Ольга Бут

Ольга Бут

Четвёртое измерение № 7 (319) от 1 марта 2015 г.

Подборка: Et cetera

Кобыла

 

Баба с возу – кобыле вольно. Налегке шагать поприятней.

Баба в бозе почила – с солью чёрный хлеб слизнёт виновато.

Мягкогубым прощают норов: подневольная злая доля.

Если надобно вскачь – то в гору, тихоходом – плестись  по долу.

Но  смиренье,  кнутом ведомо – серость в яблоках, чёт на нечет.

Есть у клячи хозяин хромый, с самой первой войны увечный.

Нокнет, цыкнет... Осенней рябью ветер лужи крапит вполсилы.

Волчьей  ночью, совсем по-бабьи, тихо всхлипнет в хлеву кобыла.

 

Вороны и Ангелы

 

Годы берут своё, нагло берут – за горло.
Белое вороньё вылинявшей когортой
Сыплется, словно снег, селится  в подворотне
И на моём окне стылой безмолвной сотней.

Наморозь на стекле за ночь плотней и гуще.
Сколько ненастных дней напорошит из тучи…
Лучшее – враг того, что подбирают первым.
Сизых ворон перо медленно застит землю.

Утром, куда ни глянь, саван крахмально-хрусткий –
Радуется дитя, тихо грустит старушка…
Ветер несёт легко серого пуха ворох –
Ангелам запрещено вечно ходить в воронах.

 

Бездна

 

а голова всё качается в такт, качается...

словно шарнир вместо седьмого шейного.

странная штука жизнь, завсегда кончается

в самый неловкий  момент – так несвоевременно.

 

мимо снуют незрячие и оглохшие,

как аутисты, в коконы-шубы кутаясь,

тут бы и крикнуть: вы же мои хорошие!

только сидишь безвольной тряпичной куклою.

 

лево руля! – и неловко  налево кренишься,

кто-то хихикает:  пьяный, сейчас, завалится!

ты бы ответил ему, только губы пенятся,

ты бы ему возразил, только зубы скалятся...

 

сверху глядишь  на мир – едет врач,  но поздно,  и

люди, как муравьи – суетятся, бегают.

аннушка разольёт завтра масло постное,

боль поглотится вновь равнодушной бездною.

 

Старик и море

 

Старик и море. Невод через край.

Акулий хрящик. Тонкий ус китовый.

И пенятся, как шапка, облака

На портере в трактире припортовом.

Прищур усталый. Козырьком ладонь.

За горизонтом адское горнило.

Барашков стадо в жертвенный огонь

погонит ветер в поздний час отлива.

Темнеет небо. Хмурится старик.

И море надрывается до рыка…  

Ковчег заполнен сотнею корыт –

Хандрит без пары золотая рыбка.

 

Сны нарисованного человека

 

Цветастый зонт бывает обезличен

в горчично-пегом. И какие сны

ты жаждешь созерцать? Ларец лакричный,

хранитель ежедневной суеты,

закрыт на ключ. Вот самовар вскипает

и тень опять кидается на тень,

в которой суть сокрыта. Но иная.

(напраслиной взводима на плетень).

И ты, проголодавшийся с дороги,

рассеянно возьмешь сковороду –

не редьку и капусту, но свободу

порубишь на мельчайшее рагу.

Отбросишь плавники – обличье рыбье.

И на картинке (в клеточку тетрадь) –

ты высоко и весело подпрыгнешь.

Хоть нет в тебе потребности летать...

 

Сезам

 

А я всё жду – сработает: «Сезам!»,

толкнув в гостеприимные объятья.

И чёрных рек транзитная слеза

не оросит мне щёк,

но только – платье,

которое иссохнет на ветру,

истлев под миллионнолетним солнцем...

Зрачок размером с пёсью конуру

и обликом тюремного оконца

сулит прохладу тайников души,

богатство снов, блаженное забвенье...

Стемнело.

Словно кто-то поспешил

захлопнуть дверь.

Как загнанного зверя,

меня влекут – пугая и маня

(неотвратима ретроамнезия)...

Грядёт рассвет очередного дня –

ни джинна в лампе нет, ни керосина.

Граница на замке.

Тугая нить

незримою растяжкой на дороге...

 

Мы под шумок растаскиваем жизнь

цитатами –

    на лозунги,

          на слоги...

 

Вдох-выдох

 

Нам, начитавшимся славных  книжек,

Казалась  жизнь чуть суразней и ближе

К недосягаемым идеалам,

Что с фонарем да под одеялом

Впитывались после молочной диеты,

В пору, когда компот и котлеты

Стали пищей чуть менее важной,

Чем фолиант свинцово-бумажный:

Пахнущий странными откровениями,

Листаемый с явным остервенением,

Присущим только голодным умам,

Хватающим знания задарма.

 

Распахнув, словно рот, глаз забрало,

Пищали птенцами беспёрыми: «Мало, мало!»

И насытившись – весьма кратковременно –

Позволяли (вдох-выдох) иметь свое мнение.

 

Хромосомы

 

Как странно:

в толпе биомассы текучей

увидеть лицо,

что знакомо до самой

малейшей морщинки. 

Сквозь дымку морозную, чуть искажённо.

Но взгляд...

Мама!

Мама-а-а-а!

Иду, приближаясь в тревоге

и только

шаги учащаются в ритмике скерцо,

а нерв –

напряженно заныл си-бемолем,

и в бешеном темпе колотится сердце...

Не ты...

Тихий ангел шагнет за спиною,

сочувственно глянет, обнимет за плечи.

И я раз-ры-да-юсь...

как в детстве. Порою

наплачешься всласть – и становится легче...

Всё легче и легче, почти невесомы,

невидимы взору

кристаллики-льдинки –

застынут в ресницах моих

хромосомы...

У внучки твоей

верхний зубик с щербинкой...

 

* * *

 

Поветрие в Твоих садах пустынных,

сплетающих чудесные картины –

панно из веток яблонь и берёз,

унизанные  бусинками рос.

  

Пурпурные предутренние грёзы,

скрипучие усталые полозья,

гнездовий разорённые дома,

скворечников резные терема.

  

Заиндевелый храмовый источник

и с осени не умерший листочек

в покое летаргического сна.

Да полная, до тяжести, сума.

  

Свечи огарок в темном окоёме.

Не спящих двое в тихом старом доме:

лишь я, не отыскавшая пути,

и Ты, не указавший, где найти...

 

Рефлексия

 

По Тверской, по Николоямской,

отфутболив  ногою вечность

в виде первой осенней грязи,

не стыдясь замарать конечность,

(бесноватость в кудрявом взгляде,

тишина в папиросном смоге) –

шёл поэт –

несуразный дядя,

подводя на кону итоги.

Проиграл.

Не коня с полцарством,

но упрямую жизни шельму...

Завязать уже, что ли, с барством,

затянувши петлю на шее?

Нет.

Не время ещё до ночи,

что приспустит стыдливо флаги,

как штаны.

За спиною, корчась,

Вусмерть пьяные, ржут салаги.

Обернётся,

насупив брови,

отрыгнувши глаголом грозным.

В рассыпную...

Губа до крови...

Мелким гравием

скачут

звёзды...

 

Русалочка

 

Одиночество моря.

Моя ненасытная страсть –

разглядеть чёрной точки отсчёта несбытную нежность.

Корабли торпедирую,

рву шелковистую снасть,

волосами ловлю осьминогов. 

Бессмертна.

Безбрежно

это тёмное зеркало: 

в шторм, от ударов – трещит,

рассыпаясь в осколки, 

виски серебрит амальгамой.

Стонет вечность сквозь тихие нежные песни мои...

Может, ты их услышишь

далёкий,

           усталый,

                     нежданный...

Но история наша, как слиток бесценный, лежит

предначертанным фактом.

Конец – неизбежно банален:

Ты получишь молчунью. В придачу – ведро чешуи.

Золотой.

На растрату

печальной русалочьей тайны.

 

Вместо эпитафии

(поэтам - самоубийцам)

 

Ваши тени стоят истуканами, глыбами.
Как при жизни –
стоят на своём.
Утопившимся – кормом, обглоданным рыбами,
суждено засорять водоём…
У повешенных – связана петлями рваными,
что авоська пустая,
душа.
Самострелянным – в поле лежащим, под травами
невозможно 
и нечем
дышать…
Ваши мысли забыты, идеи замылены,
разве только…  
остались стихи.
У поэтов с обвислыми  лысыми крыльями
есть в загашнике тайном –
стрихнин.
Ядом слова наполнивши
чашу познания,
увлекут в упоительный тлен.
У отравленных – свой вариант мироздания:
амфибрахий,
анапест, 
хорей…