Ольга Корзова

Ольга Корзова

Четвёртое измерение № 17 (401) от 11 июня 2017 г.

Подборка: Пятистенная судьба

* * *

 

Обижаюсь, услышав,

что реки – маленькие,

деревушки – невзрачные,

край – заброшенный.

Для меня каждый цветик –

цветочек аленький,

и о каждой травинке грущу

нескошенной.

 

И дома называю

хозяев именем,

пусть дымок

не над каждою крышей

тянется.

А весною стою

над морями синими.

Кена, Чурьега, Сондола –

все красавицы.

 

А когда повезут –

будет день –

дорогами

в наволоцкий край,

на моё пристанище,

мимо серых поженок

с перелогами…

Нет, не мимо! –

Со мною они останутся

навсегда...

 

* * *

 

О Тихоне земля смиряет ход,

задрёмывают травы и овраги,

и птица звонко петь перестаёт,

и слово медлит вызреть на бумаге.

 

К макушке лета тянется июнь,

но шар затих, бока на солнце грея.

На одуванчик ночи белой дунь,

не то застынет время, как в музее.

 

Пусть шевельнётся, двинувшись вперёд,

гонясь за улетающим рассветом.

Земля пойдёт – и человек пойдёт

дышать июльским воздухом, согретым

 

желанной сенокосною порой,

где звон косы на дальних перелогах

сливается с вечернею зарёй

и ставят стог, как будто славят Бога.

 

* * *

 

Едва легла –

проснулась от дождя

и слушала, как где-то

за сараем,

неспешным шагом

к дому подходя,

он вёдра и тазы перебирает.

По кровле деловито

постучав,

в минуту обнаружил,

где протечка,

латал, латал,

спустился в сад,

устав,

бродил, вздыхая,

средь цветов и трав,

и долго тёр

с ворчанием

крылечко.

 

Кузнечик

 

Я этим летом радостно живу,

единым днём, как раньше не умела.

Бросаюсь за кузнечиком в траву,

в малинник забираюсь то и дело.

Прости меня, любимый старый дом!

Едва ли разберу твои завалы,

беседуя с весёлым воробьём

и замирая над цветочком алым.

Ленивица, мотовка тёплых дней,

счастливая, в песчинках вся, под вечер

иду домой, а на двери моей

сидит горчичный маленький кузнечик.

 

Яблоко

 

И Дерево, и Дева, и Змея

существенны, почти первопричинны.

Ты помнишь голос вешнего ручья,

несущего песок речной и глину?

Казалось бы, да как вместится в нём

земля, и лес, и небо с облаками?

Но космос отражает водоём.

А яблоко – преображает – память.

 

Пчела

 

От младенчества до старости

было велено пчеле,

день за днём блуждая в зарослях,

мёд искать по всей земле:

на лугах, в траве некошеной –

(ох, и сладок травостой!), –

на полях, где тенью прошлого

чахнет колос золотой.

 

Затравела-замуравела

вся округа до небес.

Богатырскою заставою

поднялся на пожнях лес.

Не добраться в тридевятое,

не найти путей-дорог.

Спи, царевна русопятая! –

Не поможет и клубок.

 

Только память неуёмная – 

хвать! – и высветит до слёз

потаённое, укромное –

лето, детство, сенокос…

Раскосив гнездо пчелиное, 

братья, дымом из земли

пчёл прогнавши, соты вынули

и опять косить пошли.

 

Слаще нету мёда дикого, 

но гляжу на чёрный рой.

У пригорка с земляникою

над разрытою норой

кружит, кружит… Делать нечего – 

улетает. Над золой

остаюсь одна до вечера

грустной маленькой пчелой.

 

Иногда теперь мне кажется,

что возмездья пробил час,

со старинных наших пажитей

жизнь выкуривает нас.

А во тьме взгляну на улицу –

от тепла и до тепла 

у озябших окон трудится,

вьётся белая пчела.

 

* * *

 

Всё пошло, как водится, с молотка.

Что не надо – отдано просто так.

И остались реки да облака,

да за дальней далью – Иван-дурак.

 

Шлёт ко мне он весточки каждый день,

только этих весточек нет грустней.

Смски щёлкают – трень да брень,

да не пишет он, как живётся с ней.

 

И пустынна утром моя изба,

и лежат – не тают весною льды.

Если мне Иванушка не судьба,

может, вовсе нет у меня судьбы?

 

* * *

 

Знаешь, ни с кем говорить не хочу,

ехать за тридевять вёрст спозаранку.

Мне бы прижаться к родному плечу,

думку свою бы шепнуть, негаданку.

 

Только зачем эти думки тебе,

вольное слово у нас под запретом.

Маюсь в своей пятистенной судьбе,

вяну, как травы пылающим летом.

 

Возвращение

 

Хрупкий ваш мир я ничем не нарушу,

просто вернусь в свой заброшенный скит.

Буду лечить там бессмертную душу.

Странно: бессмертна, а всё же болит…

 

Долго болит от укола любого,

пуще всего – от твоей нелюбви.

Вылечить можно единственным словом,

только слова облетели твои,

сжались, померкли, становятся пылью,

горькой, надсадною, вязкой, как дым.

 

Знаю: былое покроется былью

и порастёт не одним – так другим.

Ведаю: лечит и время, и дело,

если заполниться им за края.

 

…В горенке тихой сижу онемело,

в доме своём, а сама – не своя.

 

* * *

 

Поля лесные выброжены все,

как будто зверь неведомый – невемый! –

прошёлся здесь по утренней росе,

проникнув сквозь податливое время.

Вернулась в дом – и сумрак на порог.

Смотрю в окно, а мысли мчатся в чащу.

…И на стекле трепещет  мотылёк,

огромный, странный…

                                  как ненастоящий.

 

Песня

 

Ой, пошто ты, Север-батюшко,

вымораживаешь дом,

по углам да под кроватями

через стены дышишь льдом?

 

Словно гонишь прочь постылую,

к незнакомой стороне.

Чуженина полюбила я –

только верен он не мне,

хоть давись железным хлебушком,

сохни в поле лебедой. –

Лучшей доли поздно требовать:

я –  седая, он –  седой…

 

…От печного жара красного

разболелась голова,

но не греют дом напрасные

пустотелые дрова.

 

* * *

 

Да куда я в Крещенье уеду

от лугов, от снегов, от синиц?

Брат протопчет тропинку.

                                    По следу

побреду за водой.

                             У теплиц,

сиротливо глядящих из снега,

постою. – Далеко до тепла…

Над рекою нахмурилось небо,

И позёмка по свету пошла.

Потянуло, задуло, завыло –

И не выбраться из пелены.

Друг мой милый!

           Да есть ли ты – милый?..

Близок дом. Далеко до весны.

 

* * *

 

Не люблю времена перехода.

Вечность рушится, давит сезон,

да вдобавок шумит непогода,

закрывая собой горизонт.

Цепенея в плену бездорожья,

чтоб совсем не изныть от тоски,

вспоминаю родные остожья

и рыбалок ночных костерки,

голос Мельницы*,

вольный, великий,

от разлива до самых снегов,

и тревожные чаячьи крики

с унесённых водой берегов,

и дряхлеющий мост,

и часовни,

и не нужную больше траву…

Засыпаю, прижав к изголовью

землю, где родилась и живу.

___

* – Мельница – порог, образовавшийся там,

      где когда-то была мельница.

 

Молитва о себе

 

Это дурное женское, 

глупое естество

плачет порой и молится,

Просит пустить на волю.

Только не слушай, Господи,

ты никогда его.

Да и куда же выпустишь? –

Лишь на реку да в поле.

Разве сумеет дурочка

жить на другом краю

даже своей деревни,

не то что чужого мира?

Вряд ли неделю вытерпит

и у Тебя в раю,

хоть и не привередница, 

пусть назовут придира – 

всё же не к быту, Господи, – 

хлеба и молока

хватит ей, чтоб насытиться

и не желать иного,

видеть из окон реки,

церковь да облака,

да иногда рождалось бы

и трепетало Слово…