Никита Брагин

Никита Брагин

Четвёртое измерение № 34 (346) от 1 декабря 2015 г.

Подборка: Фламандские стихи

* * *

 

У Климента папы Римского

хорошо кагора крымского

ради праздника купить,

и пройтись потом по Пятницкой,

ощутить её сумятицу,

разухабистую прыть.

 

Посмотреть Адама с Евою,

помечтать, почти не гневаясь

на сплетения скульптур,

где рядится в зелень винную

искуситель пластилиновый,

двуязыкий балагур.

 

А Москва тысячеликая,

где бренча, а где пиликая,

брызжет солнечным стеклом.

На пороге воскресение,

москворецкое, весеннее,

даже змея припекло.

 

* * *

 

По гранитным панелям вдоль бывшего рынка

я её догоняю почти что бегом,

а она исчезает в потоке Ордынки,

за огнём светофора, в пространстве другом.

 

Там уже ни сегодня, ни завтра не будет,

там уже не придут, не найдут, не убьют,

там совсем как родные, случайные люди,

и в любой подворотне находишь уют,

 

и в подъездах уже открываются двери,

и за окнами лампы призывно горят.

Я, наверное, грежу, а, может быть, верю

этим тихим виденьям, легко и подряд.

 

От осеннего листика до новолунья,

от виньеток на вывеске до фонаря

словно карты подряд мне бросает шалунья,

и красуется, шалью цыганской горя…

 

* * *

 

Отлогий праздничный поток

осеннего заката,

удары сердца между строк –

летучее стаккато…

В зарю и радость погружён,

ещё не тронут болью,

встречаю бархатный сезон,

фламандское застолье.

 

Здесь каждый день как сочный плод

румян и полновесен,

здесь полноцветие красот

и полнозвучность песен;

любовь играет сединой,

как ветер спелой нивой,

а молодость всегда со мной –

ей без меня тоскливо!

 

* * *

 

Во сне заплачешь, бедный и влюблённый,

от холода и жалости дрожа,

а ветхий сумрак, солнцем опалённый,

бежит и тает… Как свежа душа, –

она глядит доверчиво и прямо,

запоминая светы и цветы,

и чуть робеет, как у двери храма

в предчувствии любви и красоты,

и, ожиданием переполняя

всю суть свою, до края и вдвойне,

внезапно просыпается, больная,

саму себя забывшая во сне…

 

Где явь? Где сон? И кто ты в самом деле?

Добыча для суккубов и сирен?

Гомункул, похороненный в постели?

Денницей обронённый соверен?

Ответов нет. Флюиды и фантомы

колышутся, и тишина темна.

А ты, душа, стоишь у двери дома,

роняя на порог изнанку сна…

 

* * *

 

Сколь бы ни тщились кшатрии и конунги

о царственном величии и орднунге,

сраженье завершают мародёры.

Вот так и мы, облопавшись искусствами,

базарим над расколотыми бюстами

и торсами маститых и матёрых.

 

Мозги нафаршированы цитатами,

безличными, третичными, хвостатыми,

жетонами и фишками игры.

Расхожие, как «е-4» в шахматах,

как вертихвостки в платьицах распахнутых,

словечки дребезжат среди муры…

 

Лишь иногда желанное созвучие

прорежет душу, загремит за тучами,

всплывёт из бездны бронзовым крестом…

Внезапно задыхаешься от истины,

и тихо грезишь золотыми листьями

в предзимье, почерневшем и пустом.

 

* * *

 

Солнышко мутовки на сосновом спиле

светом прорастает из ушедшей были.

Чем седее брёвна, чем древней венец,

тем светлее золото годовых колец.

 

Так и мы с тобою сквозь лета и зимы

прорастём любовью, прорастём любимым.

Смолкой золотою в солнечном бору,

для тебя заплачу я, и с тобой умру.

 

У Мраморного Дворца

 

Уютность балюстрад и холод панорамы,

атлантов и царей нахмуренные лбы…

Опал осенний лист, уснул карельский мрамор,

и куцехвостый конь не взвился на дыбы.

 

Ни цокота подков, ни смены караула,

ни вспененной волны за крейсерской кормой…

Беллона унеслась без выстрелов и гула,

покинув Петеркент, пропахший шавермой.

 

На нервах колоннад беспамятство граффити,

пивная желтизна на золотом аи…

Тысячелетним сном в египетском граните

не утешай меня, и душу не томи.

 

Ты всё равно уйдешь в музейные покои,

растает бронзы звон, расплавится чугун…

Твой голос где-то там, чеканною строкою,

немыслимо красив, неповторимо юн.

 

Андерсен

 

Ах, мой милый Андерсен,

нам ли жить в печали?

Будь со мною радостен,

Светел, как хрусталик –

песенки фонариков,

болтовню цветов,

как когда-то маленький,

слушать я готов.

 

В нашем мире муторном,

плоском как татами,

дорожа минутами,

мы сорим годами…

Пирамиды рушатся,

звёзды сочтены,

детскими игрушками

мусорки полны.

 

А душа всё тянется,

а душа стремится,

всё ночует, странница,

на твоей странице,

встретит зорьку раннюю,

тихо слёзы льёт,

словно в сердце раненом

тает колкий лёд.

 

Ах, мой милый Андерсен,

как ты стар и сгорблен…

Нам же не по адресу

сумраки и скорби,

нам бы звёзды синие,

языки костра,

нам бы соловьиные

трели до утра…

 

Нам травой некошеной

надышаться в поле,

неразменным грошиком

наиграться вволю…

Всё пройдет, мой Андерсен,

всё уже прошло –

тает нежным абрисом

светлое крыло.

 

Ассирия

 

Летят золотые павлины

из вечных висячих садов

над пыльной и пепельной глиной,

где нет ни примет, ни следов

ушедшего в полночь Ашшура,

крылатых богов и быков,

где степь, словно львиная шкура,

покрыла скелеты веков.

 

И видят небесные птицы

сквозь мёртвую пыльную твердь

жестокий полёт колесницы,

охоту, сражение, смерть;

ревут исполинские звери,

мечи обнажают цари

над прахом погибших империй

в кровавых просветах зари.

 

И нет ни ракет-минаретов,

ни чёрных, ни пёстрых знамен,

не смотрит с казённых портретов

на нас воплощённый закон,

и нет ни Европ, ни Америк,

не пляшут ни доллар, ни brent,

и некому рейтинг измерить,

и вычислить нужный процент.

 

Но есть непосильная слава,

немыслимая красота,

и львиная кровь, словно лава,

течёт, первородно чиста,

течёт обжигающе близко,

так близко, что дух опалён,

и падает смертная искра

в бессмертную бездну времён.

 

* * *

 

Градины мелких медуз, линзы медуз покрупнее

тихо вбирают в себя ясный предсмертный рассвет.

Сколько веков им лежать, в плотном песке каменея,

прежде чем в тёмной руде вспыхнет огнём самоцвет?

 

Верится в это с трудом, не позволяет наука

делать из студня алмаз, жемчуг растить из слезы.

Но не к лицу мне сейчас рациональная скука, –

нехорошо отвергать детских фантазий призы.

 

Феакида

 

На руках Посейдона – покой...
Что-то нежное шепчет волна,
набегая.
Из далекого детского сна
ты выходишь на берег морской,
Навсикая.

Я пишу телеграфной строкой, –
ты прости, я опять нездоров,
запятая,
и опять непослушной рукой
шепот моря косичками строф
заплетаю.

И мечтаются буквы любви
не на жарком сыпучем песке,
а на камне,
а цикада поёт вдалеке, –
улетевшую рифму лови
в анаграмме.

Слишком поздно учить языки, –
на чужом обрывается нить
золотая...
Мне бы только напев сохранить,
я цитатой прорехи тоски
залатаю.

Словно соло ведёт на трубе
равнодушная бойкая речь
телегида...
Мне уже не вернуться к тебе,
на песок золотой не прилечь,
Феакида.

 

* * *

 

От острова Пи-Пи до острова Кхе-Кхе

по золотым пескам и рощам тамариска

под мерный шум валов пропрыгать налегке,

и никаких забот, и счастье близко-близко,

и бесконечна даль, и влажен горизонт,

и тени облаков, как полусон, летящий

над пеной тёплых вод, и кажется всё чаще,

что учишься дышать с приливом в унисон.

 

Глядишь в полуприщур на белопенный риф,

где, может быть, вчера смеялись лотофаги,

и собственная жизнь, как этот сладкий миф,

рассказана волнам, и не нужна бумаге,

и ты, как Гулливер, распластан на песке,

вокруг тебя следы и норки лилипутов,

на долгие часы растянуты минуты,

и океан сокрыт в каури на руке.

 

Сейчас и навсегда – ты молод и влюблён,

ты дышишь и живёшь бездумно и бесстрашно!

Так дети на песке возводят Вавилон,

висячие сады, ступенчатые башни,

так пляшет на волне бумажный галеон,

идя на абордаж кокосовой скорлупки,

и крабик-Одиссей в своей кирасе хрупкой

спешит, блестя клешнёй, в поход на Илион.

 

* * *

 

Чистейшее, лазурное, коралловое море

на все четыре стороны с рассвета до заката;

тропические ракушки на каменном заборе,

да свежий ветер, веющий откуда-то куда-то.

 

Как просто всё устроено – гамак похож на сети,

а пальмы к морю тянутся упругими корнями,

и кажется, что сотни лет живёшь на белом свете,

а это лишь короткий вдох до первого цунами…