Ольга Корзова

Ольга Корзова

Все стихи Ольги Корзовой

* * *

 

Будешь в землю положено, злое зерно,

и во тьме, средь тончайших сплетений,

растворишься, смешаешься с ними в одно,

станешь тенью, печальною тенью.

И лежать будешь долго, без думы, без сил,

без надежд на своё воскресение,

монотонно, как дождь, что вчера моросил

или нынче.  Осенний, весенний…

 

И, пресытившись тьмою и этой водой,

ледяной, до уныния пресной,

ты потянешься к свету, росток молодой.

А взойдёшь ли? - Ещё неизвестно…

 

Возвращение

 

Хрупкий ваш мир я ничем не нарушу,

просто вернусь в свой заброшенный скит.

Буду лечить там бессмертную душу.

Странно: бессмертна, а всё же болит…

 

Долго болит от укола любого,

пуще всего – от твоей нелюбви.

Вылечить можно единственным словом,

только слова облетели твои,

сжались, померкли, становятся пылью,

горькой, надсадною, вязкой, как дым.

 

Знаю: былое покроется былью

и порастёт не одним – так другим.

Ведаю: лечит и время, и дело,

если заполниться им за края.

 

…В горенке тихой сижу онемело,

в доме своём, а сама – не своя.

 

 

* * *

 

Всё пошло, как водится, с молотка.

Что не надо – отдано просто так.

И остались реки да облака,

да за дальней далью – Иван-дурак.

 

Шлёт ко мне он весточки каждый день,

только этих весточек нет грустней.

Смски щёлкают – трень да брень,

да не пишет он, как живётся с ней.

 

И пустынна утром моя изба,

и лежат – не тают весною льды.

Если мне Иванушка не судьба,

может, вовсе нет у меня судьбы?

 

* * *

 

Вхожу я в дом, где нынче только гость,

а в доме знаю каждый скрип и гвоздь,

и трещинка на погнутой стене,

наверное, тоскует обо мне.

На лестнице перила льнут к рукам.

Бежит слеза по веку – по векам

оставленным… Отброшенным, как сор,

в эпоху разрушительных реформ.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

Да куда я в Крещенье уеду

от лугов, от снегов, от синиц?

Брат протопчет тропинку.

                                    По следу

побреду за водой.

                             У теплиц,

сиротливо глядящих из снега,

постою. – Далеко до тепла…

Над рекою нахмурилось небо,

И позёмка по свету пошла.

Потянуло, задуло, завыло –

И не выбраться из пелены.

Друг мой милый!

           Да есть ли ты – милый?..

Близок дом. Далеко до весны.

 

* * *

 

Едва легла –

проснулась от дождя

и слушала, как где-то

за сараем,

неспешным шагом

к дому подходя,

он вёдра и тазы перебирает.

По кровле деловито

постучав,

в минуту обнаружил,

где протечка,

латал, латал,

спустился в сад,

устав,

бродил, вздыхая,

средь цветов и трав,

и долго тёр

с ворчанием

крылечко.

 

* * *

 

Заснеженным лугом иду не спеша,

и мёрзнет во мне, и болеет душа,

и в сумерках тает дорога.

Здесь раньше ругались за каждую пядь,

а нынче и стога нигде не видать.

Луга без единого стога…

 

Репейник хватает меня за рукав:

«Зачем ты бредёшь между высохших трав?

Зачем не даёшь нам покоя?»

Разжав его пальцы, спускаюсь к реке,

с немою тоской постоять на песке,

но скрылся песок под водою.

 

И стынет – не может застынуть река,

и грозно глядят на меня облака,

повиснув над полем вчерашним.

Лучиной сгорают деревни во мгле.

Мы лишние люди на лишней земле.

И горько, и больно, и страшно…

 

* * *

 

Знаешь, ни с кем говорить не хочу,

ехать за тридевять вёрст спозаранку.

Мне бы прижаться к родному плечу,

думку свою бы шепнуть, негаданку.

 

Только зачем эти думки тебе,

вольное слово у нас под запретом.

Маюсь в своей пятистенной судьбе,

вяну, как травы пылающим летом.

 

* * *

 

Как вязок зимний быт…

В шуге застряла лодка,

И лёгкое весло

Сломать не может лёд.

Затворницей живу,

А зимний день короткий

Меж сонных берегов

Плывёт себе, плывёт…

 

Я на него гляжу,

Глядеть не успевая,

Пока бреду с ведром

среди моих синиц,

Пока топчу тропу,

Пока слеза живая

Нет-нет и упадёт

С заснеженных ресниц.

 

Как сладок зимний быт…

Просторы избяные

Гудят печным теплом,

Разреживая тьму.

И просто, и светло

живу в глуби России,

и радуюсь снегам

и твоему письму…

 

 

Кузнечик

 

Я этим летом радостно живу,

единым днём, как раньше не умела.

Бросаюсь за кузнечиком в траву,

в малинник забираюсь то и дело.

Прости меня, любимый старый дом!

Едва ли разберу твои завалы,

беседуя с весёлым воробьём

и замирая над цветочком алым.

Ленивица, мотовка тёплых дней,

счастливая, в песчинках вся, под вечер

иду домой, а на двери моей

сидит горчичный маленький кузнечик.

 

Молитва о себе

 

Это дурное женское, 

глупое естество

плачет порой и молится,

Просит пустить на волю.

Только не слушай, Господи,

ты никогда его.

Да и куда же выпустишь? –

Лишь на реку да в поле.

Разве сумеет дурочка

жить на другом краю

даже своей деревни,

не то что чужого мира?

Вряд ли неделю вытерпит

и у Тебя в раю,

хоть и не привередница, 

пусть назовут придира – 

всё же не к быту, Господи, – 

хлеба и молока

хватит ей, чтоб насытиться

и не желать иного,

видеть из окон реки,

церковь да облака,

да иногда рождалось бы

и трепетало Слово…

 

* * *

 

Не верилось, а всё-таки пришло.

Кричит кукушкой, зреет земляникой,

утят окрепших ставит на крыло,

цветёт ромашкой, пахнет мёдом диким.

Короткое, желанное, постой!

Дай надышаться вольною прохладой,

пропасть на миг – навек – в траве густой,

с дождём пройтись по высохшему саду.

В лесную даль лукошком помани –

грибов набрать, малины, зверобоя,

почувствовать, как безмятежны дни,

когда они наполнены тобою.

 

* * *

 

Не люблю времена перехода.

Вечность рушится, давит сезон,

да вдобавок шумит непогода,

закрывая собой горизонт.

Цепенея в плену бездорожья,

чтоб совсем не изныть от тоски,

вспоминаю родные остожья

и рыбалок ночных костерки,

голос Мельницы*,

вольный, великий,

от разлива до самых снегов,

и тревожные чаячьи крики

с унесённых водой берегов,

и дряхлеющий мост,

и часовни,

и не нужную больше траву…

Засыпаю, прижав к изголовью

землю, где родилась и живу.

___

* – Мельница – порог, образовавшийся там,

      где когда-то была мельница.

 

* * *

 

Ночник материнский и лампу отцову

в субботу зажгу я опять.

Их свет, точно отблеск далёкого слова,

которого не разобрать,

пока не послышался звук из заречья,

пока на другом берегу

хромой перевозчик с котомкой заплечной

устало стоит на снегу.

Пока он цигарку свою не потушит,

пока не откроет замка

и ржавой тоской громыхнёт в мою душу

старинная цепь челнока,

пока я люблю, вспоминаю и плачу,

пока ожидаю восход,

помедли, весло, потому что иначе

кто лампы в субботу зажжёт?

 

* * *

 

О Тихоне земля смиряет ход,

задрёмывают травы и овраги,

и птица звонко петь перестаёт,

и слово медлит вызреть на бумаге.

 

К макушке лета тянется июнь,

но шар затих, бока на солнце грея.

На одуванчик ночи белой дунь,

не то застынет время, как в музее.

 

Пусть шевельнётся, двинувшись вперёд,

гонясь за улетающим рассветом.

Земля пойдёт – и человек пойдёт

дышать июльским воздухом, согретым

 

желанной сенокосною порой,

где звон косы на дальних перелогах

сливается с вечернею зарёй

и ставят стог, как будто славят Бога.

 

* * *

 

Обижаюсь, услышав,

что реки – маленькие,

деревушки – невзрачные,

край – заброшенный.

Для меня каждый цветик –

цветочек аленький,

и о каждой травинке грущу

нескошенной.

 

И дома называю

хозяев именем,

пусть дымок

не над каждою крышей

тянется.

А весною стою

над морями синими.

Кена, Чурьега, Сондола –

все красавицы.

 

А когда повезут –

будет день –

дорогами

в наволоцкий край,

на моё пристанище,

мимо серых поженок

с перелогами…

Нет, не мимо! –

Со мною они останутся

навсегда...

 

 

* * *

 

Они – моя родня,

им хлеб крошу-ломаю

и новые стихи

тихонько говорю.

И слушают они

от октября до мая,

и слушать мне велят

от мая к октябрю.

А скроются они –

и странное сиротство…

И человечий мир

беспамятен и чужд.

А сердце из груди,

того гляди, сорвётся,

и сядет воробьём

на облетевший куст.

 

* * *

 

Отчего ускользает главное?

Как за ниточку ни держись,

над пригорками, над дубравами

поднялась, улетает жизнь.

Мы глядим, заслонясь ладонями,

чтоб никто не заметил слёз.

Шар цепляется ниткой тоненькой

за сучки, за стволы берёз,

и сжимается сердце горестно:

боже мой, сколь далёк и мал!

Если б сбросил немного скорости

и подольше бы не пропал…

 

Песня

 

Ой, пошто ты, Север-батюшко,

вымораживаешь дом,

по углам да под кроватями

через стены дышишь льдом?

 

Словно гонишь прочь постылую,

к незнакомой стороне.

Чуженина полюбила я –

только верен он не мне,

хоть давись железным хлебушком,

сохни в поле лебедой. –

Лучшей доли поздно требовать:

я –  седая, он –  седой…

 

…От печного жара красного

разболелась голова,

но не греют дом напрасные

пустотелые дрова.

 

Половина зимы

 

Половину зимы

проживу, будто сонная птица.

лишь встряхну головой –

и опять окунусь в забытьё,

оттого что метель

подступила и в окнах клубится,

оттого что молчит

заплутавшее слово твоё.

Половину зимы –

будет время – наверно, не вспомню,

словно снег никогда

над моею судьбой не летал

и не пряталась я

в тишине цепенеющих комнат

за работу, за книгу,

за женский пустой сериал.

Половину зимы –

да к чему мне её половина? –

если где-то в лесу

притаилась под снегом трава,

и о родине грезит

отчаянный клин журавлиный,

и грустят на реке

в ожиданье весны острова.

 

* * *

 

Поля лесные выброжены все,

как будто зверь неведомый – невемый! –

прошёлся здесь по утренней росе,

проникнув сквозь податливое время.

Вернулась в дом – и сумрак на порог.

Смотрю в окно, а мысли мчатся в чащу.

…И на стекле трепещет  мотылёк,

огромный, странный…

                                  как ненастоящий.

 

Пчела

 

От младенчества до старости

было велено пчеле,

день за днём блуждая в зарослях,

мёд искать по всей земле:

на лугах, в траве некошеной –

(ох, и сладок травостой!), –

на полях, где тенью прошлого

чахнет колос золотой.

 

Затравела-замуравела

вся округа до небес.

Богатырскою заставою

поднялся на пожнях лес.

Не добраться в тридевятое,

не найти путей-дорог.

Спи, царевна русопятая! –

Не поможет и клубок.

 

Только память неуёмная – 

хвать! – и высветит до слёз

потаённое, укромное –

лето, детство, сенокос…

Раскосив гнездо пчелиное, 

братья, дымом из земли

пчёл прогнавши, соты вынули

и опять косить пошли.

 

Слаще нету мёда дикого, 

но гляжу на чёрный рой.

У пригорка с земляникою

над разрытою норой

кружит, кружит… Делать нечего – 

улетает. Над золой

остаюсь одна до вечера

грустной маленькой пчелой.

 

Иногда теперь мне кажется,

что возмездья пробил час,

со старинных наших пажитей

жизнь выкуривает нас.

А во тьме взгляну на улицу –

от тепла и до тепла 

у озябших окон трудится,

вьётся белая пчела.

 

* * *

 

Сама себе кажусь большим кустом,

задумчиво бредущим через поле.

Остановлюсь, вздохну о прожитом.

О том, что стало тихо нынче в школе,

закрыт большой сельповский магазин.

Хоть флаг ещё торчит над сельсоветом –

дверь заперта. И сколько лет и зим

в деревне жизнь протеплится? – Об этом

не знает куст. Да и к чему кусту

тревожиться и будоражить память?

Иду вперёд, цепляя пустоту

для всех ветров открытыми корнями.

 

 

Яблоко

 

И Дерево, и Дева, и Змея

существенны, почти первопричинны.

Ты помнишь голос вешнего ручья,

несущего песок речной и глину?

Казалось бы, да как вместится в нём

земля, и лес, и небо с облаками?

Но космос отражает водоём.

А яблоко – преображает – память.