий и тянущийся весь,--

Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах

Единственное, что мы знаем днесь...

 

16 января 1934

 

1914-й

 

Собирались Эллины войною

На прелестный Саламин,--

Он, отторгнут вражеской рукою,

Виден был из гавани Афин.

 

А теперь друзья-островитяне

Снаряжают наши корабли.

Не любили раньше англичане

Европейской сладостной земли.

 

О Европа, новая Эллада,

Охраняй Акрополь и Пирей!

Нам подарков с острова не надо --

Целый лес незваных кораблей.

 

1914

 

 

Encyclica

 

К энциклике1 папы Бенедикта XV

 

Есть обитаемая духом

Свобода -- избранных удел.

Орлиным зреньем, дивным слухом

Священник римский уцелел.

 

И голубь не боится грома,

Которым церковь говорит;

В апостольском созвучьи: Roma!--

Он только сердце веселит.

 

Я повторяю это имя

Под вечным куполом небес,

Хоть говоривший мне о Риме

В священном сумраке исчез!

 

Сентябрь 1914

 

1 Энциклика (лат.) - папское послание ко всему миру.

 

Notre Dame

 

Где римский судия судил чужой народ --

Стоит базилика, и -- радостный и первый --

Как некогда Адам, распластывая нервы,

Играет мышцами крестовый легкий свод.

 

Но выдает себя снаружи тайный план,

Здесь позаботилась подпружных арок сила,

Чтоб масса грузная стены не сокрушила,

И свода дерзкого бездействует таран.

 

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,

Души готической рассудочная пропасть,

Египетская мощь и христианства робость,

С тростинкой рядом -- дуб, и всюду царь -- отвес.

 

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,

Я изучал твои чудовищные ребра,--

Тем чаще думал я: из тяжести недоброй

И я когда-нибудь прекрасное создам...

 

1912

 


Поэтическая викторина

Polacy!

 

Поляки! Я не вижу смысла

В безумном подвиге стрелков:

Иль ворон заклюет орлов?

Иль потечет обратно Висла?

 

Или снега не будут больше

Зимою покрывать ковыль?

Или о Габсбургов костыль

Пристало опираться Польше?

 

А ты, славянская комета,

В своем блужданьи вековом,

Рассыпалась чужим огнем,

Сообщница чужого света!

 

Октябрь, 1914

 

* Поляки! (польск.)

 

Silentium *

 

Она ещё не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

 

Спокойно дышат моря груди,

Но, как безумный, светел день,

И пены бледная сирень

В мутно-лазоревом сосуде.

 

Да обретут мои уста

Первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

 

Останься пеной, Афродита,

И слово в музыку вернись,

И сердце сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

_________________

* молчание (лат.)

 

1910

 

Tristia

 

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных.

Жуют волы, и длится ожиданье --

Последний час вигилий городских,

И чту обряд той петушиной ночи,

Когда, подняв дорожной скорби груз,

Глядели вдаль заплаканные очи

И женский плач мешался с пеньем муз.

 

Кто может знать при слове «расставанье»

Какая нам разлука предстоит,

Что нам сулит петушье восклицанье,

Когда огонь в акрополе горит,

И на заре какой-то новой жизни,

Когда в сенях лениво вол жует,

Зачем петух, глашатай новой жизни,

На городской стене крылами бьет?

 

И я люблю обыкновенье пряжи:

Снует челнок, веретено жужжит.

Смотри, навстречу, словно пух лебяжий,

Уже босая Делия летит!

О, нашей жизни скудная основа,

Куда как беден радости язык!

Все было встарь, все повторится снова,

И сладок нам лишь узнаванья миг.

 

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит.

Не нам гадать о греческом Эребе,

Для женщин воск, что для мужчины медь.

Нам только в битвах выпадает жребий,

А им дано гадая умереть.

 

1918

 

Ubi bene, ibi patria...

 

Ubi bene, ibi patria1,--

Но имея другом Вена

Лившица, скажу обратное:

Ubi patria, ibi bene2.

 

1 Где хорошо, там отечество (лат.)

2 Где отечество, там хорошо (лат)

 

1923

 

А мастер пушечного цеха...

 

А мастер пушечного цеха,

Кузнечных памятников швец,

Мне скажет -- ничего, отец,--

Уж мы сошьем тебе такое...

 

Декабрь 1936

 

 

А посреди толпы, задумчивый, брадатый...

 

А посреди толпы, задумчивый, брадатый,

Уже стоял гравер -- друг меднохвойных доск,

Трехъярой окисью облитых в лоск покатый,

Накатом истины сияющих сквозь воск.

 

Как будто я повис на собственных ресницах

В толпокрылатом воздухе картин

Тех мастеров, что насаждают в лицах

Порядок зрения и многолюдства чин.

 

Январь 1934

 

А. Ахматовой

 

Целует мне в гостиной руку

И бабушку на лестнице крутой

 

После 1917

 

А. В. Звенигородскому

 

Звенигородский князь в четырнадцатом веке

В один присест съел семьдесят блинов,

А бедный князь Андрей и ныне нездоров...

Нам не уйти от пращуров опеки.

 

1932

 

А. Радловой

 

Архистратиг вошел в иконостас...

В ночной тиши запахло валерьяном.

Архистратиг мне задает вопросы,

К чему тебе ....... косы

И плеч твоих сияющий атлас...

 

1924

 

Аббат

 

О, спутник вечного романа,

Аббат Флобера и Золя --

От зноя рыжая сутана

И шляпы круглые поля.

Он все еще проходит мимо,

В тумане полдня, вдоль межи,

Влача остаток власти Рима

Среди колосьев спелой ржи.

 

Храня молчанье и приличье,

Он с нами должен пить и есть

И прятать в светское обличье

Сияющей тонзуры честь.

Он Цицерона на перине

Читает, отходя ко сну:

Так птицы на своей латыни

Молились Богу в старину.

 

Я поклонился, он ответил

Кивком учтивым головы,

И, говоря со мной, заметил:

-- Католиком умрете вы!--

Потом вздохнул: -- Как нынче жарко!--

И, разговором утомлен,

Направился к каштанам парка,

В тот замок, где обедал он.

 

1915

 

Автоматичен, вежлив и суров...

 

Автоматичен, вежлив и суров,

На рубеже двух славных поколений,

Забыл о бесхарактерном Верлэне

И Теофиля принял в сонм богов...

И твой картонный профиль, Гумилев,

Как вырезанный для китайской тени.

..................................

 

1915

 

Автомобилище

 

- Мне, автомобилищу, чего бы не забыть еще?

Вычистили, вымыли, бензином напоили.

Хочется мешки возить. Хочется пыхтеть еще.

Шины мои толстые - я слон автомобилий.

 

Что-то мне не терпится -

Накопилась силища,

Накопилась силища -

Я автомобилище.

 

Ну-ка покатаю я охапку пионеров!

 

1926

 

 

Автопортрет

 

В поднятьи головы крылатый

Намек -- но мешковат сюртук;

В закрытьи глаз, в покое рук --

Тайник движенья непочатый.

 

Так вот кому летать и петь

И слова пламенная ковкость,--

Чтоб прирожденную неловкость

Врожденным ритмом одолеть!

 

1914

 

Адмиралтейство

 

В столице северной томится пыльный тополь,

Запутался в листве прозрачный циферблат,

И в темной зелени фрегат или акрополь

Сияет издали -- воде и небу брат.

 

Ладья воздушная и мачта-недотрога,

Служа линейкою преемникам Петра,

Он учит: красота -- не прихоть полубога,

А хищный глазомер простого столяра.

 

Нам четырех стихий приязненно господство,

Но создал пятую свободный человек:

Не отрицает ли пространства превосходство

Сей целомудренно построенный ковчег?

 

Сердито лепятся капризные Медузы,

Как плуги брошены, ржавеют якоря --

И вот разорваны трех измерений узы

И открываются всемирные моря.

 

Май 1913

 

Айя-София

 

Айя-София - здесь остановиться

Судил Господь народам и царям!

Ведь купол твой, по слову очевидца,

Как на цепи, подвешен к небесам.

 

И всем векам - пример Юстиниана,

Когда похитить для чужих богов

Позволила Эфесская Диана

Сто семь зеленых мраморных столбов.

 

Но что же думал твой строитель щедрый,

Когда, душой и помыслом высок,

Расположил апсиды и экседры,

Им указав на запад и восток?

 

Прекрасен храм, купающийся в мире,

И сорок окон - света торжество;

На парусах, под куполом, четыре

Архангела прекраснее всего.

 

И мудрое сферическое зданье

Народы и века переживет,

И серафимов гулкое рыданье

Не покоробит темных позолот.

 

1912

 

Актер и рабочий

 

Здесь, на твердой площадке яхт-клуба,

Где высокая мачта и спасательный круг,

У южного моря, под сенью юга

Деревянный пахучий строился сруб!

 

Это игра воздвигает здесь стены!

Разве работать -- не значит играть?

По свежим доскам широкой сцены

Какая радость впервые шагать!

 

Актер -- корабельщик на палубе мира!

И дом актера стоит на волнах!

Никогда, никогда не боялась лира

Тяжелого молота в братских руках!

 

Что сказал художник, сказал и работник:

-- Воистину, правда у нас одна!

Единым духом жив и плотник,

И поэт, вкусивший святого вина!

 

А вам спасибо! И дни, и ночи

Мы строим вместе -- и наш дом готов!

Под маской суровости скрывает рабочий

Высокую нежность грядущих веков!

 

Веселые стружки пахнут морем,

Корабль оснащен -- в добрый путь!

Плывите же вместе к грядущим зорям,

Актер и рабочий, вам нельзя отдохнуть!

 

Лето 1920

 

Актеру, игравшему испанца

 

Испанец собирается порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Но все же он не опускает носу

Пред теткой бездыханной, дорогой.

Он выкурит в Севилье пахитосу

И быстро возвращается домой.

Любовника с испанкой молодой

Он застает и хвать ее за косу!

Он говорит: не ездил я порой

На похороны тетки в Сарагосу,

Я тетки не имею никакой.

Я выкурил в Севилье пахитосу.

И вот я здесь, клянусь в том бородой,

Билибердосою и Бомбардосой!

 

1917

 

Американ-бар

 

Еще девиц не видно в баре,

Лакей невежлив и угрюм;

И в крепкой чудится сигаре

Американца едкий ум.

 

Сияет стойка красным лаком,

И дразнит сода-виски форт:

Кто незнаком с буфетным знаком

И в ярлыках не слишком тверд?

 

Бананов груда золотая

На всякий случай подана,

И продавщица восковая

Невозмутима, как луна.

 

Сначала нам слегка взгрустнется,

Мы спросим кофе с кюрассо.

В пол-оборота обернется

Фортуны нашей колесо!

 

Потом, беседуя негромко,

Я на вращающийся стул

Влезаю в шляпе и, соломкой

Мешая лед, внимаю гул...

 

Хозяйский глаз желтей червонца

Мечтателей не оскорбит...

Мы недовольны светом солнца,

Теченьем меренных орбит!

 

 

Не позднее июня 1913

 

Американка

 

Американка в двадцать лет

Должна добраться до Египта,

Забыв «Титаника» совет,

Что спит на дне мрачнее крипта.

 

В Америке гудки поют,

И красных небоскребов трубы

Холодным тучам отдают

Свои прокопченные губы.

 

И в Лувре океана дочь

Стоит прекрасная, как тополь;

Чтоб мрамор сахарный толочь,

Влезает белкой на Акрополь.

 

Не понимая ничего,

Читает «Фауста» в вагоне

И сожалеет, отчего

Людовик больше не на трoне.

 

1913

 

 

Антология античной глупости

 

1

 

Ветер с высоких дерев срывает желтые листья.

Лесбия, посмотри: фиговых сколько листов!

 

2

 

Катится по небу Феб в своей золотой колеснице --

Завтра тем же путем он возвратится назад.

 

3

 

-- Лесбия, где ты была? -- Я лежала в объятьях Морфея.

-- Женщина, ты солгала: в них я покоился сам!

 

4

 

Буйных гостей голоса покрывают шумящие краны:

Ванну, хозяин, прими -- но принимай и гостей!

 

5

 

«Милая!» -- тысячу раз твердит нескромный любовник.

В тысячу первый он -- «милая» скажет опять!

 

1912

 

Антология житейской глупости

 

Мандельштам Иосиф автор этих разных эпиграмм,--

Никакой другой Иосиф не есть Осип Мандельштам.

 

___

 

Эта Анна есть Иванна -- Дом-Искусства человек,

Несмотря что в Дом-Искусства можно ванну принимать.

 

___

 

Это Гарик Ходасевич, по фамильи Гренцион,

Несмотря что Альциона есть элегия Шенье...

 

___

 

Это есть Лукницкий Павел, Николаич человек,

Если это не Лукницкий, это, значит, Милюков.

 

___

 

Алексей Максимыч Пешков -- очень горький человек,

Несмотря на то, что Пешков -- не есть горький человек.

 

1925

 

Ариост

 

Во всей Италии приятнейший, умнейший,

Любезный Ариост немножечко охрип.

Он наслаждается перечисленьем рыб

И перчит все моря нелепицею злейшей.

 

И, словно музыкант на десяти цимбалах,

Не уставая рвать повествованья нить,

Ведет туда-сюда, не зная сам, как быть,

Запутанный рассказ о рыцарских скандалах.

 

На языке цикад пленительная смесь

Из грусти пушкинской и средиземной спеси --

Он запирается, с Орландом куролеся,

И содрогается, преображаясь весь.

 

И морю говорит: шуми без всяких дум,

И деве на скале: лежи без покрывала...

Рассказывай еще -- тебя нам слишком мало,

Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум.

 

О город ящериц, в котором нет души,--

Когда бы чаще ты таких мужей рожала,

Феррара черствая! Который раз сначала,

Покуда в жилах кровь, рассказывай, спеши!

 

В Европе холодно. В Италии темно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея,

А он вельможится все лучше, все хитрее

И улыбается в крылатое окно --

 

Ягненку на горе, монаху на осляти,

Солдатам герцога, юродивым слегка

От винопития, чумы и чеснока,

И в сетке синих мух уснувшему дитяти.

 

А я люблю его неистовый досуг --

Язык бессмысленный, язык солено-сладкий

И звуков стакнутых прелестные двойчатки...

Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

 

Любезный Ариост, быть может, век пройдет --

В одно широкое и братское лазорье

Сольем твою лазурь и наше черноморье.

...И мы бывали там. И мы там пили мед...

 

4 - 6 мая 1933

 

Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло...

 

Ах, ничего я не вижу, и бедное ухо оглохло,

Всех-то цветов мне осталось лишь сурик да хриплая охра.

 

И почему-то мне начало утро армянское сниться;

Думал -- возьму посмотрю, как живет в Эривани синица,

 

Как нагибается булочник, с хлебом играющий в жмурки,

Из очага вынимает лавашные влажные шкурки...

 

Ах, Эривань, Эривань! Иль птица тебя рисовала,

Или раскрашивал лев, как дитя, из цветного пенала?

 

Ах, Эривань, Эривань! Не город -- орешек каленый,

Улиц твоих большеротых кривые люблю вавилоны.

 

Я бестолковую жизнь, как мулла свой коран, замусолил,

Время свое заморозил и крови горячей не пролил.

 

Ах, Эривань, Эривань, ничего мне больше не надо.

Я не хочу твоего замороженного винограда!

 

1919

 

Барон Эмиль хватает нож...

 

Барон Эмиль хватает нож.

Барон Эмиль бежит к портрету...

Барон Эмиль, куда идешь?

Барон Эмиль, портрета нету!

 

1916

 

Батюшков

 

Словно гуляка с волшебною тростью,

Батюшков нежный со мною живёт.

Он тополями шагает в замостье,

Нюхает розу и Зафну поёт.

 

Ни на минуту не веря в разлуку,

Кажется, я поклонился ему:

В светлой перчатке холодную руку

Я с лихорадочной завистью жму.

 

Он усмехнулся. Я молвил: спасибо.

И не нашёл от смущения слов:

– Ни у кого – этих звуков изгибы...

– И никогда – этот говор валов...

 

Наше мученье и наше богатство,

Косноязычный, с собой он принёс –

Шум стихотворства и колокол братства

И гармонический проливень слёз.

 

И отвечал мне оплакавший Тасса:

– Я к величаньям ещё не привык;

Только стихов виноградное мясо

Мне освежило случайно язык...

 

Что ж! Поднимай удивлённые брови

Ты, горожанин и друг горожан,

Вечные сны, как образчики крови,

Переливай из стакана в стакан...

 

18 июня 1932

 

Бах

 

Здесь прихожане -- дети праха

И доски вместо образов,

Где мелом -- Себастьяна Баха

Лишь цифры значатся псалмов.

 

Разноголосица какая

В трактирах буйных и церквах,

А ты ликуешь, как Исайя,

О, рассудительнейший Бах!

 

Высокий спорщик, неужели,

Играя внукам свой хорал,

Опору духа в самом деле

Ты в доказательстве искал?

 

Что звук? Шестнадцатые доли,

Органа многосложный крик --

Лишь воркотня твоя, не боле,

О, несговорчивый старик!

 

И лютеранский проповедник

На черной кафедре своей

С твоими, гневный собеседник,

Мешает звук своих речей.

 

1913

 

 

Бежит волна - волной, волне хребет ломая...

 

Бежит волна - волной, волне хребет ломая,

Кидаясь на луну в невольничьей тоске,

И янычарская пучина молодая,

Неусыпленная столица волновая,

Кривеет, мечется и роет ров в песке.

 

А через воздух сумрачно-хлопчатый

Неначатой стены мерещатся зубцы,

А с пенных лестниц падают солдаты

Султанов мнительных -- разбрызганы, разъяты --

И яд разносят хладные скопцы.

 

27 июня 1935

 

* * *

 

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочёл до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

 

Как журавлиный клин в чужие рубежи –

На головах царей божественная пена –

Куда плывёте вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

 

И море, и Гомер – всё движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,

И море чёрное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

 

1915

 

Бесшумное веретено

 

Бесшумное веретено

Отпущено моей рукою.

И - мною ли оживлено -

Переливается оно

Безостановочной волною -

Веретено.

 

Все одинаково темно;

Все в мире переплетено

Моею собственной рукою;

И, непрерывно и одно,

Обуреваемое мною

Остановить мне не дано -

Веретено.

 

Не позднее 22 октября 1909

 

Блок

 

Блок

Король

И маг порока;

Рок

И боль

Венчают Блока.

 

10 декабря 1911

 

Большевикам мил элеватор...

 

Большевикам мил элеватор,

Французам мил стиль элевэ,

А я хотел бы быть диктатор,

Чтоб скромность воспитать во Льве.

 

1933

 

Буквы

 

- Я писать умею: отчего же

Говорят, что буквы непохожи,

Что не буквы у меня - кривули?

С длинными хвостами загогули?

 

Будто «А» мое как головастик,

Что у «Б» какой-то лишний хлястик:

Трудно с вами, буквы-негритята,

Длинноногие мои утята!

 

1924

 

Были очи острее точимой косы ...

 

Были очи острее точимой косы -

По зегзице в зенице и по капле росы,-

 

И едва научились они во весь рост

Различать одинокое множество звезд.

 

9 февраля 1937

 

 

В альбом спекулянтке Розе

 

Если грустишь, что тебе задолжал я

одиннадцать тысяч,

Помни, что двадцать одну мог я тебе

задолжать.

 

Зима 1920

 

В безветрии моих садов...

 

В безветрии моих садов

Искуственная никнет роза;

Над ней не тяготит угроза

Неизрекаемых часов.

 

В юдоли дольней бытия

Она участвует невольно;

Над нею небо безглагольно

И ясно,-- и вокруг нея

 

Немногое, на чем печать

Моих пугливых вдохновений

И трепетных прикосновений,

Привыкших только отмечать.

 

Октябрь, 1909

 

В белом раю лежит богатырь...

 

В белом раю лежит богатырь:

Пахарь войны, пожилой мужик.

В серых глазах мировая ширь:

Великорусский державный лик,

 

Только святые умеют так

В благоуханном гробу лежать:

Выпростав руки, блаженства в знак,

Славу свою и покой вкушать.

 

Разве Россия не белый рай

И не веселые наши сны?

Радуйся, ратник, не умирай:

Внуки и правнуки спасены!

 

Декабрь 1914

 

В Европе холодно. В Италии темно...

 

В Европе холодно. В Италии темно.

Власть отвратительна, как руки брадобрея.

О, если б распахнуть, да как нельзя скорее,

На Адриатику широкое окно.

 

Над розой мускусной жужжание пчелы,

В степи полуденной - кузнечик мускулистый.

Крылатой лошади подковы тяжелы,

Часы песочные желты и золотисты.

 

На языке цикад пленительная смесь

Из грусти пушкинской и средиземной спеси,

Как плющ назойливый, цепляющийся весь,

Он мужественно врет, с Орландом куролеся.

 

Часы песочные желты и золотисты,

В степи полуденной кузнечик мускулистый -

И прямо на луну влетает враль плечистый...

 

Любезный Ариост, посольская лиса,

Цветущий папоротник, парусник, столетник,

Ты слушал на луне овсянок голоса,

А при дворе у рыб - ученый был советник.

 

О, город ящериц, в котором нет души,-

От ведьмы и судьи таких сынов рожала

Феррара черствая и на цепи держала,

И солнце рыжего ума взошло в глуши.

 

Мы удивляемся лавчонке мясника,

Под сеткой синих мух уснувшему дитяти,

Ягненку на дворе, монаху на осляти,

Солдатам герцога, юродивым слегка

От винопития, чумы и чеснока,-

И свежей, как заря, удивлены утрате..

 

Май 1933

 

В игольчатых чумных бокалах...

 

В игольчатых чумных бокалах

Мы пьем наважденье причин,

Касаемся крючьями малых,

Как легкая смерть, величин.

И там, где сцепились бирюльки,

Ребенок молчанье хранит,

Большая вселенная в люльке

У маленькой вечности спит.

 

Ноябрь 1933

 

В изголовьи Черное Распятье...

 

В изголовьи Черное Распятье,

В сердце жар, и в мыслях пустота,--

И ложится тонкое проклятье --

Пыльный след на дерево Креста.

 

Ах, зачем на стеклах дым морозный

Так похож на мозаичный сон!

Ах, зачем молчанья голос грозный

Безнадежной негой растворен!

 

И слова евангельской латыни

Прозвучали, как морской прибой;

И волной нахлынувшей святыни

Поднят был корабль безумный мой:

 

Нет, не парус, распятый и серый,

В неизвестный край меня влечет --

Страшен мне «подводный камень веры»

Роковой ее круговорот!

 

Ноябрь 1910, Петербург

 

В лазури месяц новый...

 

В лазури месяц новый

Ясен и высок.

Радуют подковы

Звонкий грунт дорог.

 

Глубоко вздохнул я --

В небе голубом

Словно зачерпнул я

Серебряным ковшом!

 

Счастия тяжелый

Я надел венец.

В кузнице веселой

Работает кузнец.

 

Радость бессвязна,

Бездна не страшна.

Однообразно-

Звучно царство сна!

 

12 ноября 1911

 

 

В лицо морозу я гляжу один...

 

В лицо морозу я гляжу один:

Он - никуда, я - ниоткуда,

И все утюжится, плоится без морщин

Равнины дышащее чудо.

 

А солнце щурится в крахмальной нищете -

Его прищур спокоен и утешен...

Десятизначные леса - почти что те...

И снег хрустит в глазах, как чистый хлеб, безгрешен.

 

16 января 1937

 

В морозном воздухе растаял легкий дым...

 

В морозном воздухе растаял легкий дым,

И я, печальною свободою томим,

Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне,

Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне

По снежной улице, в вечерний этот час

Собачий слышен лай и запад не погас

И попадаются прохожие навстречу...

Не говори со мной! Что я тебе отвечу?

 

1909

 

В непринужденности творящего обмена...

 

В непринужденности творящего обмена

Суровость Тютчева -- с ребячеством Верлэна --

Скажите -- кто бы мог искусно сочетать,

Соединению придав свою печать?

А русскому стиху так свойственно величье,

Где вешний поцелуй и щебетанье птичье!

 

1908

 

В огромном омуте прозрачно и темно...

 

В огромном омуте прозрачно и темно,

И томное окно белеет.

А сердце -- отчего так медленно оно

И так упорно тяжелеет?

 

То всею тяжестью оно идет ко дну,

Соскучившись по милом иле,

То, как соломинка, минуя глубину,

Наверх всплывает без усилий.

 

С притворной нежностью у изголовья стой

И сам себя всю жизнь баюкай;

Как небылицею, своей томись тоской

И ласков будь с надменной скукой.

 

1910

 

В оцинкованном влажном Батуме...

 

В оцинкованном влажном Батуме,

По холерным базарам Ростова

И в фисташковом хитром Тифлисе

Над Курою в ущелье балконном

Шили платья у тихой портнихи...

 

Апрель 1934

 

* * *

 

О. Арбениной

 

В Петербурге мы сойдёмся снова,

Словно солнце мы похоронили в нём,

И блаженное, бессмысленное слово

В первый раз произнесём.

В чёрном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты,

Всё поют блаженных жён родные очи,

Всё цветут бессмертные цветы.

 

Дикой кошкой горбится столица,

На мосту патруль стоит,

Только злой мотор во мгле промчится

И кукушкой прокричит.

Мне не надо пропуска ночного,

Часовых я не боюсь:

За блаженное, бессмысленное слово

Я в ночи советской помолюсь.

 

Слышу лёгкий театральный шорох

И девическое «ах» –

И бессмертных роз огромный ворох

У Киприды на руках.

У костра мы греемся от скуки,

Может быть, века пройдут,

И блаженных жён родные руки

Лёгкий пепел соберут.

 

Где-то грядки красные партера,

Пышно взбиты шифоньерки лож,

Заводная кукла офицера –

Не для чёрных душ и низменных святош...

Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи

В чёрном бархате всемирной пустоты.

Всё поют блаженных жён крутые плечи,

А ночного солнца не заметишь ты.

 

1920

 

* * *

 

В Петрополе прозрачном мы умрем,

Где властвует над нами Прозерпина.

Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,

И каждый час нам смертная година.

 

Богиня моря, грозная Афина,

Сними могучий каменный шелом.

В Петрополе прозрачном мы умрем, –

Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.

 

1916

 

 

В пол-оборота, о печаль...

 

В пол-оборота, о печаль,

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

 

Зловещий голос - горький хмель -

Души расковывает недра:

Так - негодующая Федра -

Стояла некогда Рашель.

 

9 января 1914

 

В половине второго...

 

В половине второго,

Честное слово,

Тяжело пииту

По алфавиту

Идти к ответу --

Но выхода нету...

 

Весна 1913

 

В просторах сумеречной залы...

 

В просторах сумеречной залы

Почтительная тишина.

Как в ожидании вина,

Пустые зыблются кристаллы;

 

Окровавленными в лучах

Вытягивая безнадежно

Уста, открывшиеся нежно

На целомудренных стеблях:

 

Смотрите: мы упоены

Вином, которого не влили.

Что может быть слабее лилий

И сладостнее тишины?

 

Не позднее 13 августа 1909

 

В разноголосице девического хора...

 

В разноголосице девического хора

Все церкви нежные поют на голос свой,

И в дугах каменных Успенского собора

Мне брови чудятся, высокие, дугой.

 

И с укрепленного архангелами вала

Я город озирал на чудной высоте.

В стенах Акрополя печаль меня снедала

По русском имени и русской красоте.

 

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,

Где голуби в горячей синеве,

Что православные крюки поет черница:

Успенье нежное -- Флоренция в Москве.

 

И пятиглавые московские соборы

С их итальянскою и русскою душой

Напоминают мне явление Авроры,

Но с русским именем и в шубке меховой.

 

Февраль 1916

 

В самом себе, как змей, таясь...

 

В самом себе, как змей, таясь,

Вокруг себя, как плющ, виясь,--

Я подымаюсь над собою:

 

Себя хочу, к себе лечу,

Крылами темными плещу,

Расширенными над водою;

 

И, как испуганный орел,

Вернувшись, больше не нашел

Гнезда, сорвавшегося в бездну,--

 

Омоюсь молнии огнем

И, заклиная тяжкий гром,

В холодном облаке исчезну!

 

Август 1910, Берлин

 

В смиренномудрых высотах...

 

В смиренномудрых высотах

Зажглись осенние Плеяды.

И нету никакой отрады,

И нету горечи в мирах,

 

Во всем однообразный смысл

И совершается свобода:

Не воплощает ли природа

Гармонию высоких числ?

 

Но выпал снег -- и нагота

Деревьев траурною стала;

Напрасно вечером зияла

Небес златая пустота;

 

И белый, черный, золотой --

Печальнейшее из созвучий --

Отозвалося неминучей

И окончательной зимой.

 

Не позднее 12 ноября 1909

 

В спокойных пригородах снег...

 

В спокойных пригородах снег

Сгребают дворники лопатами;

Я с мужиками бородатыми

Иду, прохожий человек.

 

Мелькают женщины в платках,

И тявкают дворняжки шалые,

И самоваров розы алые

Горят в трактирах и домах.

 

1913

 

 

В таверне воровская шайка...

 

В таверне воровская шайка

Всю ночь играла в домино.

Пришла с яичницей хозяйка,

Монахи выпили вино.

 

На башне спорили химеры:

Которая из них урод?

А утром проповедник серый

В палатки призывал народ.

 

На рынке возятся собаки,

Менялы щелкает замок.

У вечности ворует всякий,

А вечность -- как морской песок:

 

Он осыпается с телеги --

Не хватит на мешки рогож,--

И, недовольный, о ночлеге

Монах рассказывает ложь!

 

1913

 

* * *

 

В тот вечер не гудел стрельчатый лес органа,

Нам пели Шуберта — родная колыбель.

Шумела мельница, и в песнях урагана

Смеялся музыки голубоглазый хмель.

 

Старинной песни мир — коричневый, зеленый,

Но только вечно молодой,

Где соловьиных лип рокочущие кроны

С безумной яростью качает царь лесной.

 

И сила страшная ночного возвращенья —

Та песня дикая, как черное вино:

Это двойник, пустое привиденье,

Бессмысленно глядит в холодное окно!

 

1917

 

В холодных переливах лир...

 

В холодных переливах лир

Какая замирает осень!

Как сладостен и как несносен

Ее золотострунный клир!

 

Она поет в церковных хорах

И в монастырских вечерах

И, рассыпая в урны прах,

Печатает вино в амфорах.

 

Как успокоенный сосуд

С уже отстоенным раствором,

Духовное - доступно взорам,

И очертания живут.

 

Колосья - так недавно сжаты,

Рядами ровными лежат;

И пальцы тонкие дрожат,

К таким же, как они, прижаты.

 

Не позднее 22 октября 1909

 

В хрустальном омуте какая крутизна!...

 

В хрустальном омуте какая крутизна!

За нас сиенские предстательствуют горы,

И сумасшедших скал колючие соборы

Повисли в воздухе, где шерсть и тишина.

 

С висячей лестницы пророков и царей

Спускается орган, Святого Духа крепость,

Овчарок бодрый лай и добрая свирепость,

Овчины пастухов и посохи судей.

 

Вот неподвижная земля, и вместе с ней

Я христианства пью холодный горный воздух,

Крутое «Верую» и псалмопевца роздых,

Ключи и рубища апостольских церквей.

 

Какая линия могла бы передать

Хрусталь высоких нот в эфире укрепленном,

И с христианских гор в пространстве изумленном,

Как Палестрины песнь, нисходит благодать.

 

Осень 1919

 

В. Пясту

 

Слышу на улице шум быстро идущего Пяста.

Вижу: торчит из пальто семьдесят пятый отрыв.

Чую смущенной душой запах голландского сыра

И вожделею отнять около ста папирос.

 

Весна 1934

 

Валкирии

 

Летают Валкирии, поют смычки -

Громоздкая опера к концу идет.

С тяжелыми шубами гайдуки

На мраморных лестницах ждут господ.

 

Уж занавес наглухо упасть готов,

Еще рукоплещет в райке глупец,

Извозчики пляшут вокруг костров...

«Карету такого-то!» - Разъезд. Конец.

 

1914

 

Век

 

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

Захребетник лишь трепещет

На пороге новых дней.

 

Тварь, покуда жизнь хватает,

Донести хребет должна,

И невидимым играет

Позвоночником волна.

Словно нежный хрящ ребенка

Век младенческой земли --

Снова в жертву, как ягненка,

Темя жизни принесли.

 

Чтобы вырвать век из плена,

Чтобы новый мир начать,

Узловатых дней колена

Нужно флейтою связать.

Это век волну колышет

Человеческой тоской,

И в траве гадюка дышит

Мерой века золотой.

 

И еще набухнут почки,

Брызнет зелени побег,

Но разбит твой позвоночник,

Мой прекрасный жалкий век!

И с бессмысленной улыбкой

Вспять глядишь, жесток и слаб,

Словно зверь, когда-то гибкий,

На следы своих же лап.

 

Кровь-строительница хлещет

Горлом из земных вещей,

И горячей рыбой мещет

В берег теплый хрящ морей.

И с высокой сетки птичьей,

От лазурных влажных глыб

Льется, льется безразличье

На смертельный твой ушиб.

 

1922

 

 

Веницейская жизнь

 

Веницейской жизни, мрачной и бесплодной,

Для меня значение светло.

Вот она глядит с улыбкою холодной

В голубое дряхлое стекло.

 

Тонкий воздух кожи, синие прожилки,

Белый снег, зеленая парча.

Всех кладут на кипарисные носилки,

Сонных, теплых вынимают из плаща.

 

И горят, горят в корзинах свечи,

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

 

Ибо нет спасенья от любви и страха,

Тяжелее платины Сатурново кольцо,

Черным бархатом завешенная плаха

И прекрасное лицо.

 

Тяжелы твои, Венеция, уборы,

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твой граненый. В спальне тают горы

Голубого дряхлого стекла.

 

Только в пальцах -- роза или склянка,

Адриатика зеленая, прости!

Что же ты молчишь, скажи, венецианка,

Как от этой смерти праздничной уйти?

 

Черный Веспер в зеркале мерцает,

Все проходит, истина темна.

Человек родится, жемчуг умирает,

И Сусанна старцев ждать должна.

 

1920

 

Вермель в Канте был подкован...

 

Вермель в Канте был подкован,

То есть был он, так сказать,

Безусловно окантован,

То есть Канта знал на ять.

В сюртуке, при черном банте,

Философ был - прямо во!

Вермель съел собаку в Канте,

Кант, собака, съел его.

 

1927

 

* * *

 

Н. Хазиной

 

Вернись в смесительное лоно,

Откуда, Лия, ты пришла,

За то, что солнцу Илиона

Ты жёлтый сумрак предпочла.

 

Иди, никто тебя не тронет,

На грудь отца в глухую ночь

Пускай главу свою уронит

Кровосмесительница-дочь.

 

Но роковая перемена

В тебе исполниться должна.

Ты будешь Лия – не Елена, –

Не потому наречена,

 

Что царской крови тяжелее

Струиться в жилах, чем другой –

Нет, ты полюбишь иудея,

Исчезнешь в нём – и Бог с тобой.

 

1920

 

Веселая скороговорка

 

Веселая скороговорка;

О, будни - пляска дикарей!

Я с невысокого пригорка

Опять присматриваюсь к ней.

 

Бывают искренние вкусы,

И предприимчивый моряк

С собой захватывает бусы,

Цветные стекла и табак.

 

Люблю обмен. Мелькают перья.

Наивных восклицаний дождь.

Лоснящийся от лицемерья,

Косится на бочонок вождь.

 

Скорей подбросить кольца, трубки -

За мех, и золото, и яд;

И с чистой совестью, на шлюпке,

Вернуться на родной фрегат!

 

Июнь 1913

 

Ветер нам утешенье принес...

 

Ветер нам утешенье принес,

И в лазури почуяли мы

Ассирийские крылья стрекоз,

Переборы коленчатой тьмы.

 

И военной грозой потемнел

Нижний слой помраченных небес,

Шестируких летающих тел

Слюдяной перепончатый лес.

 

Есть в лазури слепой уголок,

И в блаженные полдни всегда,

Как сгустившейся ночи намек,

Роковая трепещет звезда.

 

И, с трудом пробиваясь вперед,

В чешуе искалеченных крыл

Под высокую руку берет

Побежденную твердь Азраил.

 

1922

 

Вехи дальние обоза...

 

Вехи дальние обоза

Сквозь стекло особняка.

От тепла и от мороза

Близкой кажется река.

И какой там лес -- еловый?

Не еловый, а лиловый,

И какая там береза,

Не скажу наверняка --

Лишь чернил воздушных проза

Неразборчива, легка.

 

26 декабря 1936

 

Вечер нежный. Сумрак важный...

 

Вечер нежный. Сумрак важный.

Гул за гулом. Вал за валом.

И в лицо нам ветер влажный

Бьет соленым покрывалом.

 

Все погасло. Все смешалось.

Волны берегом хмелели.

В нас вошла слепая радость --

И сердца отяжелели.

 

Оглушил нас хаос темный,

Одурманил воздух пьяный,

Убаюкал хор огромный:

Флейты, лютни и тимпаны...

 

Не позднее 5 августа 1910

 

 

Влез бесенок в мокрой шерстке...

 

Влез бесенок в мокрой шерстке --

Ну, куда ему, куды? --

В подкопытные наперстки,

В торопливые следы;

По копейкам воздух версткий

Обирает с слободы.

 

Брызжет в зеркальцах дорога --

Утомленные следы

Постоят еще немного

Без покрова, без слюды...

Колесо брюзжит отлого --

Улеглось -- и полбеды!

 

Скучно мне: мое прямое

Дело тараторит вкось --

По нему прошлось другое,

Надсмеялось, сбило ось.

 

12 -- 18 января 1937

 

Внутри горы бездействует кумир...

 

Внутри горы бездействует кумир

В покоях бережных, безбрежных и счастливых,

А с шеи каплет ожерелий жир,

Оберегая сна приливы и отливы.

 

Когда он мальчик был и с ним играл павлин,

Его индийской радугой кормили,

Давали молока из розоватых глин

И не жалели кошенили.

 

Кость усыпленная завязана узлом,

Очеловечены колени, руки, плечи,

Он улыбается своим тишайшим ртом,

Он мыслит костию и чувствует челом

И вспомнить силится свой облик человечий.

 

10 -- 26 декабря 1936

 

* * *

 

Воздух пасмурный влажен и гулок;

Хорошо и не страшно в лесу.

Лёгкий крест одиноких прогулок

Я покорно опять понесу.

 

И опять к равнодушной отчизне

Дикой уткой взовьётся упрёк, –

Я участвую в сумрачной жизни,

Где один к одному одинок!

 

Выстрел грянул. Над озером сонным

Крылья уток теперь тяжелы.

И двойным бытием отражённым

Одурманены сосен стволы.

 

Небо тусклое с отсветом странным –

Мировая туманная боль –

О, позволь мне быть также туманным

И тебя не любить мне позволь.

 

1911

 

Возможна ли женщине мертвой хвала?...

 

Возможна ли женщине мертвой хвала?

Она в отчужденьи и в силе,

Ее чужелюбая власть привела

К насильственной жаркой могиле.

 

И твердые ласточки круглых бровей

Из гроба ко мне прилетели

Сказать, что они отлежались в своей

Холодной стокгольмской постели.

 

И прадеда скрипкой гордился твой род,

От шейки ее хорошея,

И ты раскрывала свой аленький рот,

Смеясь, итальянясь, русея...

 

Я тяжкую память твою берегу -

Дичок, медвежонок, Миньона,-

Но мельниц колеса зимуют в снегу,

И стынет рожок почтальона.

 

14 декабря 1936

 

* * *

 

О. Арбениной

 

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного мёда,

Как нам велели пчёлы Персефоны.

 

Не отвязать неприкрёпленной лодки,

Не услыхать в меха обутой тени,

Не превозмочь в дремучей жизни страха.

 

Нам остаются только поцелуи,

Мохнатые, как маленькие пчёлы,

Что умирают, вылетев из улья.

 

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,

Их родина – дремучий лес Тайгета,

Их пища – время, медуница, мята.

 

Возьми ж на радость дикий мой подарок –

Невзрачное сухое ожерелье

Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце.

 

Ноябрь 1920

 

* * *

 

Вооружённый зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную,

Я чую всё, с чем свидеться пришлось,

И вспоминаю наизусть и всуе.

 

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым:

Я только в жизнь впиваюсь и люблю

Завидовать могучим, хитрым осам.

 

О, если б и меня когда-нибудь могло

Заставить – сон и смерть минуя –

Стрекало воздуха и летнее тепло

Услышать ось земную, ось земную...

 

Февраль 1937

 

Восьмистишия

 

* * *

 

Люблю появление ткани,

Когда после двух или трёх,

А то четырёх задыханий

Придёт выпрямительный вздох –

 

И дугами парусных гонок

Зелёные формы чертя,

Играет пространство спросонок –

Не знавшее люльки дитя.

 

* * *

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гёте, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шёпот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты.

 

* * *

 

Скажи мне, чертёжник пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

– Меня не касается трепет

Его иудейских забот –

Он опыт из лепета лепит

И лепет из опыта пьёт...

 

Ноябрь 1933 – январь 1934

 

 

Вот дароносица, как солнце золотое...

 

Вот дароносица, как солнце золотое,

Повисла в воздухе -- великолепный миг.

Здесь должен прозвучать лишь греческий язык:

Взят в руки целый мир, как яблоко простое.

 

Богослужения торжественный зенит,

Свет в круглой храмине под куполом в июле,

Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули

О луговине той, где время не бежит.

 

И Евхаристия, как вечный полдень, длится --

Все причащаются, играют и поют,

И на виду у всех божественный сосуд

Неисчерпаемым веселием струится.

 

1915

 

Все в трамвае

 

Красноглазой сонной стаей

Едут вечером трамваи,

 

С ними мальчик едет тот,

Что запомнил твердо счет;

И портниха: с ней иголка,

У нее в руках кошелка;

 

Мальчик с баночкой чернил --

Перья новые купил;

 

Едет чистильщик с скамейкой,

Полотер с мастикой клейкой;

 

Едет муха налегке,

Выкупавшись в молоке;

 

С ними едут и другие,

Незнакомые, чужие.

 

Лишь настройщик опоздал:

На рояле1 он играл.

 

1930

 

Все чуждо нам в столице непотребной...

 

Все чуждо нам в столице непотребной:

Ее сухая черствая земля,

И буйный торг на Сухаревке хлебной,

И страшный вид разбойного Кремля.

 

Она, дремучая, всем миром правит.

Мильонами скрипучих арб она

Качнулась в путь -- и полвселенной давит

Ее базаров бабья ширина.

 

Ее церквей благоуханных соты --

Как дикий мед, заброшенный в леса,

И птичьих стай густые перелеты

Угрюмые волнуют небеса.

 

Она в торговле хитрая лисица,

А перед князем -- жалкая раба.

Удельной речки мутная водица

Течет, как встарь, в сухие желоба.

 

Май - июнь, 1918

 

Второй футбол

 

Рассеян утренник тяжелый,

На босу ногу день пришел;

А на дворе военной школы

Играют мальчики в футбол.

 

Чуть-чуть неловки, мешковаты --

Как подобает в их лета,--

Кто мяч толкает угловатый,

Кто охраняет ворота...

 

Любовь, охотничьи попойки --

Все в будущем, а ныне -- скорбь

И вскакивать на жесткой койке,

Чуть свет, под барабанов дробь!

 

Увы: ни музыки, ни славы!

Так от зари и до зари,

В силках науки и забавы

Томятся дети-дикари.

 

Осенней путаницы сито.

Деревья мокрые в золе.

Мундир обрызган. Грудь открыта.

Околыш красный на земле.

 

1913

 

Вуайажор арбуз украл...

 

Вуайажор арбуз украл

Из сундука тамбур-мажора.

-- Обжора! -- закричал капрал.--

Ужо расправа будет скоро.

 

1915

 

Вы помните, как бегуны...

 

Вы помните, как бегуны

В окрестностях Вероны

Еще разматывать должны

Кусок сукна зеленый.

Но всех других опередит

Тот самый, тот, который

Из песни Данта убежит,

Ведя по кругу споры.

 

Май 1932

 

Вы хотите быть игрушечной...

 

Вы хотите быть игрушечной,

Но испорчен Ваш завод,

К Вам никто на выстрел пушечный

Без стихов не подойдет.

 

1911

 

 

* * *

 

Вы, с квадратными окошками, невысокие дома,—

Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

 

И торчат, как щуки ребрами, незамерзшие катки,

И еще в прихожих слепеньких валяются коньки.

 

А давно ли по каналу плыл с красным обжигом гончар,

Продавал с гранитной лесенки добросовестный товар.

 

Ходят боты, ходят серые у Гостиного двора,

И сама собой сдирается с мандаринов кожура.

 

И в мешочке кофий жареный, прямо с холоду домой,

Электрическою мельницей смолот мокко золотой.

 

Шоколадные, кирпичные, невысокие дома,—

Здравствуй, здравствуй, петербургская несуровая зима!

 

И приемные с роялями, где, по креслам рассадив,

Доктора кого–то потчуют ворохами старых «Нив».

 

После бани, после оперы,— все равно, куда ни шло,—

Бестолковое, последнее трамвайное тепло!

 

1924

 

Г. А. Шенгели

 

Кто Маяковского гонитель

И полномочный представитель

Персидского сатрапа Лахути?

Шенгели, господи прости,

Российских ямбов керченский смотритель.

 

1928

 

Газелла

 

Почему ты все дуешь в трубу, молодой человек?

Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек.

 

1920

 

Где вырывается из плена...

 

Где вырывается из плена

Потока шумное стекло,

Клубящаяся стынет пена,

Как лебединое крыло.

 

О, время, завистью не мучай

Того, кто вовремя застыл.

Нас пеною воздвигнул случай

И кружевом соединил.

 

1910

 

Где лягушки фонтанов, расквакавшись...

 

Где лягушки фонтанов, расквакавшись

И разбрызгавшись, больше не спят

И, однажды проснувшись, расплакавшись,

Во всю мочь своих глоток и раковин

Город, любящий сильным поддакивать,

Земноводной водою кропят,--

 

Древность легкая, летняя, наглая,

С жадным взглядом и плоской ступней,

Словно мост ненарушенный Ангела

В плоскоступьи над желтой водой,--

 

Голубой, онелепленный, пепельный,

В барабанном наросте домов --

Город, ласточкой купола лепленный

Из проулков и из сквозняков,--

Превратили в убийства питомник

Вы, коричневой крови наемники,

Италийские чернорубашечники,

Мертвых цезарей злые щенки...

 

Все твои, Микель Анджело, сироты,

Облеченные в камень и стыд,--

Ночь, сырая от слез, и невинный

Молодой, легконогий Давид,

И постель, на которой несдвинутый

Моисей водопадом лежит,--

Мощь свободная и мера львиная

В усыпленьи и в рабстве молчит.

 

И морщинистых лестниц уступки --

В площадь льющихся лестничных рек,--

Чтоб звучали шаги, как поступки,

Поднял медленный Рим-человек,

А не для искалеченных нег,

Как морские ленивые губки.

 

Ямы Форума заново вырыты

И открыты ворота для Ирода,

И над Римом диктатора-выродка

Подбородок тяжелый висит.

 

16 марта 1937

 

Где ночь бросает якоря...

 

Где ночь бросает якоря

В глухих созвездьях Зодиака,

Сухие листья октября,

Глухие вскормленники мрака,

Куда летите вы? Зачем

От древа жизни вы отпали?

Вам чужд и странен Вифлеем,

И яслей вы не увидали.

 

Для вас потомства нет -- увы!

Бесполая владеет вами злоба,

Бездетными сойдете вы

В свои повапленные1 гробы,

И на пороге тишины,

Среди беспамятства природы,

Не вам, не вам обречены,

А звездам вечные народы.

 

Осень 1920

 

Где связанный и пригвожденный стон?...

 

Где связанный и пригвожденный стон?

Где Прометей - скалы подспорье и пособье?

А коршун где - и желтоглазый гон

Его когтей, летящих исподлобья?

 

Тому не быть: трагедий не вернуть,

Но эти наступающие губы -

Но эти губы вводят прямо в суть

Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

 

Он эхо и привет, он веха, нет - лемех.

Воздушно-каменный театр времен растущих

Встал на ноги, и все хотят увидеть всех -

Рожденных, гибельных и смерти не имущих.

 

4 февраля 1937

 

 

Голубые глаза и горячая лобная кость...

 

Голубые глаза и горячая лобная кость --

Мировая манила тебя молодящая злость.

 

И за то, что тебе суждена была чудная власть,

Положили тебя никогда не судить и не клясть.

 

На тебя надевали тиару -- юрода колпак,

Бирюзовый учитель, мучитель, властитель, дурак!

 

Как снежок на Москве заводил кавардак гоголек:

Непонятен-понятен, невнятен, запутан, легок...

 

Собиратель пространства, экзамены сдавший птенец,

Сочинитель, щегленок, студентик, студент, бубенец...

 

Конькобежец и первенец, веком гонимый взашей

Под морозную пыль образуемых вновь падежей.

 

Часто пишется казнь, а читается правильно -- песнь,

Может быть, простота -- уязвимая смертью болезнь?

 

Прямизна нашей речи не только пугач для детей --

Не бумажные дести, а вести спасают людей.

 

Как стрекозы садятся, не чуя воды, в камыши,

Налетели на мертвого жирные карандаши.

 

На коленях держали для славных потомков листы,

Рисовали, просили прощенья у каждой черты.

 

Меж тобой и страной ледяная рождается связь --

Так лежи, молодей и лежи, бесконечно прямясь.

 

Да не спросят тебя молодые, грядущие те,

Каково тебе там в пустоте, в чистоте, сироте...

 

10 - 11 января 1934

 

Гончарами велик остров синий...

 

Гончарами велик остров синий -

Крит зеленый,- запекся их дар

В землю звонкую: слышишь дельфиньих

Плавников их подземный удар?

 

Это море легко на помине

В осчастливленной обжигом глине,

И сосуда студеная власть

Раскололась на море и страсть.

 

Ты отдай мне мое, остров синий,

Крит летучий, отдай мне мой труд

И сосцами текучей богини

Воскорми обожженный сосуд.

 

Это было и пелось, синея,

Много задолго до Одиссея,

До того, как еду и питье

Называли «моя» и «мое».

 

Выздоравливай же, излучайся,

Волоокого неба звезда

И летучая рыба - случайность

И вода, говорящая «да».

 

21 марта, 1937

 

Горнунгам

 

У вас в семье нашел опору я --

Предупредительность, которая

Меня сумела воскресить,

И долго будет крыса хворая

Признательна за помощь скорую,

Которую нельзя забыть.

 

Май 1927

 

Грифельная ода

 

Мы только с голоса поймем,

Что там царапалось, боролось...

 

Звезда с звездой -- могучий стык,

Кремнистый путь из старой песни,

Кремня и воздуха язык,

Кремень с водой, с подковой перстень.

На мягком сланце облаков

Молочный грифельный рисунок --

Не ученичество миров,

А бред овечьих полусонок.

 

Мы стоя спим в густой ночи

Под теплой шапкою овечьей.

Обратно в крепь родник журчит

Цепочкой, пеночкой и речью.

Здесь пишет страх, здесь пишет сдвиг

Свинцовой палочкой молочной,

Здесь созревает черновик

Учеников воды проточной.

 

Крутые козьи города,

Кремней могучее слоенье;

И все-таки еще гряда --

Овечьи церкви и селенья!

Им проповедует отвес,

Вода их учит, точит время,

И воздуха прозрачный лес

Уже давно пресыщен всеми.

 

Как мертвый шершень возле сот,

День пестрый выметен с позором.

И ночь-коршунница несет

Горящий мел и грифель кормит.

С иконоборческой доски

Стереть дневные впечатленья

И, как птенца, стряхнуть с руки

Уже прозрачные виденья!

 

Плод нарывал. Зрел виноград.

День бушевал, как день бушует.

И в бабки нежная игра,

И в полдень злых овчарок шубы.

Как мусор с ледяных высот --

Изнанка образов зеленых --

Вода голодная течет,

Крутясь, играя, как звереныш.

 

И как паук ползет ко мне --

Где каждый стык луной обрызган,

На изумленной крутизне

Я слышу грифельные визги.

Ломаю ночь, горящий мел,

Для твердой записи мгновенной.

Меняю шум на пенье стрел,

Меняю строй на стрепет гневный.

 

Кто я? Не каменщик прямой,

Не кровельщик, не корабельщик,--

Двурушник я, с двойной душой,

Я ночи друг, я дня застрельщик.

Блажен, кто называл кремень

Учеником воды проточной.

Блажен, кто завязал ремень

Подошве гор на твердой почве.

 

И я теперь учу дневник

Царапин грифельного лета,

Кремня и воздуха язык,

С прослойкой тьмы, с прослойкой света;

И я хочу вложить персты

В кремнистый путь из старой песни,

Как в язву, заключая в стык --

Кремень с водой, с подковой перстень.

 

1923

 

Да, я лежу в земле, губами шевеля...

 

Да, я лежу в земле, губами шевеля,

И то, что я скажу, заучит каждый школьник:

На Красной площади всего круглей земля

И скат ее твердеет добровольный.

 

На Красной площади земля всего круглей,

И скат ее нечаянно раздольный,

Откидываясь вниз до рисовых полей,--

Покуда на земле последний жив невольник.

 

Май 1935

 

Дайте Тютчеву стрекозу...

 

Дайте Тютчеву стрекозу --

Догадайтесь почему!

Веневитинову -- розу.

Ну, а перстень -- никому.

 

Боратынского подошвы

Изумили прах веков,

У него без всякой прошвы

Наволочки облаков.

 

А еще над нами волен

Лермонтов, мучитель наш,

И всегда одышкой болен

Фета жирный карандаш.

 

Май 1932

 

* * *

 

Дано мне тело – что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

 

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

 

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

 

На стёкла вечности уже легло

Моё дыхание, моё тепло.

 

Запечатлеется на нём узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

 

Пускай мгновения стекает муть –

Узора милого не зачеркнуть.

 

1909

 

 

Два трамвая

 

Клик и Трам

 

Жили в парке два трамвая:

Клик и Трам.

Выходили они вместе

По утрам.

 

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Любит электричеством весело моргать.

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Выслала метельщиков рельсы подметать.

 

От стука и звона у каждого стыка

На рельсах болела площадка у Клика.

Под вечер слипались его фонари:

Забыл он свой номер -- не пятый, не третий...

Смеются над Кликом извозчик и дети:

-- Вот сонный трамвай, посмотри!

 

-- Скажи мне, кондуктор, скажи мне, вожатый,

Где брат мой двоюродный Трам?

Его я всегда узнаю по глазам,

По красной площадке и спинке горбатой.

 

Начиналась улица у пяти углов,

А кончалась улица у больших садов.

Вся она истоптана крепко лошадьми,

Вся она исхожена дочерна людьми.

Рельсы серебристые выслала вперед.

Клика долго не было: что он не идет?

 

Кто там смотрит фонарями в темноту?

Это Клик остановился на мосту,

И слезятся разноцветные огни:

-- Эй, вожатый, я устал, домой гони!

 

А Трам швырк-шварк --

Рассыпает фейерверк;

А Трам не хочет в парк,

Громыхает громче всех.

 

На вокзальной башне светят

Круглолицые часы,

Ходят стрелки по тарелке,

Словно черные усы.

 

Здесь трамваи словно гуси

Поворачиваются.

Трам с товарищами вместе

Околачивается.

 

-- Вот летит автомобиль-грузовик --

Мне не страшно. Я трамвай. Я привык.

Но скажите, где мой брат, где мой Клик?

-- Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

 

-- Я спрошу у лошадей, лошадей,

Проходил ли здесь трамвай-ротозей,

Сразу видно -- молодой, всех глупей.

-- Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

 

-- Ты скажи, семиэтажный

Каменный глазастый дом,

Всеми окнами ты видишь

На три улицы кругом,

Не слыхал ли ты о Клике,

О трамвае молодом?

 

Дом ответил очень зло:

-- Много здесь таких прошло.

 

-- Вы, друзья-автомобили,

Очень вежливый народ

И всегда-всегда трамваи

Пропускаете вперед,

Расскажите мне о Клике,

О трамвае-горемыке,

О двоюродном моем

С бледно-розовым огнем.

 

-- Видели, видели и не обидели.

Стоит на площади -- и всех глупей:

Один глаз розовый, другой темней.

 

-- Возьми мою руку, вожатый, возьми,

Поедем к нему поскорее;

С чужими он там говорит лошадьми,

Моложе он всех и глупее.

Поедем к нему и найдем его там.

 

И Клика находит на площади Трам.

И сказал трамвай трамваю:

-- По тебе я, Клик, скучаю,

Я услышать очень рад,

Как звонки твои звенят.

Где же розовый твой глаз? Он ослеп.

Я возьму тебя сейчас на прицеп:

Ты моложе -- так ступай на прицеп!

 

1924

 

Дворцовая площадь

 

Императорский виссон

И моторов колесницы,--

В черном омуте столицы

Столпник-ангел вознесен.

 

В темной арке, как пловцы,

Исчезают пешеходы,

И на площади, как воды,

Глухо плещутся торцы.

 

Только там, где твердь светла,

Черно-желтый лоскут злится,

Словно в воздухе струится

Желчь двуглавого орла.

 

Июнь 1915

 

Дев полуночных отвага...

 

...Дев полуночных отвага

И безумных звезд разбег,

Да привяжется бродяга,

Вымогая на ночлег.

 

Кто, скажите, мне сознанье

Виноградом замутит,

Если явь -- Петра созданье,

Медный Всадник и гранит?

 

Слышу с крепости сигналы,

Замечаю, как тепло.

Выстрел пушечный в подвалы,

Вероятно, донесло.

 

И гораздо глубже бреда

Воспаленной головы --

Звезды, трезвая беседа,

Ветер западный с Невы.

 

Январь-февраль, 1913

 

Декабрист

 

– Тому свидетельство языческий сенат –

Сии дела не умирают! –

Он раскурил чубук и запахнул халат,

А рядом в шахматы играют.

 

Честолюбивый сон он променял на сруб

В глухом урочище Сибири

И вычурный чубук у ядовитых губ,

Сказавших правду в скорбном мире.

 

Шумели в первый раз германские дубы,

Европа плакала в тенётах,

Квадриги чёрные вставали на дыбы

На триумфальных поворотах.

 

Бывало, голубой в стаканах пунш горит,

С широким шумом самовара

Подруга рейнская тихонько говорит,

Вольнолюбивая гитара.

 

– Ещё волнуются живые голоса

О сладкой вольности гражданства! –

Но жертвы не хотят слепые небеса:

Вернее труд и постоянство.

 

Всё перепуталось, и некому сказать,

Что, постепенно холодея,

Всё перепуталось, и сладко повторять:

Россия, Лета, Лорелея.

 

1917

 

День стоял о пяти головах...

 

День стоял о пяти головах. Сплошные пять суток

Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах.

Сон был больше, чем слух, слух был старше, чем сон,- слитен, чуток,

А за нами неслись большаки на ямщицких вожжах.

 

День стоял о пяти головах, и, чумея от пляса,

Ехала конная, пешая шла черноверхая масса -

Расширеньем аорты могущества в белых ночах - нет, в ножах -

Глаз превращался в хвойное мясо.

 

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

Чтобы двойка конвойного времени парусами неслась хорошо.

Сухомятная русская сказка, деревянная ложка, ау!

Где вы, трое славных ребят из железных ворот ГПУ?

 

Чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов,

Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов --

Молодые любители белозубых стишков.

На вершок бы мне синего моря, на игольное только ушко!

 

Поезд шел на Урал. В раскрытые рты нам

Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой...

За бревенчатым тылом, на ленте простынной

Утонуть и вскочить на коня своего!

 

Апрель - май 1935

 

Детский рот жует свою мякину...

 

Детский рот жует свою мякину,

Улыбается, жуя,

Словно щеголь, голову закину

И щегла увижу я.

 

Хвостик лодкой, перья черно-желты,

Ниже клюва красным шит,

Черно-желтый, до чего щегол ты,

До чего ты щегловит!

 

Подивлюсь на свет еще немного,

На детей и на снега,--

Но улыбка неподдельна, как дорога,

Непослушна, не слуга.

 

9 - 13 декабря 1936

 

Дикая кошка - армянская речь...

 

Дикая кошка - армянская речь -

Мучит меня и царапает ухо.

Хоть на постели горбатой прилечь:

О, лихорадка, о, злая моруха!

 

Падают вниз с потолка светляки,

Ползают мухи по липкой простыне,

И маршируют повзводно полки

Птиц голенастых по желтой равнине.

 

Страшен чиновник - лицо как тюфяк,

Нету его ни жалчей, ни нелепей,

Командированный - мать твою так! -

Без подорожной в армянские степи.

 

Пропадом ты пропади, говорят,

Сгинь ты навек, чтоб ни слуху, ни духу,-

Старый повытчик, награбив деньжат,

Бывший гвардеец, замыв оплеуху.

 

Грянет ли в двери знакомое: - Ба!

Ты ли, дружище,- какая издевка!

Долго ль еще нам ходить по гроба,

Как по грибы деревенская девка?..

 

Были мы люди, а стали - людьЈ,

И суждено - по какому разряду? -

Нам роковое в груди колотье

Да эрзерумская кисть винограду.

 

Ноябрь 1930

 

 

* * *

 

Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!

Я нынче славным бесом обуян,

Как будто в корень голову шампунем

Мне вымыл парикмахер Франсуа.

 

Держу пари, что я еще не умер,

И, как жокей, ручаюсь головой,

Что я еще могу набедокурить

На рысистой дорожке беговой.

 

Держу в уме, что нынче тридцать первый

Прекрасный год в черемухах цветет,

Что возмужали дождевые черви

И вся Москва на яликах плывет.

 

Не волноваться. Нетерпенье – роскошь,

Я постепенно скорость разовью –

Холодным шагом выйдем на дорожку –

Я сохранил дистанцию мою.

 

7 июня 1931

 

Довольно лукавить: я знаю...

 

Довольно лукавить: я знаю,

Что мне суждено умереть;

И я ничего не скрываю:

От Музы мне тайн не иметь...

 

И странно: мне любо сознанье,

Что я не умею дышать;

Туманное очарованье

И таинство есть - умирать...

 

Я в зыбке качаюсь дремотно,

И мудро безмолвствую я:

Решается бесповоротно

Грядущая вечность моя!

 

1909

 

Дождик ласковый, мелкий и тонкий...

 

Дождик ласковый, мелкий и тонкий,

Осторожный, колючий, слепой,

Капли строгие скупы и звонки,

И отточен их звук тишиной.

 

То -- так счастливы счастием скромным,

Что упасть на стекло удалось;

То, как будто подхвачены темным

Ветром, струи уносятся вкось.

 

Тайный ропот, мольба о прощеньи:

Я люблю непонятный язык!

И сольются в одном ощущеньи

Вся жестокость, вся кротость на миг.

 

В цепких лапах у царственной скуки

Сердце сжалось, как маленький мяч:

Полон музыки, Музы и муки

Жизни тающей сладостный плач!

 

22 августа 1911

 

Домби и сын

 

Когда, пронзительнее свиста,

Я слышу английский язык --

Я вижу Оливера Твиста

Над кипами конторских книг.

 

У Чарльза Диккенса спросите,

Что было в Лондоне тогда:

Контора Домби в старом Сити

И Темзы желтая вода...

 

Дожди и слезы. Белокурый

И нежный мальчик -- Домби-сын;

Веселых клэрков каламбуры

Не понимает он один.

 

В конторе сломанные стулья,

На шиллинги и пенсы счет;

Как пчелы, вылетев из улья,

Роятся цифры круглый год.

 

А грязных адвокатов жало

Работает в табачной мгле --

И вот, как старая мочала,

Банкрот болтается в петле.

 

На стороне врагов законы:

Ему ничем нельзя помочь!

И клетчатые панталоны,

Рыдая, обнимает дочь...

 

1913

 

Дрожжи мира дорогие...

 

Дрожжи мира дорогие:

Звуки, слезы и труды -

Ударенья дождевые

Закипающей беды

И потери звуковые -

Из какой вернуть руды?

 

В нищей памяти впервые

Чуешь вмятины слепые,

Медной полные воды,-

И идешь за ними следом,

Сам себе немил, неведом -

И слепой и поводырь...

 

12 - 18 января 1937

 

Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг...

 

Друг Ариоста, друг Петрарки, Тасса друг -

Язык бессмысленный, язык солено-сладкий.

И звуков стакнутых прелестные двойчатки -

Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.

 

Май 1933

 

Душный сумрак кроет ложе...

 

Душный сумрак кроет ложе,

Напряженно дышит грудь...

Может, мне всего дороже

Тонкий крест и тайный путь.

 

1910

 

 

Душу от внешних условий...

 

Душу от внешних условий

Освободить я умею:

Пенье - кипение крови

Слышу - и быстро хмелею.

 

И вещества, мне родного

Где-то на грани томленья,

В цепь сочетаются снова

Первоначальные звенья.

 

Там в беспристрастном эфире

Взвешены сущности наши -

Брошены звездные гири

На задрожавшие чаши;

 

И в ликованьи предела

Есть упоение жизни:

Воспоминание тела

О... неизменной отчизне...

 

Июль 1911

 

Дыханье вещее в стихах моих...

 

Дыханье вещее в стихах моих

Животворящего их духа,

Ты прикасаешься сердец каких,

Какого достигаешь слуха?

 

Или пустыннее напева ты

Тех раковин, в песке поющих,

Что круг очерченной им красоты

Не разомкнули для живущих?

 

1909

 

Европа

 

Как средиземный краб или звезда морская,

Был выброшен последний материк.

К широкой Азии, к Америке привык,

Слабеет океан, Европу омывая.

 

Изрезаны ее живые берега,

И полуостровов воздушны изваянья;

Немного женственны заливов очертанья:

Бискайи, Генуи ленивая дуга.

 

Завоевателей исконная земля --

Европа в рубище Священного Союза --

Пята Испании, Италии Медуза

И Польша нежная, где нету короля.

 

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних,--

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственная карта!

 

Сентябрь 1914

 

Египтянин

 

Я выстроил себе благополучья дом,

Он весь из дерева, и ни куска гранита,

И царская его осматривала свита,

В нем виноградники, цветник и водоем.

 

Чтоб воздух проникал в удобное жилье,

Я вынул три стены в преддверьи легкой клети,

И безошибочно я выбрал пальмы эти

Краеугольными -- прямые, как копье.

 

Кто может описать сановника доход!

Бессмертны высокопоставленные лица!

(Где управляющий? Готова ли гробница?)

В хозяйстве письменный я слушаю отчет.

 

Тяжелым жерновом мучнистое зерно

Приказано смолоть служанке низкорослой,

Священникам налог исправно будет послан,

Составлен протокол на хлеб и полотно.

 

В столовой на полу пес, растянувшись, лег,

И кресло прочное стоит на львиных лапах.

Я жареных гусей вдыхаю сладкий запах --

Загробных радостей вещественный залог.

 

1913

 

Единственной отрадой...

 

Единственной отрадой

Отныне сердцу дан,

Неутомимо падай,

Таинственный фонтан.

 

Высокими снопами

Взлетай и упадай

И всеми голосами

Вдруг -- сразу умолкай.

 

Но ризой думы важной

Всю душу мне одень,

Как лиственницы влажно-

Трепещущая сень.

 

Июль, 1910

 

Если б меня наши враги взяли...

 

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

Права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит,-

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б,-

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен,

И, раскачав колокол стен голый

И разбудив вражеской тьмы угол,

Я запрягу десять волов в голос

И поведу руку во тьме плугом -

И в глубине сторожевой ночи

Чернорабочей вспыхнут земле очи,

И - в легион братских очей сжатый -

Я упаду тяжестью всей жатвы,

Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы -

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

 

1937

 

Если утро зимнее темно...

 

Если утро зимнее темно,

То - холодное твое окно

Выглядит, как строгое панно:

 

Зеленеет плющ перед окном;

И стоят под ледяным стеклом

Тихие деревья под чехлом -

 

Ото всех ветров защищены,

Ото всяких бед ограждены

И ветвями переплетены.

 

Полусвет становится лучист.

Перед самой рамой - шелковист -

Содрогается последний лист.

 

1909

 

 

* * *

 

Есть иволги в лесах, и гласных долгота

В тонических стихах единственная мера.

Но только раз в году бывает разлита

В природе длительность, как в метрике Гомера.

 

Как бы цезурою зияет этот день:

Уже с утра покой и трудные длинноты;

Волы на пастбище, и золотая лень

Из тростника извлечь богатство целой ноты.

 

1914

 

Есть разных хитростей у человека много...

 

Есть разных хитростей у человека много,

И жажда денег их влечет к себе, как вол.

Кулак Пахом, чтоб не платить налога,

Наложницу себе завел!

 

1923

 

Есть целомудренные чары...

 

Есть целомудренные чары --

Высокий лад, глубокий мир,

Далеко от эфирных лир

Мной установленные лары.

 

У тщательно обмытых ниш

В часы внимательных закатов

Я слушаю моих пенатов

Всегда восторженную тишь.

 

Какой игрушечный удел,

Какие робкие законы

Приказывает торс точеный

И холод этих хрупких тел!

 

Иных богов не надо славить:

Они как равные с тобой,

И, осторожною рукой,

Позволено их переставить.

 

1909

 

Еще далеко мне до патриарха...

 

Еще далеко мне до патриарха,

Еще на мне полупочтенный возраст,

Еще меня ругают за глаза

На языке трамвайных перебранок,

В котором нет ни смысла, ни аза:

Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,

Но в глубине ничуть не изменяюсь.

 

Когда подумаешь, чем связан с миром,

То сам себе не веришь: ерунда!

Полночный ключик от чужой квартиры,

Да гривенник серебряный в кармане,

Да целлулоид фильмы воровской.

 

Я как щенок кидаюсь к телефону

На каждый истерический звонок.

В нем слышно польское: «дзенкую, пане»,

Иногородний ласковый упрек

Иль неисполненное обещанье.

 

Все думаешь, к чему бы приохотиться

Посереди хлопушек и шутих,--

Перекипишь, а там, гляди, останется

Одна сумятица и безработица:

Пожалуйста, прикуривай у них!

 

То усмехнусь, то робко приосанюсь

И с белорукой тростью выхожу;

Я слушаю сонаты в переулках,

У всех ларьков облизываю губы,

Листаю книги в глыбких подворотнях --

И не живу, и все-таки живу.

 

Я к воробьям пойду и к репортерам,

Я к уличным фотографам пойду,--

И в пять минут -- лопаткой из ведерка --

Я получу свое изображенье

Под конусом лиловой шах-горы.

 

А иногда пущусь на побегушки

В распаренные душные подвалы,

Где чистые и честные китайцы

Хватают палочками шарики из теста,

Играют в узкие нарезанные карты

И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.

 

Люблю разъезды скворчащих трамваев,

И астраханскую икру асфальта,

Накрытую соломенной рогожей,

Напоминающей корзинку асти,

И страусовы перья арматуры

В начале стройки ленинских домов.

 

Вхожу в вертепы чудные музеев,

Где пучатся кащеевы Рембрандты,

Достигнув блеска кордованской кожи,

Дивлюсь рогатым митрам Тициана

И Тинторетто пестрому дивлюсь

За тысячу крикливых попугаев.

 

И до чего хочу я разыграться,

Разговориться, выговорить правду,

Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,

Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,

Сказать ему: нам по пути с тобой.

 

19 сентября 1931

 

Еще мы жизнью полны в высшей мере...

 

Еще мы жизнью полны в высшей мере,

Еще гуляют в городах Союза

Из мотыльковых, лапчатых материй

Китайчатые платьица и блузы.

 

Еще машинка номер первый едко

Каштановые собирает взятки,

И падают на чистую салфетку

Разумные, густеющие прядки.

 

Еще стрижей довольно и касаток,

Еще комета нас не очумила,

И пишут звездоносно и хвостато

Толковые, лиловые чернила.

 

24 мая 1935

 

Еще не умер ты, еще ты не один...

 

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

 

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

 

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

 

15 - 16 января 1937

 

Еще он помнит башмаков износ...

 

Еще он помнит башмаков износ --

Моих подметок стертое величье,

А я -- его: как он разноголос,

Черноволос, с Давид-горой гранича.

 

Подновлены мелком или белком

Фисташковые улицы-пролазы:

Балкон -- наклон -- подкова -- конь -- балкон,

Дубки, чинары, медленные вязы...

 

И букв кудрявых женственная цепь

Хмельна для глаза в оболочке света,--

А город так горазд и так уходит в крепь

И в моложавое, стареющее лето.

 

7 - 11 февраля 1937

 

 

Железо

 

Идут года железными полками,

И воздух полн железными шарами.

Оно бесцветное – в воде железясь,

И розовое, на подушке грезясь.

 

Железная правда – живой на зависть,

Железен пестик, и железна завязь.

И железой поэзия в железе,

Слезящаяся в родовом разрезе.

 

22 мая 1935

 

Жизнь упала, как зарница...

 

Жизнь упала, как зарница,

Как в стакан воды ресница.

Изолгавшись на корню,

Никого я не виню...

 

Хочешь яблока ночного,

Сбитню свежего, крутого,

Хочешь, валенки сниму,

Как пушинку подниму.

 

Ангел в светлой паутине

В золотой стоит овчине,

Свет фонарного луча --

До высокого плеча.

 

Разве кошка, встрепенувшись,

Черным зайцем обернувшись,

Вдруг простегивает путь,

Исчезая где-нибудь...

 

Как дрожала губ малина,

Как поила чаем сына,

Говорила наугад,

Ни к чему и невпопад,

 

Как нечаянно запнулась,

Изолгалась, улыбнулась --

Так, что вспыхнули черты

Неуклюжей красоты.

 

___

 

Есть за куколем дворцовым

И за кипенем садовым

Заресничная страна,--

Там ты будешь мне жена.

 

Выбрав валенки сухие

И тулупы золотые,

Взявшись за руки, вдвоем

Той же улицей пойдем,

 

Без оглядки, без помехи

На сияющие вехи --

От зари и до зари

Налитые фонари.

 

1925

 

* * *

 

Жил Александр Герцович,

Еврейский музыкант, –

Он Шуберта наверчивал,

Как чистый бриллиант.

 

И всласть, с утра до вечера,

Заученную вхруст,

Одну сонату вечную

Твердил он наизусть...

 

Что, Александр Герцович,

На улице темно?

Брось, Александр Скерцович,

Чего там?.. Всё равно...

 

Пускай там итальяночка,

Покуда снег хрустит,

На узеньких на саночках

За Шубертом летит.

 

Нам с музыкой-голубою

Не страшно умереть,

А там – вороньей шубою

На вешалке висеть...

 

Всё, Александр Cердцевич,

Заверчено давно,

Брось, Александр Скерцевич,

Чего там! Всё равно...

 

Март 1931

 

* * *

 

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

 

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей, –

 

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых костей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе.

 

Уведи меня в ночь, где течёт Енисей

И сосна до звезды достаёт,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьёт.

 

Март 1931

 

За Паганини длиннопалым...

 

За Паганини длиннопалым

Бегут цыганскою гурьбой -

Кто с чохом чех, кто с польским балом,

А кто с венгерской чемчурой.

 

Девчонка, выскочка, гордячка,

Чей звук широк, как Енисей,-

Утешь меня игрой своей:

На голове твоей, полячка,

Марины Мнишек холм кудрей,

Смычок твой мнителен, скрипачка.

 

Утешь меня Шопеном чалым,

Серьезным Брамсом, нет, постой:

Парижем мощно-одичалым,

Мучным и потным карнавалом

Иль брагой Вены молодой -

 

Вертлявой, в дирижерских фрачках,

В дунайских фейерверках, скачках

И вальс из гроба в колыбель

Переливающей, как хмель.

 

Играй же на разрыв аорты

С кошачьей головой во рту,

Три чорта было - ты четвертый,

Последний чудный чорт в цвету.

 

1935

 

* * *

 

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал солёные нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать.

Как я ненавижу пахучие древние срубы.

 

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко,

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

 

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел!

Зачем преждевременно я от тебя оторвался!

Ещё не рассеялся мрак и петух не пропел,

Ещё в древесину горячий топор не врезался.

 

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные рёбра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужьям соблазнительный образ.

 

Где милая Троя? где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворечник.

И падают стрелы сухим деревянным дождём,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

 

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах шершавых от долгого сна шевелится.

 

Декабрь 1920

 

* * *

 

Заблудился я в небе – что делать?

Тот, кому оно близко, – ответь!

Легче было вам, Дантовых девять

Атлетических дисков, звенеть.

 

Не разнять меня с жизнью: ей снится

Убивать и сейчас же ласкать,

Чтобы в уши, в глаза и в глазницы

Флорентийская била тоска.

 

Не кладите же мне, не кладите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце мое разорвите

Вы на синего звона куски...

 

И когда я усну, отслуживши,

Всех живущих прижизненный друг,

Он раздастся и глубже и выше –

Отклик неба – в остывшую грудь.

 

9–19 марта 1937

 

 

Закутав рот, как влажную розу...

 

Закутав рот, как влажную розу,

Держа в руках осьмигранные соты,

Все утро дней на окраине мира

Ты простояла, глотая слезы.

 

И отвернулась со стыдом и скорбью

От городов бородатых востока;

И вот лежишь на москательном ложе

И с тебя снимают посмертную маску.

 

1921

 

Зане в садах Халатова-халифа...

 

Зане в садах Халатова-халифа

Дух бытия.

Кто не вкушал благоуханий ЗИФа -

И он, и я.

 

И для того, чтоб слово не затихло

Сих свистунов,

Уже качается на розе ГИХЛа -

В. Соловьев.

 

1930

 

Заснула чернь. Зияет площадь аркой...

 

Заснула чернь. Зияет площадь аркой.

Луной облита бронзовая дверь.

Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой,

И Александра здесь замучил Зверь.

 

Курантов бой и тени государей:

Россия, ты -- на камне и крови --

Участвовать в твоей железной каре

Хоть тяжестью меня благослови!

 

12 мая 1913

 

Зашумела, задрожала...

 

Зашумела, задрожала,

Как смоковницы листва,

До корней затрепетала

С подмосковными Москва.

 

Катит гром свою тележку

По торговой мостовой,

И расхаживает ливень

С длинной плеткой ручьевой.

 

И угодливо поката

Кажется земля, пока

Шум на шум, как брат на брата,

Восстают издалека.

 

Капли прыгают галопом,

Скачут градины гурьбой

С рабским потом, конским топом

И древесною молвой.

 

4 июля 1932

 

Зверинец

 

Отверженное слово «мир»

В начале оскорбленной эры;

Светильник в глубине пещеры

И воздух горных стран -- эфир;

Эфир, которым не сумели,

Не захотели мы дышать.

Козлиным голосом, опять,

Поют косматые свирели.

 

Пока ягнята и волы

На тучных пастбищах водились

И дружелюбные садились

На плечи сонных скал орлы,

Германец выкормил орла,

И лев британцу покорился,

И галльский гребень появился

Из петушиного хохла.

 

А ныне завладел дикарь

Священной палицей Геракла,

И черная земля иссякла,

Неблагодарная, как встарь.

Я палочку возьму сухую,

Огонь добуду из нее,

Пускай уходит в ночь глухую

Мной всполошенное зверье!

 

Петух и лев, широкохмурый

Орел и ласковый медведь --

Мы для войны построим клеть,

Звериные пригреем шкуры.

А я пою вино времен --

Источник речи италийской --

И в колыбели праарийской

Славянский и германский лен!

 

Италия, тебе не лень

Тревожить Рима колесницы,

С кудахтаньем домашней птицы

Перелетев через плетень?

И ты, соседка, не взыщи --

Орел топорщится и злится:

Что, если для твоей пращи

Тяжелый камень не годится?

 

В зверинце заперев зверей,

Мы успокоимся надолго,

И станет полноводней Волга,

И рейнская струя светлей,--

И умудренный человек

Почтит невольно чужестранца,

Как полубога, буйством танца

На берегах великих рек.

 

Январь 1916

 

* * *

 

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной...

 

1908

 

Здесь отвратительные жабы...

 

Здесь отвратительные жабы

В густую падают траву.

Когда б не смерть, то никогда бы

Мне не узнать, что я живу.

 

Вам до меня какое дело,

Земная жизнь и красота?

А та напомнить мне сумела,

Кто я и кто моя мечта.

 

1909

 

 

Здесь я стою - я не могу иначе...

 

«Здесь я стою - я не могу иначе»,

Не просветлеет темная гора -

И кряжистого Лютера незрячий

Витает дух над куполом Петра.

 

1913

 

Зевес сегодня в гневе на Гермеса...

 

Зевес сегодня в гневе на Гермеса --

В кузнечном деле ни бельмеса,

Оказывается, он не понимал,

Но, громовержец, ты ведь это знал!..

 

1920

 

Змей

 

Осенний сумрак -- ржавое железо

Скрипит, поет и разъедает плоть...

Что весь соблазн и все богатства Креза

Пред лезвием твоей тоски, Господь!

 

Я как змеей танцующей измучен

И перед ней, тоскуя, трепещу,

Я не хочу души своей излучин,

И разума, и Музы не хочу.

 

Достаточно лукавых отрицаний

Распутывать извилистый клубок;

Нет стройных слов для жалоб и признаний,

И кубок мой тяжел и неглубок.

 

К чему дышать? На жестких камнях пляшет

Больной удав, свиваясь и клубясь;

Качается, и тело опояшет,

И падает, внезапно утомясь.

 

И бесполезно, накануне казни,

Видением и пеньем потрясен,

Я слушаю, как узник, без боязни

Железа визг и ветра темный стон.

 

1910

 

Знакомства нашего на склоне...

 

Знакомства нашего на склоне

Шервинский нас к себе зазвал

Послушать, как Эдип в Колоне

С Нилендером маршировал.

 

1933

 

* * *

 

В. и С. Судейкиным

 

Золотистого мёду струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

– Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.

 

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

Сторожа и собаки, – идёшь – никого не заметишь.

Как тяжёлые бочки, спокойные катятся дни.

Далеко в шалаше голоса – не поймёшь, не ответишь.

 

После чаю мы вышли в огромный, коричневый сад,

Как ресницы, на окнах опущены тёмные шторы,

Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,

Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

 

Я сказал: виноград, как старинная битва, живёт,

Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.

В каменистой Тавриде наука Эллады – и вот

Золотых десятин благородные, ржавые грядки.

 

Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,

Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, –

Не Елена – другая, – как долго она вышивала?

 

Золотое руно, где же ты, золотое руно?

Всю дорогу шумели морские тяжёлые волны,

И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

 

1917

 

Золотой

 

Целый день сырой осенний воздух

Я вдыхал в смятеньи и тоске.

Я хочу поужинать, и звезды

Золотые в темном кошельке!

 

И, дрожа от желтого тумана,

Я спустился в маленький подвал.

Я нигде такого ресторана

И такого сброда не видал!

 

Мелкие чиновники, японцы,

Теоретики чужой казны...

За прилавком щупает червонцы

Человек,-- и все они пьяны.

 

-- Будьте так любезны, разменяйте,--

Убедительно его прошу,--

Только мне бумажек не давайте --

Трехрублевок я не выношу!

 

Что мне делать с пьяною оравой?

Как попал сюда я, Боже мой?

Если я на то имею право,--

Разменяйте мне мой золотой!

 

1912

 

И глагольных окончаний колокол...

 

И глагольных окончаний колокол

Мне вдали указывает путь,

Чтобы в келье скромного филолога

От моих печалей отдохнуть.

 

Забываю тягости и горести,

И меня преследует вопрос:

Приращенье нужно ли в аористе

И какой залог «пепайдевкос»?

 

1912

 

 

И клена зубчатая лапа...

 

И клена зубчатая лапа

Купается в круглых углах,

И можно из бабочек крапа

Рисунки слагать на стенах.

 

Бывают мечети живые -

И я догадался сейчас:

Быть может, мы Айя-София

С бесчисленным множеством глаз.

 

Ноябрь 1933

 

И пламенный поляк - ревнивец фортепьянный...

 

И пламенный поляк - ревнивец фортепьянный...

Чайковского боюсь - он Моцарт на бобах...

И маленький Рамо - кузнечик деревянный.

 

1937

 

И по-звериному воет людье...

 

И по-звериному воет людье,

И по-людски куролесит зверье.

Чудный чиновник без подорожной,

Командированный к тачке острожной,

Он Черномора пригубил питье

В кислой корчме на пути к Эрзеруму.

 

Ноябрь 1930

 

И поныне на Афоне...

 

И поныне на Афоне

Древо чудное растет,

На крутом зеленом склоне

Имя Божие поет.

 

В каждой радуются келье

Имябожцы-мужики:

Слово -- чистое веселье,

Исцеленье от тоски!

 

Всенародно, громогласно

Чернецы осуждены;

Но от ереси прекрасной

Мы спасаться не должны.

 

Каждый раз, когда мы любим,

Мы в нее впадаем вновь.

Безымянную мы губим

Вместе с именем любовь.

 

Июнь, 1915

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме...

 

И Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме,

И Гете, свищущий на вьющейся тропе,

И Гамлет, мысливший пугливыми шагами,

Считали пульс толпы и верили толпе.

Быть может, прежде губ уже родился шопот

И в бездревесности кружилися листы,

И те, кому мы посвящаем опыт,

До опыта приобрели черты.

 

1934

 

И я выхожу из пространства...

 

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

 

И твой, бесконечность, учебник

Читаю один, без людей,-

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

 

1935

 

И. Уткину

 

Один еврей, должно быть, комсомолец,

Живописать решил дворянский старый быт:

На закладной под звуки колоколец

Помещик в подорожную спешит.

 

1924

 

 

Из Антологии античной глупости

 

М. Лозинскому

 

Сын Леонида был скуп, и кратеры берег он ревниво,

Редко он другу струил пенное в чаши вино.

Так он любил говорить, возлежа за трапезой с пришельцем:

-- Скифам любезно вино,-- мне же любезны друзья.

 

 

 

М. Лозинскому

 

Сын Леонида был скуп, и когда он с гостем прощался,

Редко он гостю совал в руку полтинник иль рубль;

Если же скромен был гость и просил лишь тридцать копеек,

Сын Леонида ему тотчас, ликуя, вручал.

 

 

 

В. Шилейко

 

-- Смертный, откуда идешь? -- Я был в гостях у Шилейко.

Дивно живет человек, смотришь -- не веришь очам:

В креслах глубоких сидит, за обедом кушает гуся.

Кнопки коснется рукой -- сам зажигается свет.

-- Если такие живут на Четвертой Рождественской люди,

Путник, скажи мне, прошу,-- как же живут на Восьмой?

 

 

 

В. Рождественскому

 

Пушкин имеет проспект, пламенный Лермонтов тоже.

Сколь же ты будешь почтен, если при жизни твоей

Десять Рождественских улиц!..

 

 

 

З. Давыдову

 

Юношей я присмотрел скромный матрас полосатый.

Тайной рассрочки смолу лил на меня Тягунов.

Время пристало купить волосяную попону --

У двоеженца спроси -- он объяснит почему.

 

 

 

М. Шкапской

 

Кто бы мог угадать -- как легковерна Мария?

Пяста в Бруссоны возьми -- Франс без халата сбежит.

 

 

 

Ю. Юркуну

 

Двое влюбленных в ночи дивились огромной звездою,--

Утром постигли они -- это сияла луна.

 

 

 

 

Юношей Публий вступил в ряды ВКП золотые,

Выбыл из партии он дряхлым -- увы! -- стариком.

 

1925

 

Из омута злого и вязкого...

 

Из омута злого и вязкого

Я вырос, тростинкой шурша,--

И страстно, и томно, и ласково

Запретною жизнью дыша.

 

И никну, никем не замеченный,

В холодный и топкий приют,

Приветственным шелестом встреченный

Коротких осенних минут.

 

Я счастлив жестокой обидою,

И в жизни, похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.

 

Осень, 1910

 

Из полутемной залы, вдруг...

 

Из полутемной залы, вдруг,

Ты выскользнула в легкой шали -

Мы никому не помешали,

Мы не будили спящих слуг...

 

1908

 

Из табора улицы тёмной...

 

Я буду метаться по табору улицы тёмной

За веткой черёмухи в чёрной рессорной карете,

За капором снега, за вечным за мельничным шумом...

 

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью – нет, с муравьиной кислинкой,

От них на губах остаётся янтарная сухость.

 

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой;

И то, что я знаю о яблочной розовой коже...

 

Но всё же скрипели извозчичьих санок полозья,

В плетёнку рогожи глядели колючие звёзды,

И били вразрядку копыта по клавишам мёрзлым.

 

И только и свету – что в звёздной колючей неправде,

А жизнь проплывёт театрального капора пеной,

И некому молвить: «из табора улицы тёмной» ...

 

1925

 

Извозчик и Дант

 

Извозчик Данту говорит

С энергией простонародной.

О чем же? О профессии свободной,

О том, что вместе их роднит.

 

-- И я люблю орган,

Из всех трактиров я предпочитаю «Рим».

Хоть я не флорентиец,

Но все же я не вор и не убиец;

Ведь лошади моей, как хорошенько взвесить,

Лет будет восемь иль, пожалуй, десять,--

И столько же ходил за Беатричей ты;

Дурного не скажу и во хмелю про Данта,

В тебе отца родного чту и коменданта,--

Вели ж по осени не разводить мосты!

 

1925

 

Импрессионизм

 

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст, как струпья, положил.

 

Он понял масла густоту -

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту.

 

А тень-то, тень все лиловей,

Свисток иль хлыст, как спичка, тухнет,-

Ты скажешь: повара на кухне

Готовят жирных голубей.

 

Угадывается качель,

Недомалеваны вуали,

И в этом солнечном развале

Уже хозяйничает шмель.

 

23 мая 1932

 

Искусств приличных хоровода...

 

Искусств приличных хоровода

Вадим Покровский не спугнет:

Под руководством куровода,--

За Стоичевым год от года

Настойчивей кроликовод.

 

24 февраля 1937

 

 

Исполню дымчатый обряд...

 

Исполню дымчатый обряд:

В опале предо мной лежат

Морского лета земляники --

Двуискренние сердолики

И муравьиный брат -- агат.

 

Но мне милей простой солдат

Морской пучины -- серый, дикий,

Которому никто не рад.

 

Июль 1935

 

Истончается тонкий тлен...

 

Истончается тонкий тлен -

Фиолетовый гобелен,

 

К нам - на воды и на леса -

Опускаются небеса.

 

Нерешительная рука

Эти вывела облака.

 

И печальный встречает взор

Отуманенный их узор.

 

Недоволен стою и тих,

Я, создатель миров моих,-

 

Где искусственны небеса

И хрустальная спит роса.

 

1909

 

Источник слез замерз...

 

Источник слез замерз,

И весят пуд оковы

Обдуманных баллад

Сергея Рудакова.

 

1936

 

К немецкой речи

 

Б. С. Кузину

 

Freund! Versaume nicht zu leben:

Denn die Jahre fliehn,

Und es wird der Saft der Reben

Uns nicht lange gluhn!

 

(Ew. Chr. Kleist)1

 

Себя губя, себе противореча,

Как моль летит на огонек полночный,

Мне хочется уйти из нашей речи

За все, чем я обязан ей бессрочно.

 

Есть между нами похвала без лести

И дружба есть в упор, без фарисейства --

Поучимся ж серьезности и чести

На западе у чуждого семейства.

 

Поэзия, тебе полезны грозы!

Я вспоминаю немца-офицера,

И за эфес его цеплялись розы,

И на губах его была Церера...

 

Еще во Франкфурте отцы зевали,

Еще о Гете не было известий,

Слагались гимны, кони гарцевали

И, словно буквы, прыгали на месте.

 

Скажите мне, друзья, в какой Валгалле

Мы вместе с вами щелкали орехи,

Какой свободой мы располагали,

Какие вы поставили мне вехи.

 

И прямо со страницы альманаха,

От новизны его первостатейной,

Сбегали в гроб ступеньками, без страха,

Как в погребок за кружкой мозельвейна.

 

Чужая речь мне будет оболочкой,

И много прежде, чем я смел родиться,

Я буквой был, был виноградной строчкой,

Я книгой был, которая вам снится.

 

Когда я спал без облика и склада,

Я дружбой был, как выстрелом, разбужен.

Бог Нахтигаль, дай мне судьбу Пилада

Иль вырви мне язык -- он мне не нужен.

 

Бог Нахтигаль, меня еще вербуют

Для новых чум, для семилетних боен.

Звук сузился, слова шипят, бунтуют,

Но ты живешь, и я с тобой спокоен.

 

8 - 12 августа 1932

 

1 Друг! Не упусти (в суете) самое жизнь. Ибо годы летят и сок

винограда недолго еще будет нас горячить! (Эвальд Христиан Клейст)

(нем.).

 

К пустой земле невольно припадая...

 

1

 

К пустой земле невольно припадая,

Неравномерной сладкою походкой

Она идет -- чуть-чуть опережая

Подругу быструю и юношу-погодка.

Ее влечет стесненная свобода

Одушевляющего недостатка,

И, может статься, ясная догадка

В ее походке хочет задержаться --

О том, что эта вешняя погода

Для нас -- праматерь гробового свода,

И это будет вечно начинаться.

 

2

 

Есть женщины сырой земле родные,

И каждый шаг их -- гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших -- их призванье.

И ласки требовать от них преступно,

И расставаться с ними непосильно.

Сегодня -- ангел, завтра -- червь могильный,

А послезавтра только очертанье...

Что было поступь -- станет недоступно...

Цветы бессмертны, небо целокупно,

И все, что будет,-- только обещанье.

 

4 мая 1937

 

Казино

 

Я не поклонник радости предвзятой,

Подчас природа -- серое пятно.

Мне, в опьяненьи легком, суждено

Изведать краски жизни небогатой.

 

Играет ветер тучею косматой,

Ложится якорь на морское дно,

И бездыханная, как полотно,

Душа висит над бездною проклятой.

 

Но я люблю на дюнах казино,

Широкий вид в туманное окно

И тонкий луч на скатерти измятой;

 

И, окружен водой зеленоватой,

Когда, как роза, в хрустале вино,--

Люблю следить за чайкою крылатой!

 

Май 1912

 

Как бык шестикрылый и грозный...

 

Как бык шестикрылый и грозный,

Здесь людям является труд

И, кровью набухнув венозной,

Предзимние розы цветут...

 

Октябрь 1930

 

 

Как дерево и медь - Фаворского полет...

 

Как дерево и медь - Фаворского полет,-

В дощатом воздухе мы с временем соседи,

И вместе нас ведет слоистый флот

Распиленных дубов и яворовой меди.

 

И в кольцах сердится еще смола, сочась,

Но разве сердце - лишь испуганное мясо?

Я сердцем виноват - и сердцевины часть

До бесконечности расширенного часа.

 

Час, насыщающий бесчисленных друзей,

Час грозных площадей с счастливыми глазами...

Я обведу еще глазами площадь всей-

этой площади с ее знамен лесами.

 

11 февраля 1937

 

Как женственное серебро горит...

 

Как женственное серебро горит,

Что с окисью и примесью боролось,

И тихая работа серебрит

Железный плуг и песнотворца голос.

 

Начало 1937

 

Как землю где-нибудь небесный камень будит...

 

Как землю где-нибудь небесный камень будит,

Упал опальный стих, не знающий отца.

Неумолимое - находка для творца -

Не может быть другим, никто его не судит.

 

20 января 1937

 

Как кони медленно ступают...

 

Как кони медленно ступают,

Как мало в фонарях огня!

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут они меня.

 

А я вверяюсь их заботе,

Мне холодно, я спать хочу;

Подбросило на повороте

Навстречу звездному лучу.

 

Горячей головы качанье,

И нежный лед руки чужой,

И темных елей очертанья,

Еще невиданные мной.

 

1911

 

Как люб мне натугой живущий...

 

Как люб мне натугой живущий,

Столетьем считающий год,

Рожающий, спящий, орущий,

К земле пригвожденный народ.

 

Твое пограничное ухо --

Все звуки ему хороши --

Желтуха, желтуха, желтуха

В проклятой горчичной глуши.

 

Октябрь 1930

 

Как народная громада...

 

Как народная громада,

Прошибая землю в пот,

Многоярусное стадо

Пропыленною армадой

Ровно в голову плывет:

 

Телки с нежными боками

И бычки-баловники,

А за ними кораблями

Буйволицы с буйволами

И священники-быки.

 

12 июня 1931

 

Как облаком сердце одето...

 

Как облаком сердце одето

И камнем прикинулась плоть,

Пока назначенье поэта

Ему не откроет Господь:

 

Какая-то страсть налетела,

Какая-то тяжесть жива;

И призраки требуют тела,

И плоти причастны слова.

 

Как женщины, жаждут предметы,

Как ласки, заветных имен.

Но тайные ловит приметы

Поэт, в темноту погружен.

 

Он ждет сокровенного знака,

На песнь, как на подвиг, готов:

И дышит таинственность брака

В простом сочетании слов.

 

1910

 

 

Как овцы, жалкою толпой...

 

Как овцы, жалкою толпой

Бежали старцы Еврипида.

Иду змеиною тропой,

И в сердце темная обида.

 

Но этот час уж недалек:

Я отряхну мои печали,

Как мальчик вечером песок

Вытряхивает из сандалий.

 

1914

 

Как парламент, жующий фронду...

 

Как парламент, жующий фронду,

Вяло дышит огромный зал --

Не идет Гора на Жиронду,

И не крепнет сословий вал.

 

Оскорбленный и оскорбитель,

Не звучит рояль-Голиаф --

Звуколюбец, душемутитель,

Мирабо фортепьянных прав.

 

Разве руки мои -- кувалды?

Десять пальцев -- мой табунок!

И вскочил, отряхая фалды,

Мастер Генрих -- конек-горбунок.

 

.............................

 

Чтобы в мире стало просторней,

Ради сложности мировой,

Не втирайте в клавиши корень

Сладковатой груши земной.

 

Чтоб смолою соната джина

Проступила из позвонков,

Нюренбергская есть пружина,

Выпрямляющая мертвецов.

 

16 апреля 1931

 

* * *

 

Как по улицам Киева–Вия

Ищет мужа не знаю чья жинка,

И на щеки ее восковые

Ни одна не скатилась слезинка.

 

Не гадают цыганочки кралям,

Не играют в купеческом скрипки,

На Крещатике лошади пали,

Пахнут смертью господские Липки.

 

Уходили с последним трамваем

Прямо за город красноармейцы,

И шинель прокричала сырая:

«Мы вернемся еще – разумейте...»

 

Май 1937

 

Как подарок запоздалый...

 

Как подарок запоздалый

Ощутима мной зима:

Я люблю ее сначала

Неуверенный размах.

 

Хороша она испугом,

Как начало грозных дел,-

Перед всем безлесным кругом

Даже ворон оробел.

 

Но сильней всего непрочно-

Выпуклых голубизна -

Полукруглый лед височный

Речек, бающих без сна...

 

29 - 30 декабря 1936

 

Как поехал Вермель в Дмитров...

 

Как поехал Вермель в Дмитров,

Шляпу новую купил.

Ну не шляпа - прямо митра:

Вермель Дмитров удивил.

То-то в шляпе он устроил

Предкам форменный парад.

Шляпа - брешь в советском строе...

Без нее он брел назад.

 

1930

 

Как растет хлебов опара...

 

Как растет хлебов опара,

Поначалу хороша,

И беснуется от жару

Домовитая душа.

 

Словно хлебные Софии

С херувимского стола

Круглым жаром налитые

Подымают купола.

 

Чтобы силой или лаской

Чудный выманить припек,

Время -- царственный подпасок --

Ловит слово-колобок.

 

И свое находит место

Черствый пасынок веков --

Усыхающий довесок

Прежде вынутых хлебов.

 

1922

 

Как светотени мученик Рембрандт...

 

Как светотени мученик Рембрандт,

Я глубоко ушел в немеющее время,

И резкость моего горящего ребра

Не охраняется ни сторожами теми,

Ни этим воином, что под грозою спят.

 

Простишь ли ты меня, великолепный брат

И мастер и отец черно-зеленой теми,--

Но око соколиного пера

И жаркие ларцы у полночи в гареме

Смущают не к добру, смущают без добра

Мехами сумрака взволнованное племя.

 

4 февраля 1937

 

 

Как соловей, сиротствующий, славит...

 

Как соловей, сиротствующий, славит

Своих пернатых близких ночью синей

И деревенское молчанье плавит

По-над холмами или в котловине,

 

И всю-то ночь щекочет и муравит

И провожает он, один отныне,-

Меня, меня! Силки и сети ставит

И нудит помнить смертный пот богини!

 

О, радужная оболочка страха!

Эфир очей, глядевших в глубь эфира,

Взяла земля в слепую люльку праха,-

 

Исполнилось твое желанье, пряха,

И, плачучи, твержу: вся прелесть мира

Ресничного недолговечней взмаха.

 

Декабрь 1933

 

Как тельце маленькое крылышком...

 

Как тельце маленькое крылышком

По солнцу всклянь перевернулось

И зажигательное стеклышко

На эмпирее загорелось.

 

Как комариная безделица

В зените ныла и звенела

И под сурдинку пеньем жужелиц

В лазури мучилась заноза:

 

- Не забывай меня, казни меня,

Но дай мне имя, дай мне имя!

Мне будет легче с ним, пойми меня,

В беременной глубокой сини.

 

1923

 

Как тень внезапных облаков...

 

Как тень внезапных облаков,

Морская гостья налетела

И, проскользнув, прошелестела

Смущенных мимо берегов.

 

Огромный парус строго реет;

Смертельно-бледная волна

Отпрянула -- и вновь она

Коснуться берега не смеет;

 

И лодка, волнами шурша,

Как листьями...

 

1910

 

Как черный ангел на снегу...

 

Как черный ангел на снегу

Ты показалась мне сегодня,

И утаить я не могу--

Есть на тебе печать Господня.

 

Такая странная печать --

Как бы дарованная свыше,--

Что, кажется, в церковной нише

Тебе назначено стоять.

 

Пускай нездешняя любовь

С любовью здешней будут слиты,

Пускай бушующая кровь

Не перейдет в твои ланиты,

 

И пышный мрамор оттенит

Всю призрачность твоих лохмотий,

Всю наготу причастных плоти,

Но не краснеющих ланит.

 

Начало 1914

 

«Как этих покрывал и этого убора...

 

«Как этих покрывал и этого убора

Мне пышность тяжела средь моего позора!»

 

-- Будет в каменной Трезене

Знаменитая беда,

Царской лестницы ступени

Покраснеют от стыда,

....................

....................

И для матери влюбленной

Солнце черное взойдет.

 

«О, если б ненависть в груди моей кипела,

Но видите -- само признанье с уст слетело»

 

-- Черным пламенем Федра горит

Среди белого дня.

Погребальный факел чадит

Среди белого дня.

Бойся матери ты, Ипполит:

Федра-ночь -- тебя сторожит

Среди белого дня.

 

«Любовью черною я солнце запятнала...»

.....................................

 

-- Мы боимся, мы не смеем

Горю царскому помочь,

Уязвленная Тезеем,

На него напала ночь.

Мы же, песнью похоронной

Провожая мертвых в дом,

Страсти дикой и бессонной

Солнце черное уймем.

 

1915

 

Какой-то гражданин, наверное попович...

 

Какой-то гражданин, наверное попович,

Наевшися коммерческих хлебов,

- Благодарю,- воскликнул,- Каганович!

И был таков.

Однако!

 

1925

 

Калоша

 

Для резиновой калоши

Настоящая беда,

Если день -- сухой, хороший,

Если высохла вода.

Ей всего на свете хуже

В чистой комнате стоять:

То ли дело шлепать в луже,

Через улицу шагать!

 

1930

 

 

Кама

 

Как на Каме-реке глазу тЈмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

 

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

 

Упиралась вода в сто четыре весла --

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

 

Так я плыл по реке с занавеской в окне,

С занавеской в окне, с головою в огне.

 

А со мною жена пять ночей не спала,

Пять ночей не спала, трех конвойных везла.

 

 

 

Как на Каме-реке глазу тЈмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

 

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

 

Упиралась вода в сто четыре весла,

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

 

Чернолюдьем велик, мелколесьем сожжен

Пулеметно-бревенчатой стаи разгон.

 

На Тоболе кричат. Обь стоит на плоту.

И речная верста поднялась в высоту.

 

 

 

Я смотрел, отдаляясь, на хвойный восток,

Полноводная Кама неслась на буек.

 

И хотелось бы гору с костром отслоить,

Да едва успеваешь леса посолить.

 

И хотелось бы тут же вселиться, пойми.

В долговечный Урал, населенный людьми,

 

И хотелось бы эту безумную гладь

В долгополой шинели беречь, охранять.

 

Апрель - май 1935

 

Карлик-юноша, карлик-мимоза...

 

Карлик-юноша, карлик-мимоза

С тонкой бровью - надменный и злой...

Он питается только Елозой

И яичною скорлупой.

 

Апрель 1936

 

Кассандре

 

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре -- торжественное бденье --

Воспоминанье мучит нас!

 

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя:

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя...

 

Но, если эта жизнь -- необходимость бреда

И корабельный лес -- высокие дома,--

Лети, безрукая победа --

Гиперборейская чума!

 

На площади с броневиками

Я вижу человека: он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон!

 

Касатка милая, Кассандра,

Ты стонешь, ты горишь -- зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет назад, сияло всем?

 

Когда-нибудь в столице шалой,

На скифском празднике, на берегу Невы,

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы...

 

Декабрь 1917

 

* * *

 

Квартира тиха как бумага –

Пустая, без всяких затей, –

И слышно, как булькает влага

По трубам внутри батарей.

 

Имущество в полном порядке,

Лягушкой застыл телефон,

Видавшие виды манатки

На улицу просятся вон.

 

А стены проклятые тонки,

И некуда больше бежать,

А я как дурак на гребёнке

Обязан кому-то играть.

 

Наглей комсомольской ячейки

И вузовской песни бойчей,

Присевших на школьной скамейке

Учить щебетать палачей.

 

Пайковые книги читаю,

Пеньковые речи ловлю

И грозное баюшки-баю

Колхозному паю пою.

 

Какой-нибудь изобразитель,

Чесатель колхозного льна,

Чернила и крови смеситель,

Достоин такого рожна.

 

Какой-нибудь честный предатель,

Проваренный в чистках, как соль,

Жены и детей содержатель –

Такую ухлопает моль.

 

И столько мучительной злости

Таит в себе каждый намёк,

Как будто вколачивал гвозди

Некрасова здесь молоток.

 

Давай же с тобой, как на плахе,

За семьдесят лет начинать,

Тебе, старику и неряхе,

Пора сапогами стучать.

 

И вместо ключа Ипокрены

Давнишнего страха струя

Ворвётся в халтурные стены

Московского злого жилья.

 

Ноябрь 1933

 

Кинематограф

 

Кинематограф. Три скамейки.

Сентиментальная горячка.

Аристократка и богачка

В сетях соперницы-злодейки.

 

Не удержать любви полета:

Она ни в чем не виновата!

Самоотверженно, как брата,

Любила лейтенанта флота.

 

А он скитается в пустыне --

Седого графа сын побочный.

Так начинается лубочный

Роман красавицы-графини.

 

И в исступленьи, как гитана,

Она заламывает руки.

Разлука. Бешеные звуки

Затравленного фортепьяно.

 

В груди доверчивой и слабой

Еще достаточно отваги

Похитить важные бумаги

Для неприятельского штаба.

 

И по каштановой аллее

Чудовищный мотор несется,

Стрекочет лента, сердце бьется

Тревожнее и веселее.

 

В дорожном платье, с саквояжем,

В автомобиле и в вагоне,

Она боится лишь погони,

Сухим измучена миражем.

 

Какая горькая нелепость:

Цель не оправдывает средства!

Ему -- отцовское наследство,

А ей -- пожизненная крепость!

 

1913

 

Клейкой клятвой липнут почки...

 

Клейкой клятвой липнут почки,

Вот звезда скатилась:

Это мать сказала дочке,

Чтоб не торопилась.

 

- Подожди,- шепнула внятно

Неба половина,

И ответил шелест скатный:

- Мне бы только сына...

 

Стану я совсем другою

Жизнью величаться.

Будет зыбка под ногою

Легкою качаться.

 

Будет муж прямой и дикий

Кротким и послушным,

Без него, как в черной книге,

Страшно в мире душном...

 

Подмигнув, на полуслове

Запнулась зарница.

Старший брат нахмурил брови,

Жалится сестрица.

 

Ветер бархатный крыластый

Дует в дудку тоже:

Чтобы мальчик был лобастый,

На двоих похожий.

 

Спросит гром своих знакомых:

- Вы, грома, видали,

Чтобы липу до черемух

Замуж выдавали?

 

Да из свежих одиночеств

Леса - крики пташьи.

Свахи-птицы свищут почесть

Льстивую Наташе.

 

И к губам такие липнут

Клятвы, что по чести

В конском топоте погибнуть

Мчатся очи вместе.

 

Все ее торопят часто:

- Ясная Наташа,

Выходи, за наше счастье,

За здоровье наше!

 

2 мая 1937

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы...

 

Когда б я уголь взял для высшей похвалы -

Для радости рисунка непреложной,-

Я б воздух расчертил на хитрые углы

И осторожно и тревожно.

Чтоб настоящее в чертах отозвалось,

В искусстве с дерзостью гранича,

Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось,

Ста сорока народов чтя обычай.

Я б поднял брови малый уголок

И поднял вновь и разрешил иначе:

Знать, Прометей раздул свой уголек,-

Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!

 

Я б несколько гремучих линий взял,

Все моложавое его тысячелетье,

И мужество улыбкою связал

И развязал в ненапряженном свете,

И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,

Какого не скажу, то выраженье, близясь

К которому, к нему,- вдруг узнаешь отца

И задыхаешься, почуяв мира близость.

И я хочу благодарить холмы,

Что эту кость и эту кисть развили:

Он родился в горах и горечь знал тюрьмы.

Хочу назвать его - не Сталин,- Джугашвили!

 

Художник, береги и охраняй бойца:

В рост окружи его сырым и синим бором

Вниманья влажного. Не огорчить отца

Недобрым образом иль мыслей недобором,

Художник, помоги тому, кто весь с тобой,

Кто мыслит, чувствует и строит.

Не я и не другой - ему народ родной -

Народ-Гомер хвалу утроит.

Художник, береги и охраняй бойца:

Лес человечества за ним поет, густея,

Само грядущее - дружина мудреца

И слушает его все чаще, все смелее.

 

Он свесился с трибуны, как с горы,

В бугры голов. Должник сильнее иска,

Могучие глаза решительно добры,

Густая бровь кому-то светит близко,

И я хотел бы стрелкой указать

На твердость рта - отца речей упрямых,

Лепное, сложное, крутое веко - знать,

Работает из миллиона рамок.

Весь - откровенность, весь - признанья медь,

И зоркий слух, не терпящий сурдинки,

На всех готовых жить и умереть

Бегут, играя, хмурые морщинки.

 

Сжимая уголек, в котором все сошлось,

Рукою жадною одно лишь сходство клича,

Рукою хищною - ловить лишь сходства ось -

Я уголь искрошу, ища его обличья.

Я у него учусь, не для себя учась.

Я у него учусь - к себе не знать пощады,

Несчастья скроют ли большого плана часть,

Я разыщу его в случайностях их чада...

Пусть недостоин я еще иметь друзей,

Пусть не насыщен я и желчью и слезами,

Он все мне чудится в шинели, в картузе,

На чудной площади с счастливыми глазами.

 

Глазами Сталина раздвинута гора

И вдаль прищурилась равнина.

Как море без морщин, как завтра из вчера -

До солнца борозды от плуга-исполина.

Он улыбается улыбкою жнеца

Рукопожатий в разговоре,

Который начался и длится без конца

На шестиклятвенном просторе.

И каждое гумно и каждая копна

Сильна, убориста, умна - добро живое -

Чудо народное! Да будет жизнь крупна.

Ворочается счастье стержневое.

 

И шестикратно я в сознаньи берегу,

Свидетель медленный труда, борьбы и жатвы,

Его огромный путь - через тайгу

И ленинский октябрь - до выполненной клятвы.

Уходят вдаль людских голов бугры:

Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят,

Но в книгах ласковых и в играх детворы

Воскресну я сказать, что солнце светит.

Правдивей правды нет, чем искренность бойца:

Для чести и любви, для доблести и стали

Есть имя славное для сжатых губ чтеца -

Его мы слышали и мы его застали.

 

Январь - март 1937

 

 

Когда в ветвях понурых...

 

Когда в ветвях понурых

Заводит чародей

Гнедых или каурых

Шушуканье мастей,--

 

Не хочет петь линючий

Ленивый богатырь --

И малый, и могучий

Зимующий снегирь,--

 

Под неба нависанье,

Под свод его бровей

В сиреневые сани

Усядусь поскорей.

 

9 января 1937

 

Когда в далекую Корею...

 

Когда в далекую Корею

Катился русский золотой,

Я убегал в оранжерею,

Держа ириску за щекой.

 

Была пора смешливой бульбы

И щитовидной железы,

Была пора Тараса Бульбы

И наступающей грозы.

 

Самоуправство, своевольство,

Поход троянского коня,

А над поленницей посольство

Эфира, солнца и огня.

 

Был от поленьев воздух жирен,

Как гусеница, на дворе,

И Петропавловску-Цусиме

Ура на дровяной горе...

 

К царевичу младому Хлору

И -- Господи благослови! --

Как мы в высоких голенищах

За хлороформом в гору шли.

 

Я пережил того подростка,

И широка моя стезя --

Другие сны, другие гнезда,

Но не разбойничать нельзя.

 

1932

 

Когда в теплой ночи замирает...

 

Когда в теплой ночи замирает

Лихорадочный Форум Москвы

И театров широкие зевы

Возвращают толпу площадям,--

 

Протекает по улицам пышным

Оживленье ночных похорон;

Льются мрачно-веселые толпы

Из каких-то божественных недр.

 

Это солнце ночное хоронит

Возбужденная играми чернь,

Возвращаясь с полночного пира

Под глухие удары копыт,

 

И как новый встает Геркуланум

Спящий город в сияньи луны,

И убогого рынка лачуги,

И могучий дорический ствол!

 

Май 1918

 

Когда городская выходит на стогны луна...

 

Когда городская выходит на стогны луна,

И медленно ей озаряет