Наум Коржавин

Наум Коржавин

Все стихи Наума Коржавина

  • Ленин в Горках
  • Землячкам
  • Освободите женщину от мук
  • Последний язычник
  • В наши трудные времена
  • Вариации из Некрасова
  • Зависть
  • Не надо, мой милый, не сетуй
  • Стихи о детстве и романтике
  • Инерция стиля
  • Ни трудом и ни доблестью
  • Памяти Герцена
  • Апокалипсис
  • Письмо в Москву
  • Осень
  • Пусть рвутся связи, меркнет свет
  • Слепая осень
  • Иль впрямь я разлюбил свою страну?
  • Через много лет
  • Стихи об измене искусству
  • Масштабы
  • Трубачи
  • Мне без тебя так трудно жить
  • От созидательных идей
  • Я не был никогда аскетом
  • Рассудочность
  • Мой ритм заглох
  • Баллада о собственной гибели
  • И прибои, и отбои,
  • Перевал. Осталось жить немного
  • Мы мирились порой и с большими обидами
  • 16 октября
  • 22 июня 1971 года
  • Братское кладбище в Риге
  • В Сибири
  • В трудную минуту
  • Весна, но вдруг исчезла грязь
  • Влажный снег
  • Возвращение
  • Возьму обижусь, разрублю
  • Восемнадцать лет
  • Враг
  • Все это чушь: в себе сомненье
  • Вспомнишь ты когда–нибудь с улыбкой
  • Встреча – случай. Мы смотрели
  • Встреча с Москвой
  • Вступление в поэму (Ни к чему...)
  • Гейне
  • Генерал
  • Дети в Освенциме
  • Детство кончилось
  • Если можешь неуемно
  • Есть у тех, кому нету места
  • Еще в мальчишеские годы
  • Знаешь, тут не звезды
  • Знамена
  • К моему двадцатипятилетию
  • Как ты мне изменяла
  • Кропоткин
  • Легкость
  • Люди пашут каждый раз опять
  • Меня, как видно, Бог не звал
  • Мир еврейских местечек...
  • Мне часто бывает трудно
  • На побывке
  • На речной прогулке
  • На смерть Сталина
  • Надоели потери
  • Не верь, что ты поэта шире
  • Небо за пленкой серой
  • Невеста декабриста
  • Нелепые ваши затеи
  • Непоэтическое стихотворение
  • Нет! Так я просто не уйду во мглу
  • Неужели птицы пели
  • О Господи! Как я хочу умереть
  • От дурачеств, от ума ли
  • От судьбы никуда не уйти
  • Паровозов голоса
  • Поездка в Ашу
  • Поэзия не страсть, а власть
  • Предельно краток язык земной
  • Родине
  • Русской интеллигенции
  • Смерть Пушкина
  • Сочась сквозь тучи, льется дождь осенний
  • Стопка книг... Свет от лампы... Чисто
  • То свет, то тень
  • Ты разрезаешь телом воду
  • Уже июнь. Темней вокруг кусты
  • Усталость
  • Утро в лесу
  • Хотя б прислал письмо ошибкой
  • Через год
  • Я в сказки не верю. Не те уже года мне
  • Я пока еще не знаю
  • Я раньше видел ясно
  • Ах ты, жизнь моя - морок и месиво...
  • В тяжелую минуту
  • За последнею точкой...
  • Вновь, как в детстве...
  • Иван Калита
  • Когда одни в ночи лесной...
  • Кое-кому
  • Неустанную радость...
  • Ода к трехсотлетию воссоединения Украины с Россией
  • Осень в Караганде
  • Церковь Покрова на Нерли
  • Я о богатстве сроду не мечтал...
  • Вот говорят: любовь - мечты и розы...
  • Гордость, мысль, красота - все об этом давно позабыли...
  • Подмосковная платформа в апреле
  • Бог за измену отнял душу...
  • Еж и Заяц
  • Я жил не так уж долго...
  • Арифметическая басня
  • Всё будет, а меня не будет...
  • Песня, которой тысяча лет
  • Роса густа, а роща зелена...
  • Шла вновь назад в свою судьбу плохую...
  • На друга-поэта
  • Я пью за свою Россию...
  • Времена меняются
  • Комиссары
  • Ленинград
  • Наверно, я не так на свете жил...
  • Пусть с каждым днём тебе труднее...
  • Рафаэлю
  • Ты сама проявила похвальное рвенье...
  • Брожу целый день по проспектам прямым...
  • На полет Гагарина
  • Он собирался многое свершить...
  • У меня любимую украли...
  • Видать, была любовью...
  • Грустная самопародия
  • Каталог Современных записок
  • На швейной фабрике в Тирасполе
  • На концерте Вагнера
  • Танцы
  • Тем, кто моложе
  • Это чувство, как проказа...
  • Я Вас любил, как я умел один...
  • Заслуг не бывает. Не верьте...
  • Подонки
  • Ты идёшь
  • Ты летишь, и мне летится...
  • В Кишинёве снег в апреле...
  • Из стихов о Молдавии
  • Стал я нервным и мнительным...
  • Все - загнаны. Все - орудья...
  • Гамлет
  • Дорога
  • Дьяволиада
  • Песня лейб-казачьей сотни
  • Новоселье
  • Хоть вы космонавты - любимчики вы...
  • Церковь Спаса-на-Крови
  • До всего, чем бывал взволнован...
  • Друзьям
  • Что со мною сталось?...
  • Двадцатые годы
  • К себе, к себе - каким я был и стал...
  • В защиту прогресса
  • Гагринские элегии
  • Люди могут дышать...
  • Страх - не взлёт для стихов...
  • Я плоть, Господь... Но я не только плоть...
  • Довольно!.. Хватит!.. Стала ленью грусть...
  • Никакой истерики...
  • Друзьям (Уже прошло два года)

Ленин в Горках

 

Пусть много смог ты, много превозмог

И даже мудрецом меж нами признан.

Но жизнь – есть жизнь. Для жизни ты не бог,

А только проявленье этой жизни.

Не жертвуй светом, добывая свет!

Ведь ты не знаешь, что творишь на деле.

Цель средства не оправдывает... Нет!

У жизни могут быть иные цели.

Иль вовсе нет их. Есть пальба и гром.

Мир и война. Гниенье и горенье.

Извечная борьба добра со злом,

Где нет конца и нет искорененья.

Убить. Тут надо ненависть призвать.

Преодолеть черту. Найти отвагу.

Во имя блага проще убивать!..

Но как нам знать, какая смерть во благо?

У жизни свой, присущий, вечный ход.

И не присуща скорость ей иная.

Коль чересчур толкнуть её вперёд,

Она рванёт назад, давя, ломая.

Но человеку душен плен границ,

Его всё время нетерпенье гложет

И перед жизнью он склониться ниц, –

Признать её незыблемость – не может.

Он всё отдать, всё уничтожить рад.

Он мучает других и голодает...

Всё гонится за призраком добра,

Не ведая, что сам он зло рождает.

А мы за ним. Вселенная, держись!

Нам головы не жаль – нам всё по силам.

Но всё проходит. Снова жизнь, как жизнь.

И зло, как зло. И, в общем, всё, как было.

Но тех, кто не жалел себя и нас,

Пытаясь вырваться из плена буден,

В час отрезвленья, в страшный горький час

Вы всё равно не проклинайте, люди...

 

...В окне широком свет и белый снег.

На ручках кресла зайчики играют...

А в кресле неподвижный человек –

Молчит. Он знает сам, что умирает.

Над ним любовь и ненависть горит.

Его любой врагом иль другом числит.

А он уже почти не говорит.

Слова ушли. Остались только мысли.

Смерть – демократ. Подводит всем черту.

В ней беспристрастье есть, как в этом снеге.

Ну что ж: он на одну лишь правоту

Из всех возможных в жизни привилегий

Претендовал... А больше ни на что.

Он привилегий и сейчас не просит.

Парк за окном стоит, как лес густой,

И белую порошу ветер носит.

На правоту... Что значит правота?

И есть ли у неё черты земные.

Шумят-гудят за домом провода

И мирно спит, уйдя в себя, Россия.

Ну что ж! Ну что ж! Он сделал всё, что мог,

Устои жизни яростно взрывая...

И всё же не подводится итог. 

Его наверно в жизни – не бывает.

 

1956

 

Землячкам

 

Снова Киев.

          И девушки

                  нежной, певучей осанки:

Все – такие, как вы.

                  Но не встретить на улицах вас,

Довоенные девочки,

                детство моё, –

                            киевлянки!

Мои взрослые сверстницы,

                      где вы и как вы сейчас?

Я не к вашим ногам

                 припадал молодыми губами,

Всё не вам объяснял,

                  что пытался себе объяснить.

Я оставил вас в детстве,

                       одних,

                           словно мёртвую память, –

Обронил, словно можно

                    частицу себя обронить.

Мы встречались порой.

                    Говорили.

                             Мне некогда было:

Я проделывал путь,

                 пробивая дорогу плечом.

Боль эпохи моей

               подняла меня,

                           сердце пронзила,

Отделила от вас,

               словно были вы здесь ни при чём.

Словно это не вы

                и не горькие ваши романы,

Ваши браки, разводы,

                   смятенья

                          и схватки с тоской.

Той любви, что хотели,

                  мечтали о ней постоянно, –

Той любви вдруг не стало,

                       а вы не умели с другой.

Знал я это,

           но знал не про вас.

                            Я разыгрывал роли.

От безвкусицы южной зверел,

                         вам не верил порой...

Чушь.

    Ведь боль остаётся

                     в любой аффектации – болью.

А судьба остаётся

                в любом проявленье – судьбой...

Что же делать?

             Живём.

                  И дела наши вовсе не плохи.

Если что и не так -

                  это всё-таки жизнь, а не крест.

За гарантию счастья

                  не спросишь с минувшей эпохи.

За любовь не получишь

                    с давно отшумевших торжеств.

Но не вы эти девушки

                    нежной, певучей осанки,

Что спешат,

          как спешили,

                      сияя доверием

                                    вы.

Я ищу вас везде.

               Я такой же, как вы, киевлянки, –

Та же южная кровь,

                 лишь обдутая ветром Москвы.

Я такой же, как вы.

                  Так откуда в душе ощущенье

Самой подлой вины,

                словно стал я банкротом сейчас.

Словно мог я вас всех полюбить,

                           увести от крушенья.

Все мечты вам спасти –

                    и по глупости только

                                        не спас.

 

1962

 

 

* * *

 

Освободите женщину от мук.

И от забот, что сушат, – их немало.

И от страстей, что превращают вдруг

В рабыню ту, что всех сама пленяла.

 

А потому – от выбора судьбы:

Не вышло так – что ж!.. Можно жить иначе.

От тяжести бессмысленной борьбы

И щедрости хмельной самоотдачи.

 

От обаянья смелости – с какой

Она себя, рискуя счастьем, тратит.

Какая смелость может быть у той,

Что всё равно за смелость не заплатит?

 

Откуда трепет в ней возьмётся вдруг?

Какою силой в бездну нас потянет?

Освободите женщину от мук.

И от судьбы. И женщины – не станет.

 

1964

 

Последний язычник

Письмо из VI века в ХХ

 

 Гордость,

       мысль,

           красота –

                     все об этом давно отгрустили.

Все креститься привыкли,

                     всем истина стала ясна...

Я последний язычник

 Среди христиан Византии.

Я один не привык...

            Свою чашу я выпью до дна.

Я для вас ретроград –

 то ль душитель рабов и народа,

То ли в шкуры одетый

 дикарь с придунайских равнин...

Чушь!

 Рабов не душил я –

    от них защищал я свободу.

И не с ними –

 со мной

    гордость Рима и мудрость Афин.

Но подчищены книги...

   И вряд ли уже вам удастся

Уяснить, как мы гибли,

     притворства и лжи не терпя,

Чем гордились отцы,

   как стыдились, что есть ещё рабство.

Как мой прадед сенатор  

    скрывал христиан у себя...

А они пожалеют меня?

    Подтолкнут ещё малость:

Что жалеть, если смерть –

    не конец, а начало судьбы.

Власть всеобщей любви

    напрочь вывела всякую жалость,

А рабы нынче – все.

    Только власти достигли рабы.

В рабстве – равенство их:

    все – рабы, и никто не в обиде.

Всем подчищенных истин

    доступна равно

       простота

Миром правит Любовь, –  

    и живут для Любви –

       ненавидя.

Коль Христос есть Любовь,

     каждый час распиная

        Христа.

Нет, отнюдь не из тех я,

    кто гнал их к арене и плахе,

Кто ревел на трибунах,

    у низменной страсти в плену.

Все такие давно

              поступили в попы и монахи.

И меня же с амвонов

    поносят за эту вину.

Но в ответ я молчу.

    Всё равно мы над бездной повисли.

Всё равно мне конец,

    всё равно я пощады не жду.

Хоть, последний язычник,

    смущаюсь я гордою мыслью,

Что я ближе монахов

    к их вечной любви и Христу.

Только я – не они, –

    сам себя не предам никогда я,

И пуская я погибну,

    но я не завидую им:

То, что вижу я, – вижу.

    И то, что я знаю, – я знаю.

Я последний язычник.

    Такой, как Афины и Рим.

Вижу ночь пред собой.

   А для всех ещё раннее утро.

Но века – это миг.

   Я провижу дороги судьбы:

Все они превзойдут.

   Всё в них будет: и жалость, и мудрость...

Но тогда,

 как меня,

    их потопчут другие рабы.

За чужие грехи

   и чужое отсутствие меры,

Всё опять низводя до себя,

    дух свободы кляня:

Против старой Любви,

   ради новой немыслимой Веры,

Ради нового рабства...

   Тогда вы поймёте меня.

Как хотелось мне жить,

   хоть от жизни давно отгрустили,

Как я смысла искал,

   как я верил в людей до поры...

Я последний язычник

   среди христиан Византии.

Я отнюдь не последний,

   кто видит,

     как гибнут миры.

 


Поэтическая викторина

* * *

 

В наши трудные времена

Человеку нужна жена,

Нерушимый уютный дом,

Чтоб от грязи укрыться в нём.

Прочный труд и зелёный сад,

И детей доверчивый взгляд,

Вера робкая в их пути

И душа, чтоб в неё уйти.

 

В наши подлые времена

Человеку совесть нужна,

Мысли те, что в делах ни к чему,

Друг, чтоб их доверять ему.

Чтоб в неделю хоть час один

Быть свободным и молодым.

Солнце, воздух, вода, еда –

Всё, что нужно всем и всегда.

 

И тогда уже может он

Дожидаться иных времён.

 

1956

 

Вариации из Некрасова

 

...Столетье промчалось. И снова,

Как в тот незапамятный год –

Коня на скаку остановит,

В горящую избу войдёт.

Ей жить бы хотелось иначе,

Носить драгоценный наряд...

Но кони – всё скачут и скачут.

А избы – горят и горят.

 

1960

 

Зависть

 

Можем строчки нанизывать

Посложнее, попроще,

Но никто нас не вызовет

На Сенатскую площадь.

 

И какие бы взгляды вы

Ни старались выплескивать,

Генерал Милорадович

Не узнает Каховского.

 

Пусть по мелочи биты вы

Чаще самого частого,

Но не будут выпытывать

Имена соучастников.

 

Мы не будем увенчаны...

И в кибитках, снегами,

Настоящие женщины

Не поедут за нами.

 

1944

 

* * *

 

Не надо, мой милый, не сетуй

На то, что так быстро ушла.

Нежданная женщина эта

Дала тебе всё, что смогла.

 

Ты долго тоскуешь на свете,

А всё же еще не постиг,

Что молнии долго не светят,

Лишь вспыхивают на миг.

 

1946

 

Стихи о детстве и романтике

 

Гуляли, целовались, жили-были...

А между тем, гнусавя и рыча,

Шли в ночь закрытые автомобили

И дворников будили по ночам.

Давил на кнопку, не стесняясь, палец,

И вдруг по нервам прыгала волна...

Звонок урчал... И дети просыпались,

И вскрикивали женщины со сна.

А город спал. И наплевать влюблённым

На яркий свет автомобильных фар,

Пока цветут акации и клёны,

Роняя аромат на тротуар.

Я о себе рассказывать не стану –

У всех поэтов ведь судьба одна...

Меня везде считали хулиганом,

Хоть я за жизнь не выбил ни окна...

А южный ветер навевает смелость.

Я шёл, бродил и не писал дневник,

А в голове крутилось и вертелось

От множества революционных книг.

И я готов был встать за это грудью,

И я поверить не умел никак,

Когда насквозь неискренние люди

Нам говорили речи о врагах...

Романтика, растоптанная ими,

Знамена запылённые – кругом...

И я бродил в акациях, как в дыме.

И мне тогда хотелось быть врагом.

 

30 декабря 1944

 

 

Инерция стиля

 

«Стиль – это человек…»

Бюффон

 

В жизни, в искусстве, в борьбе, где тебя победили,

Самое страшное – это инерция стиля.

Это – привычка, а кажется, что ощущенье.

Это стихи ты закончил, а нет облегченья.

Это – ты весь изменился, а мыслишь, как раньше.

Это – ты к правде стремишься, а лжешь, как обманщик.

 

Это – душа твоя стонет, а ты – не внимаешь.

Это – ты верен себе, и себе – изменяешь.

Это – не крылья уже, а одни только перья,

Это – уже ты не веришь – боишься неверья.

 

Стиль – это мужество. В правде себе признаваться!

Всё потерять, но иллюзиям не предаваться –

Кем бы ни стать – ощущать себя только собою,

Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою,

Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало...

Правда конца – это тоже возможность начала.

 

Кто осознал пораженье, – того не разбили...

Самое страшное – это инерция стиля.

 

1960

 

* * *

 

Ни трудом и ни доблестью

Не дорос я до всех.

Я работал в той области,

Где успех – не успех.

Где тоскуют неделями,

Коль теряется нить,

Где труды от безделия

Нелегко отличить...

Но куда же я сунулся?

Оглядеться пора!

Я в годах, а как в юности –

Ни кола, ни двора,

Ни защиты от подлости, –

Лишь одно, как на грех:

Стаж работы в той области,

Где успех – не успех...

 

1960

 

Памяти Герцена

Баллада об историческом недосыпе

 

Любовь к Добру разбередила сердце им.

А Герцен спал, не ведая про зло...

Но декабристы разбудили Герцена.

Он недоспал. Отсюда всё пошло.

 

И, ошалев от их поступка дерзкого,

Он поднял страшный на весь мир трезвон.

Чем разбудил случайно Чернышевского,

Не зная сам, что этим сделал он.

 

А тот со сна, имея нервы слабые,

Стал к топору Россию призывать, –

Чем потревожил крепкий сон Желябова,

А тот Перовской не дал всласть поспать.

 

И захотелось тут же с кем-то драться им,

Идти в народ и не страшиться дыб.

Так началась в России конспирация:

Большое дело – долгий недосып.

 

Был царь убит, но мир не зажил заново.

Желябов пал, уснул несладким сном.

Но перед этим побудил Плеханова,

Чтоб тот пошёл совсем другим путём.

 

Всё обойтись могло с теченьем времени.

В порядок мог втянуться русский быт...

Какая сука разбудила Ленина?

Кому мешало, что ребёнок спит?

 

На тот вопрос ответа нету точного.

Который год мы ищем зря его...

Три составные части – три источника

Не проясняют здесь нам ничего.

 

Да он и сам не знал, пожалуй, этого,

Хоть мести в нём запас не иссякал.

Хоть тот вопрос научно он исследовал, –

Лет пятьдесят виновного искал.

 

То в «Бунде», то в кадетах... Не найдутся ли

Хоть там следы. И, в неудаче зол,

Он сразу всем устроил революцию,

Чтоб ни один от кары не ушёл.

 

И с песней шли к Голгофам под знамёнами

Отцы за ним, – как в сладкое житьё...

Пусть нам простятся морды полусонные,

Мы дети тех, кто недоспал своё.

 

Мы спать хотим... И никуда не деться нам

От жажды сна и жажды всех судить...

Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..

Нельзя в России никого будить.

 

Апокалипсис

 

Мы испытали всё на свете.

Но есть у нас теперь квартиры –

Как в светлый сон, мы входим в них.

А в Праге, в танках, наши дети...

Но нам плевать на ужас мира –

Пьём в «Гастрономах» на троих.

 

Мы так давно привыкли к аду,

Что нет у нас ни капли грусти –

Нам даже льстит, что мы страшны.

К тому, что стало нам не надо,

Других мы силой не подпустим, –

Мы, отродясь, – оскорблены.

 

Судьба считает наши вины,

И всем понятно: что-то будет –

Любой бы каялся сейчас...

Но мы – дорвавшиеся свиньи,

Изголодавшиеся люди,

И нам не внятен Божий глас.

 

1968

 

Письмо в Москву


Сквозь безнадёгу всех разлук,
Что трут, как цепи,

«We will be happy!», милый друг,
«We will be happy!»

«We will be happy!» – как всегда!
Хоть ближе пламя.
Хоть века стыдная беда
Висит над нами.

Мы оба шепчем: «Пронеси!»
Почти синхронно.
Я тут – сбежав... Ты там – вблизи
Зубов дракона.

Ни здесь, ни там спасенья нет –

Чернеют степи...
Но, что бы ни было – привет! –
«We will be happy!»

«We will be happy!» – странный звук.
Но верю в это:
«Мы будем счастливы», мой друг,
Хоть видов нету.

Там, близ дракона, нелегко.
И здесь непросто.
Я так забрался далеко
В глушь... В город Бостон.

Здесь вместо мыслей пустяки.
И тот, как этот.
Здесь даже чувствовать стихи
Есть точный метод.

Нам не прорвать порочный круг,
С ним силой мерясь...
Но плюнуть можно... Плюнем, друг!
Проявим серость.

Проявим серость... Суета –
Все притязанья.
Наш век всё спутал: все цвета
И все названья.

И кругом ходит голова.
Всем скучно в мире.
А нам не скучно... Дважды два –
Пока четыре.

И глупо с думой на челе
Скорбеть, насупясь.
Ну, кто не знал, что на Земле
Бессмертна глупость?

Что за нос водит нас мечта
И зря тревожит?
Да... Мудрость миром никогда
Владеть не сможет!

Но в миг любой, пусть век колюч,
Пусть всё в нём дробно,
Она, как солнце из-за туч,
Блеснуть способна.

И сквозь туман, сквозь лень и спесь,
Сквозь боль и страсти
Ты вдруг увидишь мир как есть,
И это – счастье.

И никуда я не ушел.
Вино – в стаканы.
Мы – за столом! Хоть стал наш стол
В ширь океана.

Гляжу на вас сквозь целый мир,
Хочу вглядеться...
Не видно лиц... Но длится пир
Ума и сердца.

Всё тот же пир... И пусть темно
В душе, как в склепе,
«We will be happy!»... Всё равно:
«We will be happy!»

Да, всё равно... Пусть меркнет мысль,
Пусть глохнут вести,
Пусть жизнь ползёт по склону вниз
И мы – с ней вместе.

Ползёт на плаху к палачу,
Трубя: «Дорогу!»
«We will be happy!» – я кричу
Сквозь безнад ёгу.

«We will be happy!» – чувств настой.
Не фраза – веха.
И символ веры в тьме пустой
На склоне века.

 

Осень

 

Вода в колеях среди тощей травы,

За тучею туча плывёт дождевая.

В зелёном предместье предместья Москвы

С утра моросит. И с утра задувает.

А рядом дорога. И грохот колёс.

Большие заводы. Гудки электрички.

Я здесь задержался. Живу. Но не врос.

Ни дача, ни город,

Тоска без привычки.

Быть может, во мне не хватает огня,

Я, может, уже недостаточно молод...

Но осень не манит в дорогу меня –

В ней нынче одни только сырость и холод.

 

И ноги ступают по тусклой траве.

Все краски пропали. Погода такая.

Но изредка солнце скользнёт по листве –

И желтым и красным листва засверкает.

Как знамя, она запылает в огне

Подспудного боя. И станет мне ясно,

Что жизнь продолжается где-то вовне,

Всё так же огромна, остра и опасна.

Да! Осени я забываю язык.

Но всё ж временами сквозь груз настроенья,

Сливаюсь, как прежде сливаться привык,

С её напряжённым и грустным гореньем.

И, может быть, будет еще один год.

Год жизни – борьбы с умираньем и скверной.

Пусть будет тоска. Но усталость пройдёт.

Пусть всё будет больно, но всё – достоверно.

Порывы свирепы. Не бойся. Держись.

Здесь всё на учете: и силы, и годы.

Ведь осень всегда беспощадна, как жизнь –

Контрольный налёт первозданной природы.

И в кронах горят желтизна и багрец.

Как отсвет трагедий, доступных не очень...

Для дерева – веха. Для листьев – конец.

А чем для меня ты окажешься, осень?

 

1957

 

* * *

 

Пусть рвутся связи, меркнет свет,

Но подрастают в семьях дети...

Есть в мире Бог иль Бога нет,

А им придётся жить на свете.

 

Есть в мире Бог иль нет Его,

Но час пробьёт. И станет нужно

С людьми почувствовать родство,

Заполнить дни враждой и дружбой.

 

Но древний смысл того родства

В них будет брезжить слишком глухо –

Ведь мы бессвязные слова

Им оставляем вместо духа.

 

Слова трусливой суеты,

Нас утешавшие когда-то,

Недостоверность пустоты,

Где зыбки все координаты...

 

...Им всё равно придётся жить:

Ведь не уйти обратно в детство,

Ведь жизнь нельзя остановить,

Чтоб в ней спокойно оглядеться.

 

И будет участь их тяжка,

Времён прервется связь живая,

И одиночества тоска

Обступит их, не отставая.

 

Мы не придём на помощь к ним

В борьбе с бессмыслицей и грязью.

И будет трудно им одним

Найти потерянные связи.

 

Так будь самим собой, поэт,

Твой дар и подвиг – воплощенье.

Ведь даже горечь – это свет,

И связь вещей, и их значенье.

 

Держись призванья своего!

Ты загнан сам, но ты в ответе:

Есть в мире Бог иль нет Его –

Но подрастают в семьях дети.

 

1959

 

 

* * *

 

Слепая осень. Город грязь топтал.

Давило небо низкое, и даже

Подчас казалось: воздух чёрным стал,

И все вдыхают смесь воды и сажи.

 

Давило так, как будто, взяв разбег

К бессмысленной, жестокой, стыдной цели,

Всё это нам наслал наш хитрый век,

Чтоб мы о жизни слишком не жалели.

 

А вечером мороз сковал легко

Густую грязь... И вдруг просторно стало.

И небо снова где-то высоко

В своей дали прозрачно заблистало.

 

И отделился мир от мутных вод,

Пришёл в себя. Отбросил грязь и скверну.

И я иду. Давлю ногами лёд.

А лёд трещит. Как в детстве. Достоверно.

 

1964

 

* * *

 

Иль впрямь я разлюбил свою страну? –

Смерть без неё и с ней мне жизни нету.

Сбежать? Нелепо. Не поможет это

Тому, кто разлюбил свою страну.

 

Зачем тогда бежать? Свою вину

Замаливать? – И так, и этак тошно.

Что ж, куст зачах бы, отвратясь от почвы,

И чахну я. Но лямку я тяну.

 

Куда мне разлюбить свою страну!

Тут дело хуже: я в неё не верю.

Волною мутной накрывает берег.

И почва – дно. А я прирос ко дну.

 

И это дно уходит в глубину.

Закрыто небо мутною водою.

Стараться выплыть? Но куда? Не стоит.

И я тону. В небытии тону.

 

1972

 

Через много лет

 

Сдаёшься. Только молишь взглядом:

И задушить, и не душить.

И задавать вопрос не надо –

А как ты дальше будешь жить?

 

Наверно, так, как и доселе.

И так же в следующий раз

В глазах бледнее будет зелень

И глубже впадины у глаз.

 

И я – всё сдержанней и злее –

Не признавать ни слов, ни слёз...

Но будет каждый раз милее

Всё это. – Всё, что не сбылось.

 

1960

 

Стихи об измене искусству

 

Не знал я горя и печали,

Когда не раз, не два, не пять

Твердил о том,

                  чего не знали,

Но были рады осознать.

 

И обрастал я тесным кругом

Друзей... Был полон свежих сил.

Желанным гостем, лучшим другом

Почти для всех тогда я был.

 

И жил с простым и ясным чувством.

Всегда был к месту каждый жест:

Знать назначение искусства –

Не нарушать обмен веществ...

 

...А нынче глохнут ощущенья,

Меж мной и словом сотни стен –

Знать, я иному назначенью

Служу, –

         нарушив тот обмен.

 

Служу!

         И люди воровато

Меня обходят за версту.

И тесный круг, что был когда-то,

Вдруг превратился в пустоту.

 

Но словно суть моя – иная,

Теперь я каждый раз опять

Твержу о том, что сами знают.

Но что боятся осознать.

 

1960

 

Масштабы

 

Мы всюду,

         бредя взглядом женским,

Ища строку иль строя дом,

Живём над пламенем вселенским,

На тонкой корочке живём.

 

Гордимся прочностью железной,

А между тем в любой из дней,

Как детский мячик, в чёрной бездне

Летит земля. И мы на ней.

 

Но все масштабы эти помня,

Своих забыть – нам не дано.

И берег – твёрд.

                  Земля – огромна.

А жизнь – серьёзна. Всё равно.

 

1963

 

Трубачи

 

Я с детства мечтал, что трубач затрубит,

И город проснётся под цокот копыт,

И всё прояснится открытой борьбой:

Враги – пред тобой, а друзья – за тобой.

 

И вот самолёты взревели в ночи,

И вот протрубили опять трубачи,

Тачанки и пушки прошли через грязь,

Проснулось геройство, и кровь пролилась.

 

Но в громе и славе решительных лет

Мне всё ж не хватало заметных примет.

Я думал, что вижу, не видя ни зги,

А между друзьями сновали враги.

И были они среди наших колонн,

Подчас знаменосцами наших знамён.

 

Жизнь бьёт меня часто. Сплеча. Сгоряча.

Но всё же я жду своего трубача.

Ведь правда не меркнет, и совесть – не спит.

Но годы уходят, а он – не трубит.

И старость подходит. И хватит ли сил

До смерти мечтать, чтоб трубач затрубил?

 

А может, самим надрываться во мгле?

Ведь нет, кроме нас, трубачей на земле.

 

1955

 

* * *

 

Мне без тебя так трудно жить,

А ты – ты дразнишь и тревожишь.

Ты мне не можешь заменить

Весь мир...

         А кажется, что можешь.

Есть в мире у меня своё:

Дела, успехи и напасти.

Мне лишь тебя недостаёт

Для полного людского счастья.

Мне без тебя так трудно жить:

Всё – неуютно, всё – тревожит...

Ты мир не можешь заменить.

Но ведь и он тебя – не может.

 

1952

 

 

* * *

 

От созидательных идей,

Упрямо требующих крови,

От разрушительных страстей,

Лежащих тайно в их основе,

 

От звёзд, бунтующих нам кровь,

Мысль облучающих незримо, –

Чтоб жажде вытоптать любовь,

Стать от любви неотличимой,

 

От Правд, затмивших правду дней,

От лжи, что станет им итогом,

Одно спасенье – стать умней,

Сознаться в слабости своей

И больше зря не спорить с Богом.

 

1969

 

* * *

 

Я не был никогда аскетом

И не мечтал сгореть в огне.

Я просто русским был поэтом

В года, доставшиеся мне.

Я не был сроду слишком смелым.

Или орудьем высших сил.

Я просто знал, что делать, делал,

А было трудно – выносил.

И если путь был слишком труден,

Суть в том, что я в той службе служб

Был подотчётен прямо людям,

Их душам и судьбе их душ.

И если в этом – главный кто-то

Откроет ересь –

                  что ж, друзья.

Ведь это всё – была работа.

А без работы – жить нельзя.

 

1954

 

Рассудочность

 

Мороз был – как жара, и свет – как мгла.

Все очертанья тень заволокла.

Предмет неотличим был от теней.

И стал огромным в полутьме – пигмей.

 

И должен был твой разум каждый день

Вновь открывать, что значит свет и тень.

Что значит ночь и день, и топь и гать...

Простые вещи снова открывать.

 

Он осязанье мыслью подтверждал,

Он сам с годами вроде чувства стал.

 

Другие наступают времена.

С глаз наконец спадает пелена.

А ты, как за постыдные грехи,

Ругаешь за рассудочность стихи.

 

Но я не рассуждал. Я шёл ко дну.

Смотрел вперёд, а видел пелену.

Я ослеплён быть мог от молний-стрел.

Но я глазами разума смотрел.

 

И повторял, что в небе небо есть

И что земля ещё на месте, здесь.

 

Что тут пучина, ну, а там – причал.

Так мне мой разум чувства возвращал.

Нет! Я на этом до сих пор стою.

Пусть мне простят рассудочность мою.

 

1956

 

* * *


Мой ритм заглох. Живу, как перед казнью. –
Бессмысленно гляжу на белый свет,
Про всё забыв... И строчка в строчке вязнет.
Не светятся слова – в них связи нет.

Где ж эта связь? Иль впрямь лишь сам собою
Я занят был, бунтуя и кляня...
А связей – нет. И, значит, впрямь пустое
Всё, чем я жил,
                      за что убьют меня.

А смерть грозит. Грозит кровопролитье.
Оно придёт – пиши иль не пиши.
Какой тут ритм! Кому нужны открытья
Подспудных связей жизни и души?

Все связи – рвутся. Всем – грозит стихия.
Российский бунт несёт не свет, а тьму...
Пусть даже Бог опять спасёт Россию,
Коль этот труд не надоел Ему.

Пусть даже вновь потом откроют право...
Нет ритма. Вижу кровь, а не зарю.
И не живу.
Как кролик на удава,
Глаз не сводя, в грядущее смотрю.

 

1962

 

Баллада о собственной гибели

 

Я – обманутый в светлой надежде,
Я – лишённый Судьбы и души –

Только раз я восстал в Будапеште
Против наглости, гнёта и лжи.

Только раз я простое значенье
Громких фраз – ощутил наяву.
Но потом потерпел пораженье
И померк. И с тех пор – не живу.

Грубой силой – под стоны и ропот –

Я убит на глазах у людей.
И усталая совесть Европы
Примирилась со смертью моей.

Только глупость, тоска и железо...
Память – стёрта. Нет больше надежд.
Я и сам никуда уж не лезу...
Но не предал я свой Будапешт.

Там однажды над страшною силой
Я поднялся – ей был несродни.
Там и пал я... Хоть жил я в России. –

Где поныне влачу свои дни.

 

1956

 

* * *

 

И прибои, и отбои, –

Ерунда и пустяки.

Надо просто жить с тобою

И писать свои стихи, –

Чтоб смывала всю усталость

Вдохновения струя...

Чтобы ты в ней отражалась

Точно так же, как и я.

 

1954

 

* * *

 

Перевал. Осталось жить немного.

За вершиной к смерти круче склон.

И впервые жаль, что нету Бога:

Пустота. Нет смысла. Клонит в сон.

 

Только всё ж я двигаться обязан –

Долг велит, гнетёт и в полусне.

И плетусь, как раб, тем долгом связан,

Словно жизнь моя нужна не мне.

 

Разве рабством связан я с другими?

Разве мне не жаль, что в пропасть – дни?

Господи! Откройся! Помоги мне!

Жизнь, себя, свободу мне верни...

 

 

1966

 

 

* * *

 

Мы мирились порой и с большими обидами,

И прощали друг другу, взаимно забыв.

Отчужденье приходит всегда неожиданно,

И тогда пустяки вырастают в разрыв.

Как обычно

поссорились мы этим

вечером.

Я ушёл...

Но внезапно

средь затхлости

лестниц

Догадался, что, собственно, делать нам нечего

И что сделано всё, что положено вместе.

Лишь с привычкой к теплу

расставаться не хочется...

Пусть. Но время пройдёт,

и ты станешь решительней.

И тогда –

как свободу приняв одиночество,

Вдруг почувствуешь город,

где тысячи жителей.

 

16 октября

 

Календари не отмечали

Шестнадцатое октября,

Но москвичам в тот день – едва ли

Им было до календаря.

 

Все переоценилось строго,

Закон звериный был как нож.

Искали хлеба на дорогу,

А книги ставили ни в грош.

 

Хотелось жить, хотелось плакать,

Хотелось выиграть войну.

И забывали Пастернака,

Как забывают тишину.

 

Стараясь выбраться из тины,

Шли в полированной красе

Осатаневшие машины

По всем незападным шоссе.

 

Казалось, что лавина злая

Сметет Москву и мир затем.

И заграница, замирая,

Молилась на Московский Кремль.

 

Там,

но открытый всем, однако,

Встал воплотивший трезвый век

Суровый жесткий человек,

Не понимавший Пастернака.

 

* См. Пастернак

 

1945

 

22 июня 1971 года

 

Свет похож на тьму,

В мыслях — пелена.

Тридцать лет тому

Началась война.

 

Диктор — словно рад...

Душно, думать лень.

Тридцать лет назад

Был просторный день.

 

Стала лишней ложь,

Был я братству рад...

А еще был дождь —

Тридцать лет назад.

 

Дождь, азарт игры,

Веры и мечты...

Сколько с той поры

Утекло воды?

 

Сколько средь полей

У различных рек

Полегло парней,

Молодых навек?

 

Разве их сочтешь?

Раны — жизнь души.

Открывалась ложь

В свете новой лжи...

 

Хоть как раз тогда

Честной прозе дня

Начала беда

Обучать меня.

 

Я давно другой,

Проступила суть.

Мой ничьей тоской

Не оплачен путь.

 

Но все та же ложь

Омрачает день.

Стал на тьму похож

Свет — и думать лень.

 

Что осталось?.. Быт,

Суета, дела...

То ли совесть спит,

То ли жизнь прошла.

 

То ль свой суд вершат

Плешь да седина...

Тридцать лет назад

Началась война.

 

1971

 

Братское кладбище в Риге

 

Кто на кладбище ходит, как ходят в музеи,

А меня любопытство не гложет — успею.

Что ж я нынче брожу, как по каменной книге,

Между плитами Братского кладбища в Риге?

 

Белых стен и цементных могил панорама.

Матерь–Латвия встала, одетая в мрамор.

Перед нею рядами могильные плиты,

А под этими плитами — те, кто убиты.—

Под знаменами разными, в разные годы,

Но всегда — за нее, и всегда — за свободу.

 

И лежит под плитой русской службы полковник,

Что в шестнадцатом пал без терзаний духовных.

Здесь, под Ригой, где пляжи, где крыши косые,

До сих пор он уверен, что это — Россия.

 

А вокруг все другое — покой и Европа,

Принимает парад генерал лимитрофа.

А пред ним на безмолвном и вечном параде

Спят солдаты, отчизны погибшие ради.

Независимость — вот основная забота.

День свободы — свободы от нашего взлета,

От сиротского лиха, от горькой стихии,

От латышских стрелков, чьи могилы в России,

Что погибли вот так же, за ту же свободу,

От различных врагов и в различные годы.

Ах, глубинные токи, линейные меры,

Невозвратные сроки и жесткие веры!

 

Здесь лежат, представляя различные страны,

Рядом — павший за немцев и два партизана.

Чтим вторых. Кто–то первого чтит, как героя.

Чтит за то, что он встал на защиту покоя.

Чтит за то, что он мстил,— слепо мстил и сурово

В сорок первом за акции сорокового.

Все он — спутал. Но время все спутало тоже.

Были разные правды, как плиты, похожи.

Не такие, как он, не смогли разобраться.

Он погиб. Он уместен на кладбище Братском.

 

Тут не смерть. Только жизнь, хоть и кладбище это...

Столько лет длится спор и конца ему нету,

Возражают отчаянно павшие павшим

По вопросам, давно остроту потерявшим.

К возражениям добавить спешат возраженья.

Не умеют, как мы, обойтись без решенья.

 

Тишина. Спят в рядах разных армий солдаты,

Спорят плиты — где выбиты званья и даты.

Спорят мнение с мнением в каменной книге.

Сгусток времени — Братское кладбище в Риге.

 

Век двадцатый. Всех правд острия ножевые.

Точки зренья, как точки в бою огневые.

 

1962

 

В Сибири

 

Дома и деревья слезятся,

И речка в тумане черна,

И просто нельзя догадаться,

Что это апрель и весна.

А вдоль берегов огороды,

Дождями набухшая грязь...

По правде, такая погода

Мне по сердцу нынче как раз.

Я думал, что век мой уж прожит,

Что беды лишили огня...

И рад я, что ветер тревожит,

Что тучами давит меня.

Шаги хоть по грязи, но быстры.

Приятно идти и дышать...

Иду. На свободу. На выстрел.

На все, что дерзнет помешать.

 

1949

 

В трудную минуту

 

Хотеть. Спешить. Мечтать о том ночами!

И лишь ползти... И не видать ни зги...

Я, как песком, засыпан мелочами...

Но я еще прорвусь сквозь те пески!

Раздвину их... Вдохну холодный воздух...

И станет мне совсем легко идти –

И замечать по неизменным звездам,

Что я не сбился и в песках с пути.

 

1950

 

* * *

 

Весна, но вдруг исчезла грязь.

И снова снегу тьма.

И снова будто началась

Тяжелая зима.

 

Она пришла, не прекратив

Весенний ток хмельной.

И спутанностью перспектив

Нависла надо мной.

 

1946

 

 

Влажный снег

 

1

 

Ты б радость была и свобода,

И ветер, и солнце, и путь.

В глазах твоих Бог и природа

И вечная женская суть.

Мне б нынче обнять твои ноги,

В колени лицо свое вжать,

Отдать половину тревоги,

Частицу покоя вобрать.

 

           2

 

Я так живу, как ты должна,

Обязана перед судьбою.

Но ты ведь не в ладах с собою

И меж чужих живешь одна.

А мне и дальше жить в огне,

Нести свой крест, любить и путать.

И ты еще придешь ко мне,

Когда меня уже не будет.

 

           3

 

Полон я светом, и ветром, и страстью,

Всем невозможным, несбывшимся ранним...

Ты — моя девочка, сказка про счастье,

Опроверженье разочарований...

Как мы плутали,

      но нынче,

           на деле

Сбывшейся встречей плутание снято.

Киев встречал нас

           веселой метелью

Влажных снежинок,— больших и мохнатых.

День был наполнен

           стремительным ветром.

Шли мы сквозь ветер,

           часов не считая,

И в волосах твоих,

           мягких и светлых,

Снег оседал,

           расплывался и таял.

Бил по лицу и был нежен.

           Казалось,

Так вот идти нам сквозь снег и преграды

В жизнь и победы,

           встречаться глазами,

Чувствовать эту вот

           бьющую радость...

Двери наотмашь,

           и мир будто настежь,—

Светлый, бескрайний, хороший, тревожный...

Шли мы и шли,

           задыхаясь от счастья,

Робко поверив,

           что это — возможно.

 

           4

 

Один. И ни жены, ни друга:

На улице еще зима,

А солнце льется на Калугу,

На крыши, церкви и дома.

Блеск снега. Сердце счастья просит,

И я гадаю в тишине,

Куда меня еще забросит

И как ты помнишь обо мне...

И вновь метель. И влажный снег.

Власть друг над другом и безвластье.

И просветленный тихий смех,

Чуть в глубине задетый страстью.

 

           5

 

         Ты появишься из двери.

                 Б.Пастернак

 

Мы даль открыли друг за другом,

И мы вдохнули эту даль.

И влажный снег родного Юга

Своей метелью нас обдал.

Он пахнул счастьем, этот хаос!

Просторным — и не обоймешь...

А ты сегодня ходишь, каясь,

И письма мужу отдаешь.

В чем каясь? Есть ли в чем? Едва ли!

Одни прогулки и мечты...

Скорее в этой снежной дали,

Которую вдохнула ты.

Ломай себя. Ругай за вздорность,

Тащись, запутавшись в судьбе.

Пусть русской женщины покорность

На время верх возьмет в тебе.

Но даль — она неудержимо

В тебе живет, к тебе зовет,

И русской женщины решимость

Еще свое в тебе возьмет.

И ты появишься у двери,

Прямая, твердая, как сталь.

Еще сама в себя не веря,

Уже внеся с собою даль.

 

           6

 

А это было в настоящем,

Хоть начиналось все в конце...

Был снег, затмивший все.

                  Кружащий.

Снег на ресницах. На лице.

Он нас скрывал от всех прохожих,

И нам уютно было в нем...

Но все равно — еще дороже

Нам даль была в уюте том.

Сам снег был далью... Плотью чувства,

Что нас несло с тобой тогда.

И было ясно. Было грустно,

Что так не может быть всегда,

Что наше бегство — ненадолго,

Что ждут за далью снеговой

Твои привычки, чувство долга,

Я сам меж небом, и землей...

Теперь ты за туманом дней,

И вспомнить можно лишь с усильем

Все, что так важно помнить мне,

Что ощутимой было былью.

И быль как будто не была.

Что ж, снег был снег... И он — растаял.

Давно пора, уйдя в дела,

Смириться с, тем, что жизнь — такая.

Но, если верится в успех,

Опять кружит передо мною

Тот, крупный, нежный, влажный снег,—

Весь пропитавшийся весною...

 

1951

 

Возвращение

 

Все это было, было, было...

А. Блок

 

Все это было, было, было:

И этот пар, и эта степь,

И эти взрывы снежной пыли,

И этот иней на кусте.

 

И эти сани — нет, кибитка,—

И этот волчий след в леске...

И даже... даже эта пытка:

Гадать, чем встретят вдалеке.

 

И эта радость молодая,

Что все растет... Сама собой...

И лишь фамилия другая

Тогда была. И век другой.

 

Их было много: всем известных

И не оставивших следа.

И на века безмерно честных,

И честных только лишь тогда.

 

И вспоминавших время это

Потом, в чинах, на склоне лет:

Снег... Кони... Юность... Море света.

И в сердце угрызений нет.

 

Отбывших ссылку за пустое

И за серьезные дела,

Но полных светлой чистотою,

Которую давила мгла.

 

Кому во мраке преисподней

Свободный ум был светлый дан,

Подчас светлее и свободней,

Чем у людей свободных стран.

 

Их много мчалось этим следом

На волю... (Где есть воля им?)

И я сегодня тоже еду

Путем знакомым и былым.

 

Путем знакомым — знаю, знаю —

Все узнаю, хоть все не так,

Хоть нынче станция сквозная,

Где раньше выход был на тракт.

 

Хотя дымят кругом заводы,

Хотя в огнях ночная мгла,

Хоть вихрем света и свободы

Здесь революция прошла.

 

Но после войн и революций.

Под все разъевшей темнотой

Мне так же некуда вернуться

С душой открытой и живой.

 

И мне навек безмерно близки

Равнины, что, как плат, белы,—

Всей мглой истории российской,

Всем блеском искр средь этой мглы.

 

1950

 

* * *

 

Возьму обижусь, разрублю,

Не в силах жить в аду...

И разлюбить – не разлюблю,

А в колею войду.

И все затопчет колея

Надежды и мечты,

И будешь ты не там, где я,

И я – не там, где ты.

И станет просто вдруг сойтись

И разойтись пустяк...

Но если жизнь имеет смысл,

Вовек не будет так.

 

Восемнадцать лет

 

Мне каждое слово

Будет уликою

Минимум

На десять лет.

Иду по Москве,

Переполненной шпиками,

Как настоящий поэт.

Не надо слежек!

К чему шатания!

А папки бумаг?

Дефицитные!

Жаль!

Я сам

Всем своим существованием –

Компрометирующий материал!

 

1944

 

Враг

 

Что для меня этот город Сим?

Он так же, как все, прост.

Но там я впервые встретился с ним,

Вставшим во весь рост.

У этой встречи не было дня,

Не определить дат,

Но он не оставит уже меня,

Наверное, никогда.

Особых примет у него нет,

Ведь он подобен лисе.

Но это ведь он устроил банкет,

Когда голодали все.

А затем на вопросы, сверху вниз

Отвечал, улыбаясь, слегка:

У нас, товарищи, социализм,

А не коммунизм пока...

Я знаю его, он мой личный враг,

И, сам не стремясь идти,

Он отравляет мне каждый шаг

На трудном моем пути.

Он мастер пугающих громких фраз

И ими вершит дела,

И всех, в ком он видит хозяйский глаз,

Глушит он из–за угла.

Но наши пути все равно прямы,

И будет он кончен сам...

Потому, что хозяева жизни – мы,

А он – присосался к нам.

 

1945

 

* * *

 

Все это чушь: в себе сомненье,

Безволье жить, – всё ссылка, бред.

Он пеленой оцепененья

Мне заслонил и жизнь, и свет.

Но пелена прорвется с треском

Иль тихо стает, как слеза.

В своей естественности резкой

Ударит свет в мои глаза.

И вновь прорвутся на свободу

И верность собственной звезде,

И чувство света и природы

В ее бесстрашной полноте.

 

1950

 

* * *

 

Л. Т.

 

Вспомнишь ты когда–нибудь с улыбкой,

Как перед тобой,

            щемящ и тих,

Открывался мир, –

              что по ошибке

Не лежал ещё у ног твоих.

А какой–то

      очень некрасивый –

Жаль, пропал –

          талантливый поэт

Нежно называл тебя Россией

И искал в глазах

            нездешний свет...

Он был прав,

      болтавший ночью синей,

Что его судьба

            предрешена...

Ты была большою,

              как Россия,

И творила то же,

             что она.

Взбудоражив широтой

                  до края

И уже не в силах потушить,

Ты сказала мне:

        – Живи, как знаешь!

Буду рада,

      если будешь жить! –

Вы вдвоем

      одно творите

                 дело.

И моя судьба,

          покуда жив,

Отдавать вам

           душу всю и тело,

Ничего взамен не получив.

А потом,

      совсем легко и просто

По моей спине

            с простой душой

Вдаль уйдет

      спокойно,

            как по мосту,

Кто–то

    безошибочно большой.

Расскажи ему,

      как мы грустили,

Как я путал

        разные пути...

Бог с тобой

        и с той,

            с другой Россией.

Никуда

     от вас мне не уйти.

 

1946

 

 

* * *

 

Встреча – случай. Мы смотрели.

День морозный улыбался,

И от солнца акварельным

Угол Кудринки казался.

Снег не падал. Солнце плыло...

Я шутил, а ты смеялась...

 

Будто все, что в прошлом было,

Только–только начиналось...

 

1945

 

Встреча с Москвой

 

Что же! Здравствуй, Москва.

     Отошли и мечты и гаданья.

Вот кругом ты шумишь,

     вот сверкаешь, светла и нова

Блеском станций метро,

     высотой воздвигаемых зданий

Блеск и высь подменить

     ты пытаешься тщетно, Москва.

Ты теперь деловита,

     всего ты измерила цену.

Плюнут в душу твою

     и прольют безнаказанно кровь,

Сложной вязью теорий

     свою прикрывая измену,

Ты продашь все спокойно:

     и совесть, и жизнь, и любовь.

Чтоб никто не тревожил

     приятный покой прозябанья —

Прозябанье Москвы,

     освященный снабженьем обман.

Так живешь ты, Москва!

     Лжешь,

        клянешься,

             насилуешь память

И, флиртуя с историей,

     с будущим крутишь роман.

 

1952

 

Вступление в поэму (Ни к чему...)

 

Ни к чему,

      ни к чему,

            ни к чему полуночные бденья

И мечты, что проснешься

            в каком–нибудь веке другом.

Время?

    Время дано.

            Это не подлежит обсужденью.

Подлежишь обсуждению ты,

            разместившийся в нем.

Ты не верь,

      что грядущее вскрикнет,

            всплеснувши руками:

«Вон какой тогда жил,

            да, бедняга, от века зачах».

Нету легких времен.

            И в людскую врезается память

Только тот,

      кто пронес эту тяжесть

            на смертных плечах.

Мне молчать надоело.

            Проходят тяжелые числа,

Страх тюрьмы и ошибок

            И скрытая тайна причин...

Перепутано — все.

            Все слова получили сто смыслов.

Только смысл существа

      остается, как прежде,

            один.

Вот такими словами

            начать бы хорошую повесть,—

Из тоски отупенья

            в широкую жизнь переход...

Да! Мы в Бога не верим,

            но полностью веруем в совесть,

В ту, что раньше Христа родилась

            и не с нами умрет.

Если мелкие люди

      ползут на поверхность

            и давят,

Если шабаш из мелких страстей

            называется страсть,

Лучше встать и сказать,

            даже если тебя обезглавят,

Лучше пасть самому,—

            чем душе твоей в мизерность впасть.

Я не знаю,

      что надо творить

            для спасения века,

Не хочу оправданий,

      снисхожденья к себе —

            не прошу...

Чтобы жить и любить,

      быть простым,

            но простым человеком —

Я иду на тяжелый,

      бессмысленный риск —

            и пишу.

 

1952

 

Гейне

 

Была эпоха денег,

Был девятнадцатый век.

И жил в Германии Гейне,

Невыдержанный человек.

В партиях не состоявший,

Он как обыватель жил.

Служил он и нашим, и вашим –

И никому не служил.

Был острою злостью просоленным

Его романтический стих.

Династии Гогенцоллернов

Он страшен был, как бунтовщик,

А в эмиграции серой

Ругали его не раз

Отпетые революционеры,

Любители догм и фраз.

Со злобой необыкновенной,

Как явственные грехи,

Догматик считал измены

И лирические стихи.

Но Маркс был творец и гений,

И Маркса не мог оттолкнуть

Проделываемый Гейне

Зигзагообразный путь.

Он лишь улыбался на это

И даже любил. Потому,

Что высшая верность поэта –

Верность себе самому.

 

1944

 

Генерал

 

Малый рост, усы большие,

Волос белый и нечастый,

Генерал любил Россию,

Как предписано начальством.

 

А еще любил дорогу:

Тройки пляс в глуши просторов.

А еще любил немного

Соль солдатских разговоров.

 

Шутки тех, кто ляжет утром

Здесь в Крыму иль на Кавказе.

Устоявшуюся мудрость

В незатейливом рассказе.

 

Он ведь вырос с ними вместе.

Вместе бегал по баштанам...

Дворянин мелкопоместный,

Сын

  в отставке капитана.

 

У отца протекций много,

Только рано умер — жалко.

Генерал пробил дорогу

Только саблей да смекалкой.

 

Не терпел он светской лени,

Притеснял он интендантов,

Но по части общих мнений

Не имел совсем талантов.

 

И не знал он всяких всячин

О бесправье и о праве.

Был он тем, кем был назначен,—

Был столпом самодержавья.

 

Жил, как предки жили прежде,

И гордился тем по праву.

Бил мадьяр при Будапеште,

Бил поляков под Варшавой.

 

И с французами рубился

В севастопольском угаре...

Знать, по праву он гордился

Верной службой государю.

 

Шел дождями и ветрами,

Был везде, где было нужно...

Шел он годы... И с годами

Постарел на царской службе.

 

А когда эмира с ханом

Воевать пошла Россия,

Был он просто стариканом,

Малый рост, усы большие.

 

Но однажды бывшим в силе

Старым другом был он встречен.

Вместе некогда дружили,

Пили водку перед сечей...

 

Вместе все.

        Но только скоро

Князь отозван был в Россию,

И пошел, по слухам, в гору,

В люди вышел он большие.

 

И подумал князь, что нужно

Старику пожить в покое,

И решил по старой дружбе

Все дела его устроить.

 

Генерала пригласили

В Петербург от марша армий.

Генералу предложили

Службу в корпусе жандармов.

 

— Хватит вас трепали войны,

Будет с вас судьбы солдатской,

Все же здесь куда спокойней,

Чем под солнцем азиатским.

 

И ответил строгий старец,

Не выказывая радость:

— Мне доверье государя —

Величайшая награда.

 

А служить — пусть служба длится

Старой должностью моею...

Я могу еще рубиться,

Ну, а это — не умею.

 

И пошел паркетом чистым

В азиатские Сахары...

И прослыл бы нигилистом,

Да уж слишком был он старый.

 

1950

 

Дети в Освенциме

 

Мужчины мучили детей.

Умно. Намеренно. Умело.

Творили будничное дело,

Трудились – мучили детей.

И это каждый день опять:

Кляня, ругаясь без причины...

А детям было не понять,

Чего хотят от них мужчины.

За что – обидные слова,

Побои, голод, псов рычанье?

И дети думали сперва,

Что это за непослушанье.

Они представить не могли

Того, что было всем открыто:

По древней логике земли,

От взрослых дети ждут защиты.

А дни всё шли, как смерть страшны,

И дети стали образцовы.

Но их всё били.

Так же.

    Снова.

И не снимали с них вины.

Они хватались за людей.

Они молили. И любили.

Но у мужчин «идеи» были,

Мужчины мучили детей.

 

Я жив. Дышу. Люблю людей.

Но жизнь бывает мне постыла,

Как только вспомню: это – было!

Мужчины мучили детей!

 

Детство кончилось

 

Так в памяти будет: и Днепр, и Труханов,

И малиноватый весенний закат...

Как бегали вместе, махали руками,

Как сердце мое обходила тоска.

Зачем? Мы ведь вместе. Втроем. За игрою.

Но вот вечереет. Пора уходить.

И стало вдруг ясно: нас было не трое,

А вас было двое. И я был один.

 

1941

 

 

* * *

 

Если можешь неуемно

На разболтанных путях

Жить все время на огромных,

Сумасшедших скоростях,

Чтоб ветра шальной России

Били, яростно трубя,

Чтобы все вокруг косились

На меня и на тебя,

Чтобы дни темнее ночи

И крушенья впереди...

Если можешь, если хочешь,

Не боишься – подходи!

 

1945

 

* * *

 

Есть у тех, кому нету места,

Обаянье – тоска–змея.

Целоваться с чужой невестой,

Понимать, что она – твоя.

Понимать, что некуда деться.

Понимать, куда заведет.

И предвидеть плохой исход.

И безудержно падать в детство.

 

1946

 

* * *

 

Еще в мальчишеские годы,

Когда окошки бьют, крича,

Мы шли в крестовые походы

На Лебедева–Кумача.

И, к цели спрятанной руля,

Вдруг открывали, мальчуганы,

Что школьные учителя –

Литературные профаны.

И. поблуждав в круженье тем,

Прослушав разных мнений много,

Переставали верить всем...

И выходили

       на дорогу.

 

1945

 

* * *

 

Знаешь, тут не звезды.

И не просто чувство.

Только сжатый воздух

Двигает в искусстве.

 

Сжатый до обиды,

Вперекор желанью...

Ты же вся – как выдох

Или восклицанье.

 

И в мечтах абстрактных

Страстно, вдохновенно

Мнишь себя – в антракте

После сильной сцены.

 

1945

 

Знамена

 

Иначе писать

   не могу и не стану я.

Но только скажу,

      что несчастная мать.

А может,

    пойти и поднять восстание?

Но против кого его поднимать?

Мне нечего будет

      сказать на митинге.

А надо звать их –

         молчать нельзя ж!

А он сидит,

      очкастый и сытенький,

Заткнувши за ухо карандаш.

Пальба по нему!

        Он ведь виден ясно мне.

– Огонь! В упор!

         Но тише, друзья:

Он спрятался

        за знаменами красными,

А трогать нам эти знамена –

                        нельзя!

И поздно. Конец.

            Дыхание сперло.

К чему изрыгать бесполезные стоны?

Противный, как слизь,

            подбирается к горлу.

А мне его трогать нельзя:

                     Знамена.

 

1944

 

К моему двадцатипятилетию

 

Я жил. И все не раз тонуло.

И возникало вновь в душе.

И вот мне двадцать пять минуло,

И юность кончилась уже.

 

Мне неудач теперь, как прежде,

Не встретить с легкой головой,

Не жить веселою надеждой,

Как будто вечность предо мной.

 

То есть, что есть. А страсть и пылкость

Сойдут как полая вода...

Стихи в уме, нелепость ссылки

И неприкаянность всегда.

 

И пред непобежденным бытом

Один, отставший от друзей,

Стою, невзгодам всем открытый,

Прикован к юности своей.

 

И чтоб прижиться хоть немного,

Покуда спит моя заря,

Мне надо вновь идти в дорогу,

Сначала. Будто жил я зря.

 

Я не достиг любви и славы,

Но пусть не лгут, что зря бродил.

Я по пути стихи оставил,

Найдут – увидят, как я жил.

 

Найдут, прочтут, – тогда узнают,

Как в этот век, где сталь и мгла,

В груди жила душа живая,

Искала, мучилась и жгла.

 

И, если я без славы сгину,

А все стихи в тюрьме сожгут,

Слова переживут кончину,

Две–три строки переживут.

 

И в них, доставив эстафету,

Уж не пугаясь ничего,

Приду к грядущему поэту, –

Истоком стану для него.

 

1950

 

* * *

 

Как ты мне изменяла.

     Я даже слов не найду.

Как я верил в улыбку твою.

     Она неотделима

От высокой любви.

          От меня.

               Но, учуяв беду,

Ты меняла улыбку.

Уходила куда–то с другими.

Уносила к другим

     ощутимость своей теплоты,

Оставляя мне лишнее —

     чувство весны и свободы.

Как плевок — высоту!

     Не хочу я такой высоты!

Никакой высоты!

     Только высь обнаженной природы...

Чтоб отдаться,

          отдать,

             претвориться,

                    творить наяву,

Как растенье и волк —

     если в этом излишне людское.

Это все–таки выше,

     чем то, как я нынче живу.

Крест неся

     человека,

          а мучась звериной тоскою.

 

Калуга, 1951

 

 

Кропоткин

 

Все было днем... Беседы... Сходки...

Но вот армяк мужицкий снят,

И вот он снова – князь Кропоткин,

Как все вокруг – аристократ.

И вновь сам черт ему не страшен:

Он за бокалом пьет бокал.

Как будто снова камер–пажем

Попал на юношеский бал.

И снова нет беды в России,

А в жизни смысл один – гулять.

Как будто впрямь друзья другие

Не ждут к себе его опять...

И здесь друзья! Но только не с кем

Поговорить сейчас про то,

Что трижды встретился на Невском

Субъект в гороховом пальто.

И все подряд! Вчера под вечер,

Сегодня днем и поутру...

Приметы – тьфу!

       Но эти встречи

Бывают только не к добру.

Пускай!

   Веселью не противясь,

Средь однокашников своих

Пирует князь,

     богач,

       счастливец,

Потомок Рюрика,

      жених.

 

1944

 

Легкость

 

(За книгой Пушкина)

 

Все это так:

    неправда,

           зло,

             забвенье...

Конец его друзей (его конец).

И столько есть безрадостных сердец,

А мы живем всего одно мгновенье.

 

Он каждый раз об это разбивался:

Взрывался... бунтовал... И – понимал.

И был он легким.

    Будто лишь касался,

Как будто все не открывал, –

    а знал.

 

А что он знал?

    Что снег блестит в оконце.

Что вьюга воет. Дева сладко спит.

Что в пасмурные дни есть тоже солнце

Оно за тучей

    греет и горит.

Что есть тоска,

    но есть простор для страсти,

Стихи

    и уцелевшие друзья,

Что не теперь, так после будет счастье,

Хоть нам с тобой надеяться нельзя.

Да! Жизнь – мгновенье,

    и она же – вечность.

Она уйдет в века, а ты – умрешь,

И надо сразу жить –

    и в бесконечном,

И просто в том,

    в чем ты сейчас живешь.

 

Он пил вино и видел свет далекий.

В глазах туман, а даль ясна... ясна...

Легко–легко... Та пушкинская легкость,

В которой тяжесть

    преодолена.

 

1949

 

* * *

 

Люди пашут каждый раз опять.

Одинаково — из года в год.

Почему–то нужен нам полет,

Почему–то скучно нам пахать.

 

Я и сам поэт... Писал, пишу,

Может, вправду что еще рожу...

А чтоб жрать — не сею, не пашу,

Скучные стихи перевожу.

 

И стыдясь — за стол сажусь опять,

Унижаю сердце без конца.

А ведь всё — чтоб, уцелев, летать,

Быть собой и волновать сердца.

 

А ведь всё — чтоб длился мой полет.

Чтоб и вверх взлетать, и падать вниз...

Одинаково из года в год

Люди пашут землю... В этом — жизнь.

 

Не охотник я до общих мест,

Но на этом вправду мир стоит.

Если это людям надоест,

Все исчезнет... Даже этот стыд.

 

Мысль, надежда, жажда знать, искать,

Свет, тепло, и книги, и кино...

Между тем как людям вновь пахать

Интересно станет все равно.

 

А потом окрепнут... И опять,

Позабыв про боль былых утрат,

Кто–то станет сытости не рад,

Не пахать захочет, а летать.

 

Что ж... Душа должна любить полет.

Пусть опять летит!.. Но все равно:

Землю пашут так же — каждый год,

И других основ нам — не дано.

 

1972

 

* * *

 

Я с детства не любил овал,

Я с детства угол рисовал.

П. Коган

 

Меня, как видно, Бог не звал

И вкусом не снабдил утонченным.

Я с детства полюбил овал,

За то, что он такой законченный.

Я рос и слушал сказки мамы

И ничего не рисовал,

Когда вставал ко мне углами

Мир, не похожий на овал.

Но все углы, и все печали,

И всех противоречий вал

Я тем больнее ощущаю,

Что с детства полюбил овал.

 

1944

 

* * *

 

Мир еврейских местечек...

   Ничего не осталось от них,

Будто Веспасиан

   здесь прошел

      средь пожаров и гула.

Сальных шуток своих

   не отпустит беспутный резник,

И, хлеща по коням,

   не споет на шоссе балагула.

Я к такому привык –

   удивить невозможно меня.

Но мой старый отец,

   все равно ему выспросить надо,

Как людей умирать

   уводили из белого дня

И как плакали дети

   и тщетно просили пощады.

Мой ослепший отец,

   этот мир ему знаем и мил.

И дрожащей рукой,

   потому что глаза слеповаты,

Ощутит он дома,

   синагоги

      и камни могил, –

Мир знакомых картин,

   из которого вышел когда–то.

Мир знакомых картин –

   уж ничто не вернет ему их.

И пусть немцам дадут

   по десятку за каждую пулю,

Сальных шуток своих

   все равно не отпустит резник,

И, хлеща по коням,

   уж не спеть никогда

         балагуле.

 

1945

 

* * *

 

Мне часто бывает трудно,

   Но я шучу с друзьями.

Пишу стихи и влюбляюсь.

   Но что–то в судьбе моей,

Что, как на приговоренного,

   жалостливыми глазами

Смотрят мне вслед

   на прощание жены моих друзей.

И даже та, настоящая,

   чей взгляд был изнутри светел,

Что вдыхал в меня свежий, как море,

   и глубокий, как море, покой:

Истинная любимая,

   кого я случайно встретил,

Обрадовалась,

   но вдруг застыла,

      столкнувшись в глазах

                    с судьбой.

 

Я вами отпет заранее.

   Похоронен, как наяву.

Похоронена ваша загнанная,

   ваша собственная душа.

Я вами отпет заранее.

   Но все–таки я живу

И стоит того, чтоб мучаться,

   каждый день мой

      и каждый шаг.

 

1951, Калуга

 

На побывке

 

Уж заводы ощущаются

В листве.

Электричка приближается

К Москве.

 

Эх, рязанская дороженька,

Вокзал.

Я бы все, коль было б можно,

Рассказал.

 

Эх, Столыпин ты Столыпин,—

Из окон

Ясно виден твой столыпинский

Вагон.

 

Он стоит спокойно в парке,

Тихо ждет,

Что людей конвой с овчаркой

Подведет.

 

На купе разбит он четко.

Тешит взор...

И отбит от них решеткой

Коридор.

 

В коридоре ходит парень

Боевой,

Вологодский, бессеребреный

Конвой.

 

...Эх, рязанская дороженька,

Легка,

Знать, тебе твоя острожная

Тоска.

 

1949

 

 

На речной прогулке

 

Так пахнет настоящая вода.

Дыши свободно, будь во всем доволен.

Но я влюблен в большие города,

Где много шума и где мало воли.

 

И только очень редко, иногда,

Вдруг видишь, вырываясь на мгновенье,

Что не имеешь даже представленья,

Как пахнет настоящая вода.

 

1946

 

На смерть Сталина

 

Все, с чем Россия

        в старый мир врывалась,

Так что казалось, что ему пропасть,—

Все было смято... И одно осталось:

Его

неограниченная

            власть.

Ведь он считал,

        что к правде путь —

                        тяжелый,

А власть его

        сквозь ложь

                к ней приведет.

И вот он — мертв.

        До правды не дошел он,

А ложь кругом трясиной нас сосет.

Его хоронят громко и поспешно

Ораторы,

      на гроб кося глаза,

Как будто может он

        из тьмы кромешной

Вернуться,

        все забрать

                и наказать.

Холодный траур,

        стиль речей —

                  высокий.

Он всех давил

         и не имел друзей...

Я сам не знаю,

        злым иль добрым роком

Так много лет

        он был для наших дней.

И лишь народ

        к нему не посторонний,

Что вместе с ним

        все время трудно жил,

Народ

  в нем революцию

                хоронит,

Хоть, может, он того не заслужил.

В его поступках

        лжи так много было,

А свет знамен

        их так скрывал в дыму,

Что сопоставить это все

                не в силах —

Мы просто

       слепо верили ему.

Моя страна!

        Неужто бестолково

Ушла, пропала вся твоя борьба?

В тяжелом, мутном взгляде Маленкова

Неужто нынче

        вся твоя судьба?

А может, ты поймешь

                сквозь муки ада,

Сквозь все свои кровавые пути,

Что слепо верить

        никому не надо

И к правде ложь

        не может привести.

 

Март 1953

 

* * *

 

Надоели потери.

Рознь религий – пуста,

В Магомета я верю

И в Исуса Христа.

 

Больше спорить не буду

И не спорю давно,

Моисея и Будду

Принимая равно.

 

Все, что теплится жизнью,

Не застыло навек...

Гордый дух атеизма

Чту – коль в нем человек.

 

Точных знаний и меры

В наши нет времена.

Чту любую я Веру,

Если Совесть она.

 

Только чтить не годится

И в кровавой борьбе

Ни костров инквизиций,

Ни ночей МГБ.

 

И ни хитрой дороги,

Пусть для блага она, –

Там под именем Бога

Правит Суд сатана.

 

Человек не бумага –

Стёр, и дело с концом.

Даже лгущий для блага –

Станет просто лжецом.

 

Бог для сердца отрада,

Человечья в нем стать.

Только дьяволов надо

От богов отличать.

 

Могший верить и биться,

Той науке никак

Человек обучиться

Не сумел за века.

 

Это в книгах и в хлебе

И в обычной судьбе.

Черт не в пекле, не в небе –

Рядом с Богом в тебе.

 

Верю в Бога любого

И в любую мечту.

В каждом – чту его Бога,

В каждом – черта не чту.

 

Вся планета больная...

Может, это – навек?

Ничего я не знаю.

Знаю: Я человек.

 

1956

 

* * *

 

Не верь, что ты поэта шире

И более, чем он, в строю.

Хоть ты решаешь судьбы мира,

А он всего только свою.

 

Тебе б — в огонь. Ему — уснуть бы,

Чтоб разойтись на миг с огнем.

Затем, что слишком эти судьбы

Каким–то чертом сбиты в нем.

 

И то, что для тебя как небо,

Что над тобой — то у него

Касается воды и хлеба

И есть простое естество.

 

1949

 

* * *

 

Небо за пленкой серой.

В травах воды без меры:

Идешь травяной дорожкой,

А сапоги мокры...

 

Все это значит осень.

Жить бы хотелось очень.

Жить бы, вздохнуть немножко,

Издать петушиный крик.

 

Дует в лицо мне ветер.

Грудью бы горе встретить

Или его уничтожить.

Или же — под откос.

 

Ветер остался ветром,

Он затерялся в ветлах,

Он только холод умножил,

Тревогу–тщету принес.

 

Но все проходит на свете,

И я буду вольным, как ветер,

И больше не буду прикован

К скучной точке одной.

 

Тогда мне, наверно, осень

Опять понравится очень:

«Муза далеких странствий»,

Листьев полет шальной.

 

1950

 

Невеста декабриста

 

Уютный дом,

     а за стеною вьюга,

И от нее

     слышнее тишина...

Три дня не видно дорогого друга.

Два дня столица слухами полна.

И вдруг зовут...

     В передней — пахнет стужей.

И он стоит,

     в пушистый снег одет...

— Зачем вы здесь?

          Входите же...

               Бестужев!..

И будто бы ждала —

      «Прощай, Анет!..»

Ты только вскрикнешь,

     боль прервет дыханье,

Повиснешь на руках,

          и — миг — туман...

И все прошло...

     А руки — руки няни...

И в доме тишь,

     а за окном — буран.

И станет ясно:

     все непоправимо.

Над всем висит

     и властвует беда.

Ушел прямой,

     уверенный,

            любимый,

И ничему не сбыться никогда.

И потекут часы

          тяжелых буден...

Как страшно знать,

          что это был конец.

При имени его,

       веселом,—

               будет

Креститься мать

     и хмуриться отец.

И окружат тебя другие люди,

Пусть часто неплохие —

               что с того?

Такой свободы

          строгой

               в них не будет,

Веселого

     не будет ничего.

Их будет жалко,

          но потом уныло

Тебе самой

     наедине с судьбой.

Их той

     тяжелой силой

               придавило,

С которой он вступал,

          как равный, в бой.

И будет шепот

     в мягких воянах вальса.

Но где ж тот шепот,

               чтобы заглушил

«Прощай, Анет!..»

              и холод,

                    что остался,

Ворвавшись в дверь,

          когда он уходил...

Ты только через многие недели

Узнаешь приговор...

          И станешь ты

В снах светлых видеть:

             дальние метели,

Морозный воздух.

     Ясность широты.

В кибитках,

     шестернею запряженных,

Мимо родных,

     заснеженных дубрав.

Вот в эти сны

          ко многим

               едут жены...

Они — вольны.

     Любимым — нету прав,

Но ты — жива,

     и ты живешь невольно.

Руки попросит милый граф–корнет.

Что ж! Сносный брак.

               Отец и мать —

                        довольны.

И все равно «Прощай!..

               Прощай, Анет...».

И будет жизнь.

     И будет все как надо:

Довольство,

      блеск,

          круженье при дворе...

Но будет сниться:

     снежная прохлада...

Просторный воздух...

          сосны в серебре.

 

1950

 

* * *

 

Нелепые ваши затеи

И громкие ваши слова...

Нужны мне такие идеи,

Которыми всходит трава.

 

Которые воздух колышут,

Которые зелень дают.

Которым все хочется выше,

Но знают и меру свою.

 

Они притаились зимою,

Чтоб к ним не добрался мороз.

Чтоб, только запахнет весною,

Их стебель сквозь почву пророс.

 

Чтоб снова наутро беспечно,

Вступив по наследству в права,

На солнце,

Как юная вечность,

Опять зеленела трава.

 

Так нежно и так настояще,

Что — пусть хоть бушует беда —

Ты б видел, что все — преходяще,

А зелень и жизнь — никогда.

 

1950

 

 

Непоэтическое стихотворение

 

Мне — то ли плакаться всегда,

То ль все принять за бред...

Кричать: «Беда!»?.. Но ведь беда —

Ничто во время бед.

 

Любой спешит к беде с бедой

К чему–то впереди.

И ты над собственной — не стой!—

Быстрее проходи.

 

Быстрей — в дела! Быстрей — в мечты!

Быстрей!.. Найти спеши

Приют в той спешке от беды,

От памяти души.

 

От всех, кому ты протянуть

Не смог руки, когда

Спасал, как жизнь, свой спешный путь

Неведомо куда.

 

1973

 

* * *

 

Нет! Так я просто не уйду во мглу,

И мне себя не надо утешать.

Любимая потянется к теплу,

Друзья устанут в лад со мной дышать.

Им надоест мой бой, как ряд картин,

Который бесконечен все равно.

И я останусь будто бы один –

Как сердце в теле.

         Тоже ведь – одно!

 

1947

 

* * *

 

Неужели птицы пели,

Без пальто гуляли мы?

Ранний март в конце апреля

Давит призраком зимы.

 

Холод неба, зябкость улиц,

Ночь без бодрости и сна...

Что–то слишком затянулась

Нынче ранняя весна.

 

Как тот призрак с места сдвинуть,

Заблистать в лучах реке?

Мир в пути застрял – и стынет

От тепла невдалеке.

 

Это всё – каприз природы,

Шутки солнечных лучей...

Но в родстве с такой погодой

Для меня весь ход вещей.

 

Все, с чего гнетет усталость,

Все, что мне внушало злость,

Тоже кончилось, осталось

И торчит, как в горле кость.

 

В светлых мыслях – жизнь иная,

Сам же – в этой дни влачу:

Что–то вижу, что–то знаю,

Чем–то брежу – и молчу.

 

Словно виден свет вершины,

А вокруг все та же мгла.

Словно впрямь – застрял, и стыну

На ветру,

       вблизи тепла.

 

29 апреля – 1 августа 1972

 

* * *

 

О Господи!

   Как я хочу умереть,

Ведь это не жизнь,

   а кошмарная бредь.

Словами взывать я пытался сперва,

Но в стенках тюремных завязли слова.

 

О Господи, как мне не хочется жить!

Всю жизнь о неправедной каре тужить.

Я мир в себе нес – Ты ведь знаешь какой!

А нынче остался с одною тоской.

 

С тоскою, которая памяти гнет,

Которая спать по ночам не дает.

 

Тоска бы исчезла, когда б я сумел

Спокойно принять небогатый удел,

 

Решить, что мечты – это призрак и дым,

И думать о том, чтобы выжить любым.

Я стал бы спокойней, я стал бы бедней,

И помнить не стал бы наполненных дней.

 

Но что тогда помнить мне, что мне любить.

Не жизнь ли саму я обязан забыть?

Нет! Лучше не надо, свирепствуй! Пускай! –

Остаток от роскоши, память–тоска.

Мути меня горечью, бей и кружись,

Чтоб я не наладил спокойную жизнь.

Чтоб все я вернул, что теперь позади,

А если не выйдет, – вконец изведи.

 

1948

 

* * *

 

От дурачеств, от ума ли

Жили мы с тобой, смеясь,

И любовью не назвали

Кратковременную связь,

Приписав блаженство это

В трудный год после войны

Морю солнечного света

И влиянию весны...

Что ж! Любовь смутна, как осень,

Высока, как небеса...

Ну, а мне б хотелось очень

Жить так просто и писать.

Но не с тем, чтоб сдвинуть горы,

Не вгрызаясь глубоко, –

А как Пушкин про Ижоры –

Безмятежно и легко.

 

1947

 

* * *

 

От судьбы никуда не уйти,

Ты доставлен по списку, как прочий.

И теперь ты укладчик пути,

Матерящийся чернорабочий.

А вокруг только посвист зимы,

Только поле, где воет волчица,

Чтобы в жизни ни значили мы,

А для треста мы все единицы.

Видно, вовсе ты был не герой,

А душа у тебя небольшая,

Раз ты злишься, что время тобой,

Что костяшкой на счетах играет.

 

1943

 

* * *

 

Паровозов голоса

И порывы дыма.

Часовые пояса

Пролетают мимо.

Что ты смотришь в дым густой,

В переплет оконный –

Вологодский ты конвой,

Красные погоны.

Что ты смотришь и кричишь,

Хлещешь матом–плеткой?

Может, тоже замолчишь,

Сядешь за решетку.

У тебя еще мечты –

Девка ждет хмельная.

Я ведь тоже был, как ты,

И, наверно, знаю.

А теперь досталось мне

За грехи какие?

Ах, судьба моя в окне,

Жизнь моя, Россия...

Может быть, найдет покой

И умерит страсти...

Может, дуростью такой

И дается счастье.

Ты, как попка, тут не стой,

Не сбегу с вагона.

Эх, дурацкий ты конвой,

Красные погоны.

 

1948

 

 

Поездка в Ашу

 

Ночь. Но луна не укрылась за тучами.

Поезд несется, безжалостно скор...

Я на ступеньках под звуки гремучие

Быстро лечу меж отвесами гор.

Что мне с того, что купе не со стенками:

Много удобств погубила война,

Мест не найти – обойдемся ступеньками.

Будет что вспомнить во все времена.

Ветер! Струями бодрящего холода

Вялость мою прогоняешь ты прочь.

Что ж! Печатлейся, голодная молодость.

Ветер и горы, ступенька и ночь!

 

1942

 

* * *

 

Поэзия не страсть, а власть,

И потерявший чувство власти

Бесплодно мучается страстью,

Не претворяя эту страсть.

Меня стремятся в землю вжать.

Я изнемог. Гнетет усталость.

Власть волновать, казнить, прощать

Неужто ты со мной рассталась?

 

1949

 

* * *

 

Предельно краток язык земной,

Он будет всегда таким.

С другим – это значит: то, что со мной,

Но – с другим.

 

А я победил уже эту боль,

Ушел и махнул рукой:

С другой... Это значит: то, что с тобой,

Но – с другой.

 

1945

 

Родине

 

Что ж, и впрямь, как в туман,

Мне уйти — в край, где синь, а не просинь.

Где течет Иордан,—

Хоть пока он не снится мне вовсе.

 

Унести свою мысль,

Всю безвыходность нашей печали,

В край, где можно спастись

Иль хоть сгинуть, себя защищая.

 

Сгинуть, выстояв бой,

В жажде жизни о пулю споткнуться.

А не так, как с Тобой,—

От Тебя же в Тебе задохнуться.

 

Что ж, раздвинуть тиски

И уйти?.. А потом постоянно

Видеть плесы Оки

В снах тревожных у струй Иордана.

 

Помнить прежнюю боль,

Прежний стыд, и бессилье, и братство...

Мне расстаться с Тобой —

Как с собой, как с судьбою расстаться.

 

Это так все равно,—

Хоть Твой флот у Синая — не малость.

Хоть я знаю давно,

Что сама Ты с собою рассталась.

 

Хоть я мыслям чужим,

Вторя страстно, кричу что есть силы:

— Византия — не Рим.

Так же точно и Ты — не Россия.

 

Ты спасешься?— Бог весть!

Я не знаю. Всё смертью чревато.

...Только что в тебе есть,

Если, зная, как ты виновата,

 

Я боюсь в том краю —

Если всё ж мы пойдем на такое —

Помнить даже в бою

Глупый стыд — не погибнуть с Тобою.

 

1972

 

Русской интеллигенции

 

Вьюга воет тончайшей свирелью,

И давно уложили детей...

Только Пушкин читает ноэли

Вольнодумцам неясных мастей.

Бьют в ладоши и «браво». А вскоре

Ветер севера трупы качал.

С этих дней и пошло твое горе,

Твоя радость, тоска и печаль.

И пошло – сквозь снега и заносы,

По годам летних засух и гроз...

Сколько было великих вопросов,

Принимавшихся всеми всерьез?

Ты в кровавых исканьях металась,

Цель забыв, затеряв вдалеке,

Но всегда о хорошем мечтала

Хоть за стойкою

      вдрызг

         в кабаке –

Трижды ругана, трижды воспета.

Вечно в страсти, всегда на краю...

За твою необузданность эту

Я, быть может, тебя и люблю.

Я могу вдруг упасть, опуститься

И возвыситься

      дух затая,

Потому что во мне будет биться

Беспокойная

    жилка твоя.

 

1944

 

Смерть Пушкина

 

Сначала не в одной груди

Желанья мстить еще бурлили,

Но прозревали: навредит!

И, образумившись, не мстили.

Летели кони, будто вихрь,

В копытном цокоте: «надейся!..»

То о красавицах своих

Мечтали пьяные гвардейцы...

Все – как обычно... Но в тиши

Прадедовского кабинета

Ломаются карандаши

У сумасшедшего корнета.

Он очумел. Он морщит лоб,

Шепча слова... А трактом Псковским

Уносят кони черный гроб

Навеки спрятать в Святогорском.

Пусть неусыпный бабкин глаз

Следит за офицером пылким,

Стихи загонят на Кавказ –

И это будет мягкой ссылкой.

А прочих жизнь манит, зовет.

Балы, шампанское, пирушки...

И наплевать, что не живет, –

Как жил вчера – на Мойке Пушкин.

И будто не был он убит.

Скакали пьяные гвардейцы,

И в частом цокоте копыт

Им также слышалось: «надейся!..»

И лишь в далеких рудниках

При этой вести, бросив дело,

Рванулись руки...

              И слегка

Кандальным звоном зазвенело.

 

1944

 

* * *

 

Сочась сквозь тучи, льется дождь осенний.

Мне надо встать, чтобы дожить свой век,

И рвать туман тяжелых настроений

И прорываться к чистой синеве.

Я жить хочу. Движенья и отваги.

Смой, частый дождь, весь сор с души моей,

Пусть, как дорога, стелется бумага,—

Далекий путь к сердцам моих друзей.

Жить! Слышать рельсов, радостные стоны,

Стоять в проходе час, не проходя...

Молчать и думать...

         И в окне вагона

Пить привкус гари

         в капельках дождя.

 

1950

 

 

* * *

 

Стопка книг... Свет от лампы... Чисто.

Вот сегодняшний мой уют.

Я могу от осеннего свиста

Ненадолго укрыться тут.

Только свист напирает в окна.

Я сижу. Я чего–то жду...

Все равно я не раз промокну

И застыну на холоду.

В этом свисте не ветер странствий

И не поиски теплых стран,

В нем холодная жуть пространства,

Где со всех сторон – океан.

И впервые боюсь я свиста,

И впервые я сжался тут.

Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...

Притаившийся мой уют.

 

1950

 

* * *

 

То свет, то тень,

То ночь в моем окне.

Я каждый день

Встаю в чужой стране.

 

В чужую близь,

В чужую даль гляжу,

В чужую жизнь

По лестнице схожу.

 

Как светлый лик,

Влекут в свои врата

Чужой язык,

Чужая доброта.

 

Я к ним спешу.

Но, полон прошлым всем,

Не дохожу

И остаюсь ни с чем...

 

...Но нет во мне

Тоски,— наследья книг,—

По той стране,

Где я вставать привык.

 

Где слит был я

Со всем, где всё — нельзя.

Где жизнь моя —

Была да вышла вся.

 

Она свое

Твердит мне, лезет в сны.

Но нет ее,

Как нет и той страны.

 

Их нет — давно.

Они, как сон души,

Ушли на дно,

Накрылись морем лжи.

 

И с тех широт

Сюда,— смердя, клубясь,

Водоворот

Несет все ту же грязь.

 

Я знаю сам:

Здесь тоже небо есть.

Но умер там

И не воскресну здесь.

 

Зовет труба:

Здесь воля всем к лицу.

Но там судьба

Моя —

    пришла к концу.

 

Легла в подзол.

Вокруг — одни гробы.

...И я ушел.

На волю — от судьбы.

 

То свет, то тень.

Я не гнию на дне.

Я каждый день

Встаю в чужой стране.

 

Июль–август 1974, Бостон, Бруклайн

 

* * *

 

Ты разрезаешь телом воду,

И хорошо от неги водной,

В воде ты чувствуешь свободу.

 

А ты умеешь быть свободной.

 

И не пойму свои я чувства

При всей их ясности всегдашней.

 

И восхитительно, и грустно,

И потерять до боли страшно.

 

1954

 

* * *

 

Уже июнь. Темней вокруг кусты.

И воздух – сух. И стала осень ближе.

Прости меня, Господь... Но красоты

Твоей земли уже почти не вижу.

 

Всё думаю, куда ведут пути,

Кляну свой век и вдаль смотрю несмело,

Как будто я рождён был мир спасти,

И до всего другого нет мне дела.

 

Как будто не Тобой мне жизнь дана,

Не Ты все эти краски шлешь навстречу...

Я не заметил, как прошла весна,

Я так зимы и лета не замечу.

 

...Причастности ль, проклятья ль тут печать

Не знаю... Но способность к вдохновенью

Как раз и есть уменье замечать

Исполненные сущности мгновенья.

 

Чтоб — даже пусть вокруг тоска и зло,—

Мгновенье то в живой строке дрожало

И возвращало суть, и к ней влекло,

И забывать себя душе мешало.

 

Жизнь все же длится — пусть в ней смысл исчез.

Все ж надо помнить, что подарок это:

И ясный день, и дождь, и снег, и лес,

И все, чего вне этой жизни нету.

 

Ведь это — так...

           Хоть впрямь терпеть нельзя,

Что нашу жизнь чужие люди тратят,

Хоть впрямь за горло схвачены друзья,

И самого не нынче завтра схватят.

 

Хоть гложет мысль, что ты на крест идешь,

Чтоб доказать... А ничего не будет:

Твой светлый крест зальет, как море, ложь,

И, в чем тут было дело,— мир забудет.

 

Но это — так... Живи, любя, дыша:

Нет откровенья в схватках с низкой ложью.

Но без души — не любят... А душа

Всевластьем лжи пренебрегать не может.

 

Все рвется к правде, как из духоты.

Все мнится ей, что крылья — в грязной жиже.

...Мне стыдно жить, не видя красоты

Твоей земли, Господь... А вот — не вижу.

 

1972

 

Усталость

 

Жить и как все, и как не все

Мне надоело нынче очень.

Есть только мокрое шоссе,

Ведущее куда–то в осень.

Не жизнь, не бой, не страсть, не дрожь,

А воздух, полный бескорыстья,

Где встречный ветер, мелкий дождь

И влажные от капель листья.

 

1946

 

Утро в лесу

 

Девушка расчесывала косы,

Стоя у брезентовой палатки...

Волосы, рассыпанные плавно,

Смуглость плеч туманом покрывали,

А ступни ее земли касались,

И лежала пыль на нежных пальцах.

Лес молчал... И зыбкий отсвет листьев

Зеленел на красном сарафане.

Плечи жгли. И волосы томили,

А ее дыханье было ровным...

Так с тех пор я представляю счастье:

Девушка, деревья и палатка.

 

1954

 

* * *

 

Хотя б прислал письмо ошибкой

Из дальней дали кто–нибудь.

Хотя бы женщина улыбкой

Меня сумела обмануть,—

Чтоб снова в смуглом, стройном теле

Я видел солнца свет и власть,

Чтоб в мысль высокую оделась

Моя безвыходная страсть.

 

1949

 

 

Через год

 

Милая, где ты? — повис вопрос.

Стрелки стучат, паровоз вздыхает...

Милая, где ты? Двенадцать верст

Нас в этом месяце разделяет.

Так это близко, такая даль,

Что даже представить не в состоянье...

Я уж два раза тебя видал,

Но я не прошел это расстоянье,

Так, чтоб суметь тебя разглядеть

Вновь хоть немножечко...

Стены... Стены...

Видно, измены меняют людей,

Видно, не красят лица измены...

 

1952

 

* * *

 

Я в сказки не верю. Не те уже года мне.

И вдруг оказалось, что сказка нужна мне,

Что, внешне смирившись, не верящий в чудо,

Его постоянно искал я повсюду.

Искал напряженно, нигде не встречая,

Отсутствие сказки всегда ощущая...

Все это под спудом невидное крылось,

И все проявилось, лишь ты появилась.

 

1954

 

* * *

 

Я пока еще не знаю,

Что есть общего у нас.

Но все чаще вспоминаю

Свет твоих зеленых глаз.

Он зеленый и победный –

Словно пламя в глубине.

Верно, скифы не бесследно

Проходили по стране.

 

1947

 

* * *

 

Я раньше видел ясно,

   как с экрана,

Что взрослым стал

   и перестал глупить,

Но, к сожаленью, никакие раны

Меня мальчишкой не отучат быть.

И даже то,

   что раньше, чем в журнале,

Вполне возможно, буду я в гробу,

Что я любил,

   а женщины гадали

На чет и нечет,

   на мою судьбу.

Упрямая направленность движений,

В увечиях и ссадинах бока.

На кой оно мне черт? Ведь я ж не гений

И ведь мои стихи не на века.

Сто раз решал я

   жить легко и просто,

Забыть про все,

   обресть покой земной...

Но каждый раз

   меня в единоборство

Ведет судьба,

   решенная не мной.

И все равно

   в грядущем

      новый автор

Расскажет, как назад немало лет

С провинциальною тоской

   о правде

Метался по Москве

   один поэт.

 

1947

 

Ах ты, жизнь моя - морок и месиво...

 

Ах ты, жизнь моя - морок и месиво.

След кровавый - круги по воде.

Как мы жили! Как прыгали

                        весело -

Карасями на сковороде.

 

Из огня - в небеса ледовитые...

Нас прожгло. А иных и сожгло.

Дураки, кто теперь нам завидует,

Что при нас посторонним тепло.

 

1946

 

В тяжелую минуту

 

Наш выбор прост. И что метать икру?

Я в пустоте без родины умру.

Иль родина сюда придет ко мне,

Чтоб утопить меня в своём г.....

 

1948

 

За последнею точкой...

 

За последнею точкой,

За гранью последнего дня

Все хорошие строчки

Останутся жить без меня.

 

В них я к людям приду

Рассказать про любовь и мечты,

Про огонь и беду

И про жизнь средь огня и беды.

 

В книжном шкафе резном

Будет свет мой - живуч и глубок,

Обожженный огнем

И оставшийся нежным цветок.

 

Пусть для этого света

Я шел среди моря огня,

Пусть мне важно все это,

Но это не все для меня!

 

Мне важны и стихии,

И слава на все голоса,

И твои дорогие,

Несущие радость глаза.

 

Чтобы в бурю и ветер

И в жизнь среди моря огня

Знать, что дом есть на свете,

Где угол, пустой без меня.

 

И что если судьбою

Подкошенный, сгину во рву,

Всё ж внезапною болью

В глазах у тебя оживу.

 

Не гранитною гранью,

Не строчками в сердце звеня:

Просто вдруг недостанет

Живущего рядом - меня.

 

1951

 

 

Вновь, как в детстве...

 

Вновь, как в детстве,

                    с утра и на-ноги.

Может, снова

             пройдешь ты мимо.

Снова двойками по механике

Отмечаются встречи с любимой.

Вновь мечтанья,

             детские самые.

Хоть изжить, что прожил -

                        невозможно,

Хоть давно близоруки глаза мои

И надежды мои -

               осторожны.

 

1952

 

Иван Калита

 

Мы сегодня поем тебе славу.

И, наверно, поем неспроста, -

Зачинатель мощной державы

Князь Московский - Иван Калита.

 

Был ты видом - довольно противен.

Сердцем - подл...

               Но - не в этом суть:

Исторически прогрессивен

Оказался твой жизненный путь.

 

Ты в Орде по-пластунски лазил.

И лизал - из последних сил.

Покорял ты Тверского князя,

Чтобы Хан тебя отличил.

 

Подавлял повсюду восстанья...

Но ты глубже был патриот.

И побором сверх сбора дани

Подготавливал ты восход.

 

Правда, ты об этом не думал.

Лишь умел копить да копить.

Но, видать, исторически-умным

За тебя был твой аппетит.

 

Славься, князь! Все живем мы так же -

Как выходит - так и живем.

А в итоге - прогресс...

                      И даже

Мы в историю попадем.

 

1954

 

Когда одни в ночи лесной...

 

Когда одни в ночи лесной

Сидим вдвоём, не видя листьев,

И ты всей светлой глубиной

Идешь ко мне, хотя боишься.

 

И позабыв минутный страх,

Не говоря уже, что любишь,

Вдруг замираешь на руках

И запрокидываешь губы.

 

И жить и мыслить нету сил...

Вдруг понимаю я счастливо,

Что я свой крест не зря тащил,

И жизнь бывает справедлива.

 

1954

 

Кое-кому

 

Вы как в грунт меня вжимаете.

Не признали? Что вы знаете?

Это ярмарка какая-то -

Не поймёшь тут, что с чего.

Вы меня не понимаете?

Вы себя не понимаете!

Вообще - не понимаете...

Впрочем, вам не до того.

 

1954

 

Неустанную радость...

 

Неустанную радость

                 сменила усталость.

Вновь я зря расцветал,

                   разражался весной,

И опять только

             руки и плечи остались,

А слова оказались пустой болтовней.

Ты ошиблась - пускай...

                 И к чему эти речи.

Неужели молва

            так бесспорно права;

И всегда остаются

              лишь руки и плечи,

И, как детская глупость,

                  всплывают слова?

 

1954

 

Ода к трехсотлетию воссоединения Украины с Россией

 

Курился вдали под копытами шлях,

И пахло медвяной травою.

Что ж! Некуда деться!- Москва или лях!

Так лучше подружим с Москвою.

В тяжелой руке замерла булава,

И мысли печальные бродят...

Конечно бы, лучше самим панувать,

Да только никак не выходит.

Поляки и турки застлали пути,

И нет ни числа им, ни меры.

И если уж волю никак не спасти,

Спасем православную веру.

Молчали казаки... Да гетман и сам

Молчал и смотрел на дорогу.

И слезы текли по казацким усам,

Но слезы - беде не помога.

Печально и гордо смотрел он с коня,

Как едут бояре до места...

Прощай же ты, воля!

                  В честь этого дня

Сегодня играют оркестры!

Мы празднуем праздник, а гетман страдал

И, пряча от прочих кручину,

Со шведом он снесся потом и отдал

Родную свою Украину.

Казацкую волю щадил ты, Богдан,

И только... И, если признаться,

Пожалуй, не мог и предвидеть тогда

Ты образования наций.

И умер, измену в душе затая,

В ней видя мечту и свободу...

Сегодня сияет икона твоя

На празднике дружбы народов.

Сегодня плакаты и флаги вокруг

И, ясные в творческом рвенье,

Несут кандидаты словесных наук

Эмблемы воссоединенья.

А я не нуждаюсь в поддержке твоей -

Ведь я навсегда возвеличил

Не дружбу народов, а дружбу людей

Без всяких народных различий.

Сегодня лишь этого требует век,

Другие слова - обветшалы...

А ты был, Богдан, неплохой человек,

И ты ни при чем здесь, пожалуй...

 

1954

 

Осень в Караганде

 

В холоде ветра

              зимы напев.

Туч небеса полны.

И листья сохнут,

              не пожелтев,

Вянут,-

        а зелены.

Листьям свое не пришлось дожить.

Смял их

       морозный день.

Сжатые сроки...

              Идут дожди...

Осень в Караганде.

Новые зданья

            сквозь дождь

                       глядят,

В каплях -

         еще нежней

Бледный

       зеленый

             сухой наряд

Высаженных

          аллей,

И каждый

        свое не доживший лист

Для сердца -

           родная весть.

Деревья,

        как люди,-

                  не здесь родились,

А жить приходится -

                   здесь.

И люди в зданьях

               полны забот,

Спешат,

      и у всех дела...

И людям тоже недостает

Еще немного

           тепла,

Но сроки сжаты,

             и властен труд,

И надо всегда спешить...

И многие

       так

          на ходу

                 умрут,

Не зная,

        что значит

                  жить...

Мы знаем...

         Но мы разошлись с тобой.

Не мы,

      а жизнь развела...

И я сохраняю

            бережно

                   боль,

Как луч

        твоего тепла.

Но я далеко,

          и тебя здесь нет,

И все это -

           тяжело.

Как этим листьям -

                  зеленый цвет,

Мне нынче -

           твое тепло.

Но сроки сжаты,

              и властен труд,

И глупо

        бродить, скорбя...

Ведь люди

         без многого

                   так живут,

Как я живу

          без тебя.

 

1954

 

 

Церковь Покрова на Нерли

 

I

 

Нет, не с тем, чтоб прославить Россию,-

Размышленья в тиши любя,

Грозный князь, унизивший Киев,

Здесь воздвиг ее для себя.

И во снах беспокойных видел

То пожары вдоль всей земли,

То, как детство,- сию обитель

При владенье в Клязьму Нерли.

Он - кто власти над Русью добился.

Кто внушал всем боярам страх -

Здесь с дружиной смиренно молился

О своих кровавых грехах.

Только враг многолик и завистлив.

Пусть он часто ходит в друзьях.

Очень хитрые тайные мысли

Князь читал в боярских глазах...

И измучась душою грубой

От улыбок, что лгут всегда,

Покидал он свой Боголюбов

И скакал на коне сюда:

Здесь он черпал покой и холод.

Только мало осталось дней...

И под лестницей был заколот

Во дворце своем князь Андрей.

От раздоров земля стонала:

Человеку - волк человек,

Ну, а церковь - она стояла,

Отражаясь в воде двух рек.

А потом, забыв помолиться

И не в силах унять свой страх,

Через узкие окна-бойницы

В стан татарский стрелял монах.

И творили суд и расправу,

И терпели стыд и беду.

Здесь ордынец хлестал красавиц

На пути в Золотую Орду.

Каменистыми шли тропами

Мимо церкви

           к чужим краям

Ноги белые, что ступали

В теремах своих по коврам.

И ходили и сердцем меркли,

Распростившись с родной землей,

И крестились на эту церковь,

На прощальный ее покой.

В том покое была та малость,

Что и надо в дорогу брать:

Все же родина здесь осталась,

Все же есть о чем тосковать.

Эта церковь светила светом

Всех окрестных равнин и сел...

 

Что за дело, что церковь эту

Некий князь для себя возвел.

 

     II

 

По какой ты скроена мерке?

Чем твой облик манит вдали?

Чем ты светишься вечно, церковь

Покрова на реке Нерли?

Невысокая, небольшая,

Так подобрана складно ты,

Что во всех навек зароняешь

Ощущение высоты...

Так в округе твой очерк точен,

Так ты здесь для всего нужна,

Будто создана ты не зодчим,

А самой землей рождена.

Среди зелени - белый камень,

Луг, деревья, река, кусты.

Красноватый закатный пламень

Набежал - и зарделась ты.

И глядишь доступно и строго,

И слегка синеешь вдали...

Видно, предки верили в Бога,

Как в простую правду земли.

 

1954

 

Я о богатстве сроду не мечтал...

 

Я о богатстве сроду не мечтал.

И капитал считаю вещью грязной.

Но говорят, я нынче мыслить стал

Методою мышленья - буржуазной.

 

Так говорят мне часто в наши дни

Те, у кого в душе и в мыслях ясно.

В Америке такие, как они,

За те ж грехи меня б считали красным.

 

Решительно теперь расколот век.

В нем основное - схватка двух формаций.

А я ни то, ни сё - я человек.

А человеку - некуда податься.

 

Повсюду ложь гнетет его, как дым,

Повсюду правда слишком беспартийна.

Таких, как я,- правительствам любым

Приятней видеть - в лагере противном.

 

Но все равно потом от всех страстей,

От всех наскоков логики плакатной

Останется тоска живых людей

По настоящей правде. Пусть - абстрактной.

 

1954

 

Вот говорят: любовь - мечты и розы...

 

Вот говорят: любовь - мечты и розы

И жизни цвет, и трели соловья.

Моя любовь была сугубой прозой,

Бедней, чем остальная жизнь моя.

 

Но не всегда... О, нет! Какого чёрта!

Я тоже был наивным, молодым.

Влюблялся в женщин, радостных и гордых,

И как себе не верил,- верил им.

 

Их выделяло смутное свеченье,

Сквозь все притворство виделось оно.

И мне они казались воплощеньем

Того, что в жизни не воплощено.

 

Но жизнь стесняет рамками своими,

Боится жить без рамок человек.

И уходили все они - с другими.

Чтоб не светясь дожить свой скромный век.

 

Они, наверно, не могли иначе.

Для многих жизнь не взлёт, а ремесло.

Я не виню их вовсе. И не плачу.

Мне не обидно.- Просто тяжело.

 

Я не сдавался. Начинал сначала.

Но каждый раз проигрывал свой бой.

И, наконец, любовь моя увяла,

И притворилась грубой и слепой.

 

Жила, как вcе, и требовала мало.

И не звала, а просто так брала.

И тех же, гордых, тоже побеждала

И только счастья в этом не нашла.

 

Затем, что не хватало в них свеченья,

Что хоть умри, не грезилось оно,

Что если жить - так бредить воплощеньем

Того, что в жизни не воплощено.

 

Все испытал я - ливни и морозы.

И жизнь прошла в страстях, в борьбе, в огне.

Одна любовь была обидной прозой -

Совсем другой любви хотелось мне.

 

1955

 

Гордость, мысль, красота - все об этом давно позабыли...

 

Гордость, мысль, красота - все об этом давно позабыли.

Все креститься привыкли, всем истина стала ясна...

Я последний язычник среди христиан Византии.

Я один не привык... Свою чашу я выпью до дна...

 

  Я для вас ретроград. - То ль душитель рабов и народа,

  то ли в шкуры одетый дикарь с придунайских равнин...

  Чушь! рабов не душил я - от них защищал я свободу.

  И не с ними - со мной гордость Рима и мудрость Афин.

 

Но подчищены книги... И вряд ли уже вам удастся

уяснить, как мы гибли, притворства и лжи не терпя,

чем гордились отцы, как стыдились, что есть еще рабство.

Как мой прадед сенатор скрывал христиан у себя.

 

  А они пожалеют меня? - Подтолкнут еще малость!

  Что жалеть, если смерть - не конец, а начало судьбы.

  Власть всеобщей любви напрочь вывела всякую жалость,

  а рабы нынче все. Только власти достигли рабы.

 

В рабстве - равенство их, все - рабы, и никто не в обиде.

Всем подчищенных истин доступна равно простота.

Миром правит Любовь - и Любовью живут, - ненавидя.

Коль Христос есть Любовь, каждый час распиная Христа.

 

  Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе,

  кто ревел на трибунах у низменной страсти в плену.

  Все такие давно поступили в попы и монахи.

  И меня же с амвонов поносят за эту вину.

 

Но в ответ я молчу. Все равно мы над бездной повисли.

Все равно мне конец, все равно я пощаду не жду.

Хоть, последний язычник, смущаюсь я гордою мыслью,

что я ближе монахов к их вечной любви и Христу.

 

  Только я - не они, - сам себя не предам никогда я,

  и пускай я погибну, но я не завидую им:

  То, что вижу я, - вижу. И то, что я знаю, - знаю.

  Я последний язычник. Такой, как Афины и Рим.

 

Вижу ночь пред собой. А для всех еще раннее утро.

Но века - это миг. Я провижу дороги судьбы:

Все они превзойдут. Все в них будет: и жалость, и мудрость...

Но тогда, как меня, их потопчут чужие рабы.

 

  За чужие грехи и чужое отсутствие меры,

  все опять низводя до себя, дух свободы кляня:

  против старой Любви, ради новой немыслимой Веры,

  ради нового рабства... тогда вы поймете меня.

 

Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили,

как я смысла искал, как я верил в людей до поры...

Я последний язычник среди христиан Византии.

Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.

 

1955

 

Подмосковная платформа в апреле

 

Еще в лесу зима бела,

Но за лесным кварталом

Уже по улицам села

Ступаешь снегом талым.

И ноги ходят вразнобой,

И душно без привычки

Ходить дорогой зыбкой той

К платформе электрички.

Но вот дошел ты. Благодать.

Кругом в воде березки.

И странно-радостно ступать

На высохшие доски.

Здесь на платформе - май, весна,

Пусть тает снег... Но явно

Дождями вымыта она

И высохла недавно.

 

1955

 

Бог за измену отнял душу...

 

Бог за измену отнял душу.

Глаза покрылись мутным льдом.

В живых осталась только туша

И вот нависла над листом.

 

Торчит всей тяжестью огромной,

Свою понять пытаясь тьму.

И что-то помнит... Что-то помнит...

А что - не вспомнит... Ни к чему.

 

1956

 

Еж и Заяц

 

Что благородны львы - молва несправедлива.

В них благородного - одна лишь только грива.

Ну, а клыки и когти?- Нет, поверь:

Тот царь зверей - обычный жадный зверь.

 

В одном лесу лев как-то околел:

Зайчатины, должно быть, много съел.

А было завались ее - скрывать не стану.

Лев заготавливал ее согласно плану,

Что сам волкам спускал.

И волки рыскали в лесах и между скал

Чтоб - буде заяц вдруг объявится где близко -

Схватить и приволочь и получить расписку.

Пять зайцев за квартал!- А нет - плати натурой:

Под барабанный бой навек простись со шкурой.

Те ж зайцы, что спаслись, таясь по перелескам,

Ко льву явились сами - по повесткам.

Ведь зайцы мясом чувствуют эпоху

И знают: план - закон, а вне закона - плохо.

 

Лев так бы зайцев всех доел,

Да околел.

 

Куда это ведет, всем скоро стало ясно,

Бить зайцев запретили занапрасно.

 

Раз после этого, травы едва касаясь,

Чрез безопасный лес пёр уцелевший заяц.

И вдруг ему навстречу ёж.

- Здорово, заяц! Как живешь?

Вам, говорят, теперь полегче малость стало...

(Ёж больше жил в норе, и слыл он либералом)

Вас, говорят, теперь не бьют?

                         - Да нет, не густо!

Ни за что - это так. Но треплют за капусту.

Да и потом сказать: живи... А что за счастье?

Ни блеска нет теперь, ни трепета, ни власти.

И охамел вокруг народ.

Бесштанный соловей, что хочет, то поет.

Любой - хотишь туда, хотишь - сюда подайся...

Что благородны львы - выдумывают зайцы.

 

1956

 

 

Я жил не так уж долго...

 

Я жил не так уж долго,

Но вот мне тридцать лет.

Прожить еще хоть столько

Удастся или нет?

Дороже счет минутам:

Ведь каждый новый год

Быстрее почему-то,

Чем прошлый год, идет...

  Бродил я белым светом

  И жил среди живых...

  И был везде поэтом,

  Не числясь в таковых.

  Писал стихи, работал

  И был уверен в том,

  Что я свое в два счета

  Сумею взять потом -

  Потом, когда событья

  Пойму и воплощу,

  Потом, когда я бытом

  Заняться захочу.

  Я жил легко и смело,

  Бока - не душу - мял,

  А то, что есть пределы,

  Абстрактно представлял.

Но никуда не деться,-

Врываясь в мысль и страсть,

Неровным стуком сердце

Вершит слепую власть.

Не так ночами спится,

Не так свободна грудь,

И надо бы о быте

Подумать как-нибудь.

Советуюсь со всеми,

Как быть, чтоб мне везло?

Но жалко тратить время

На это ремесло...

 

1956

 

Арифметическая басня

 

Чтобы быстрей добраться к светлой цели,

Чтоб все мечты осуществить на деле,

Чтоб сразу стало просто всё, что сложно,

А вовсе невозможное возможно,-

Установило высшее решенье

Идейную таблицу умноженья:

 

Как памятник - прекрасна. Но для дела

Вся прежняя таблица устарела.

И отвечает нынче очень плохо

Задачам, что поставила эпоха.

 

Наука объективной быть не может -

В ней классовый подход всего дороже.

Лишь в угнетённом обществе сгодится

Подобная бескрылая таблица.

 

Высокий орган радостно считает,

Что нам её размаха не хватает,

И чтоб быстрее к цели продвигаться,

Постановляет: «дважды два - шестнадцать!»

 

...Так все забыли старую таблицу.

Потом пришлось за это поплатиться.

Две жизни жить в тоске и в смертной муке:

Одной - на деле, а другой - в науке,

Одной - обычной, а другой - красивой,

Одной - печальной, а другой - счастливой,

По новым ценам совершая траты,

По старым ставкам получать зарплату.

 

И вот тогда с такого положенья

Повсюду началось умов броженье,

И в электричках стали материться:

«А всё таблица... Врёт она, таблица!

Что дважды два? Попробуй разобраться!..»

Еретики шептали, что пятнадцать.

Но обходя запреты и барьеры,

«Четырнадцать»,- ревели маловеры.

И всё успев понять, обдумать, взвесить,

Объективисты заявляли: «десять».

 

Но все они движению мешали,

И их за то потом в тюрьму сажали.

А всех печальней было в этом мире

Тому, кто знал, что дважды два - четыре.

 

Тот вывод люди шутками встречали

И в тюрьмы за него не заключали:

Ведь это было просто не опасно,

И даже глупым это было ясно!

И было так, что эти единицы

Хотели б сами вдруг переучиться.

Но ясный взгляд - не результат науки...

 

Поймите, если можете, их муки.

Они молчали в сдержанной печали

И только руки к небу воздевали,

Откуда дождь на них порой свергался,

Где Бог - дремал, а дьявол - развлекался.

 

1957

 

Всё будет, а меня не будет...

 

Всё будет, а меня не будет.-

Через неделю, через год...

Меня не берегите, люди,

Как вас никто не бережет.

Как вы, и я не выше тлена.

Я не давать тепла не мог.

Как то сожжённое полено.

Угля сожжённого комок.

И счёты мы сведем едва ли.

Я добывал из жизни свет,

Но эту жизнь мне вы давали,

А ничего дороже нет.

 

И пусть меня вы задушили

За счастье быть живым всегда,

Но вы и сами ведь не жили,

Не знали счастья никогда.

 

1957

 

Песня, которой тысяча лет

 

Старинная песня.

Ей тысяча лет:

Он любит ее,

А она его - нет.

 

Столетья сменяются,

Вьюги метут,

Различными думами

Люди живут.

 

Но так же упрямо

Во все времена

Его почему-то

Не любит она.

 

А он - и страдает,

И очень влюблен...

Но только, позвольте,

Да кто ж это - он?

 

Кто? - Может быть, рыцарь,

А может, поэт,

Но факт, что она -

Его счастье и свет.

 

Что в ней он нашел

Озаренье свое,

Что страшно остаться

Ему без нее.

 

Но сделать не может

Он здесь ничего...

Кто ж эта она,

Что не любит его?

 

Она? - Совершенство.

К тому же она

Его на земле

Понимает одна.

 

Она всех других

И нежней и умней.

А он лучше всех

Это чувствует в ней...

 

Но все-таки, все-таки

Тысячу лет

Он любит ее,

А она его - нет.

 

И все же ей по сердцу

Больше другой -

Не столь одержимый,

Но все ж неплохой.

 

Хоть этот намного

Скучнее того

(Коль древняя песня

Не лжет про него).

 

Но песня все так же

Звучит и сейчас.

А я ведь о песне

Веду свой рассказ.

 

Признаться, я толком

И сам не пойму:

Ей по сердцу больше другой...

Почему?

 

Так глупо

Зачем выбирает она?

А может, не скука

Ей вовсе страшна?

 

А просто как люди

Ей хочется жить...

И холодно ей

Озареньем служить.

 

Быть может... не знаю.

Ведь я же не Бог.

Но в песне об этом

Ни слова. Молчок.

 

А может, и рыцарь

Вздыхать устает.

И сам наконец

От нее устает.

 

И тоже становится

Этим другим -

Не столь одержимым,

Но все ж неплохим.

 

И слышит в награду

Покорное: «да»...

Не знаю. Про то

Не поют никогда.

 

Не знаю, как в песне,

А в жизни земной

И то и другое

Случалось со мной.

 

Так что ж мне обидно,

Что тысячу лет

Он любит ее,

А она его - нет?

 

1958

 

Роса густа, а роща зелена...

 

Роса густа, а роща зелена,

И воздух чист, лишь терпко пахнет хвоя...

Но между ними и тобой - стена.

И ты уже навек за той стеною.

 

Как будто трудно руку протянуть,

Всё ощутить, проснуться, как от встряски...

Но это зря - распалась жизни суть,

А если так, то чем помогут краски?

 

Зачем в листве искать разводья жил

И на заре бродить в сыром тумане...

Распалось всё, чем ты дышал и жил,

А эта малость стоит ли вниманья.

 

И равнодушьем обступает тьма.

Стой! Встрепенись! Забудь о всех потерях,

Ведь эта малость - это жизнь сама,

Её начало и последний берег.

 

Тут можно стать, весенний воздух пить,

И, как впервые, с лесом повстречаться...

А остального может и не быть,

Всё остальное может здесь начаться.

 

Так не тверди: не в силах, не могу!

Войди во всё, пойми, что это чудо,

И задержись на этом берегу!..

И, может, ты назад пойдешь отсюда.

 

1958

 

Шла вновь назад в свою судьбу плохую...

 

Шла вновь назад в свою судьбу плохую.

Решительно. Свирепо. Чуть дыша...

Борясь с тоской и жалобно тоскуя,

Всем, что в ней было, мне принадлежа.

Шла с праздника судьбы в свой дом убогий.

Шла противозаконно в дом не мой.

Хотя моими были даже ноги,

Которые несли её домой.

 

1958

 

На друга-поэта

 

Он комиссаром быть рождён.

И, облечён разумной властью,

Людские толпы гнал бы он

К непонятому ими счастью.

Но получилось всё не так:

Иная жизнь, иные нормы...

И комиссарит он в стихах -

Над содержанием и формой.

 

1959

 

 

Я пью за свою Россию...

 

Я пью за свою Россию,

С простыми людьми я пью.

Они ничего не знают

Про страшную жизнь мою.

Про то, что рождён на гибель

Каждый мой лучший стих...

Они ничего не знают,

А эти стихи для них.

 

1959

 

Времена меняются

 

Писал один поэт:

О небогатой доле.

«На свете счастья нет,

Но есть покой и воля».

 

Хотел он далеко

Бежать. Не смог, не скрылся.

А я б теперь легко

С той долей примирился.

 

И был бы мной воспет

По самой доброй воле

Тот мир, где счастья нет,

Но есть покой и воля.

 

Что в громе наших лет

Звучало б так отчасти:

«На свете счастья нет,

Но есть на свете счастье».

 

1960

 

Комиссары

 

Где вы, где вы?

              В какие походы

Вы ушли из моих городов?..

Комиссары двадцатого года,

Я вас помню с тридцатых годов.

Вы вели меня в будни глухие,

Вы искали мне выход в аду,

Хоть вы были совсем не такие,

Как бывали в двадцатом году.

Озарённей, печальнее, шире,

Непригодней для жизни земной...

Больше дела вам не было в мире,

Как в тумане скакать предо мной.

Словно все вы от части отстали,

В партизаны ушли навсегда...

Нет, такими вы не были - стали,

Продираясь ко мне сквозь года.

Вы легко побеждали, но всё же

Оставались всегда ни при чём.

Лишь в Мадриде встречали похожих,

Потому что он был обречён.

О, как вы отрешенно скакали,

Зная правду, но веру храня.

И меня за собой увлекали,

Отрывали от жизни меня...

И летел я, коня погоняя,

Прочь куда-то, в пыли и в дыму.

Почему - я теперь уже знаю,

А куда - до сих пор не пойму.

Я не думал о вашей печали,

Я скорбел, что живу, как во сне,

Но однажды одни вы умчались

И с тех пор не являлись ко мне.

И пошли мои взрослые годы...

В них не меньше любви и огня...

Но скажите, в какие походы

Вы идете теперь - без меня?

 

1960

 

Ленинград

 

Он был рождён имперской стать столицей.

В нём этим смыслом всё озарено.

И он с иною ролью примириться

Не может.

        И не сможет всё равно.

 

Он отдал дань надеждам и страданьям.

Но прежний смысл в нем всё же не ослаб.

Имперской власти не хватает зданьям,

Имперской властью грезит Главный Штаб.

 

Им целый век в иной эпохе прожит.

А он грустит, хоть эта грусть - смешна.

Но камень изменить лица не может,-

Какие б ни настали времена.

В нем смысл один,- неистребимый, главный,

Как в нас всегда одна и та же кровь.

И Ленинграду снится скиптр державный,-

Как женщине покинутой -

                      любовь.

 

1960

 

 

Наверно, я не так на свете жил,

Не то хотел и не туда спешил.

А надо было просто жить и жить

И никуда особо не спешить.

Ведь от любой несбывшейся мечты

Зияет в сердце полость пустоты.

 

Я так любил. Я так тебя берёг.

И так ничем тебе помочь не мог.

Затем, что просто не хватало сил.

Затем, что я не так на свете жил.

Я жил не так. А так бы я живи,-

Ты б ничего не знала о любви.

 

1960

 

Пусть с каждым днём тебе труднее...

 

Пусть с каждым днём тебе труднее

И сам ты плох, и всё - не так,

Никто тебя не пожалеет,

Когда прочтёт о том в стихах.

 

Как жить на свете ни мешали б,

Как дни бы ни были трудны,

Чужие жалобы смешны:

Поэзия - не книга жалоб.

 

. . . . . . . . . . . . . .

 

Но все застынут пред тобою,

Когда ты их - себя скрепя -

Ожгёшь необходимой болью,

Что возвращает всем - себя.

 

1960

 

Рафаэлю

 

Не ценят знанья тонкие натуры.

Искусство любит импульсов печать.

 

Мы ж, Рафаэль, с тобой - литература!

И нам с тобой здесь лучше промолчать.

 

Они в себе себя ценить умеют.

Их мир - оттенки собственных страстей.

Мы ж, Рафаэль, с тобой куда беднее -

Не можем жить без Бога и людей.

 

Их догмат - страсть. А твой - улыбка счастья.

Твои спокойно сомкнуты уста.

Но в этом слиты все земные страсти,

Как в белом цвете слиты все цвета.

 

1960

 

 

Ты сама проявила похвальное рвенье...

 

Ты сама проявила похвальное рвенье,

Только ты просчиталась на самую малость.

Ты хотела мне жизнь ослепить на мгновенье,

А мгновение жизнью твоей оказалось.

Твой расчёт оказался придуманным вздором.

Ты ошиблась в себе, а прозренье - расплата.

Не смогла ты холодным блеснуть метеором,

Слишком женщиной - нежной и теплой -

                                   была ты.

 

Ты не знала про это, но знаешь сегодня,

Заплативши за знанье жестокую цену.

Уходила ты так, словно впрямь ты свободна,

А вся жизнь у тебя оказалась изменой.

Я прощаюсь сегодня с несчастьем и счастьем,

Со свиданьями тайными в слякоть сплошную.

И с твоим увяданьем. И с горькою властью

Выпрямлять твое тело одним поцелуем...

 

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Тяжело, потому что прошедшие годы

Уж другой не заполнишь, тебя не забудешь,

И что больше той странной, той ждущей чего-то

Глупой девочкой - ни для кого ты не будешь.

 

1960

 

Брожу целый день по проспектам прямым...

 

Брожу целый день по проспектам прямым

И знаю - тут помнят меня молодым.

Весёлым. Живущим всегда нелегко,

Но верящим в то, что шагать - далеко.

Что если пока и не вышел я в путь,

Мне просто мешают, как надо, шагнуть.

Но только дождусь я заветного дня,

Шагну - и никто не догонит меня.

 

Я ждал. Если молод - надейся и жди.

А город - он тоже был весь впереди.

Он рос, попирая засохший ковыль.

В нём ветер крутил августовскую пыль.

Он не был от пыли ничем защищен...

Но верил, надеялся, строился он.

 

И я не страданьем тут жил и дышал.

Напор созиданья меня заражал.

И был он сильнее неправды и зла...

А, может быть, всё это юность была.

Но если кручина являлась во сне,

Причина была не во мне, а вовне.

 

Так было... А после я жил, как хотел,

И много исполнил задуманных дел.

И многое понял. И много пронёс.

И плакал без слёз. И смеялся до слёз.

И строки руками таскал из огня...

(За что теперь многие любят меня.)

 

Был счастлив намёком, без злобы страдал.

И даже не знал, что с годами устал.

 

Но вдруг оказалось, что хочется в тень,

Что стало дышать мне и чувствовать лень.

 

Вот нынче в какую попал я беду!

Никто не мешает - я сам не иду.

И снова кручина. Я вновь, как во сне.

Но только причина - теперь не вовне...

 

...И вот я, как в юность, рванулся сюда.

В мой город... А он - не такой, как тогда.

Он в зрелую пору недавно вступил,

Он стал властелином в притихшей степи.

И пыль отступила пред ростом его.

И больше не надо напора того,

Который спасал меня часто тогда.

Того, за которым я ехал сюда.

 

Здесь был неуют, а теперь тут - уют.

Здесь трезвые парочки гнездышки вьют.

И ищут спокойно, что могут найти.

И строят свой город с восьми до пяти.

А кончат - и словно бы нет их в живых -

Душой отдыхают в квартирах своих.

И всё у них дома - и сердце и мысль.

А если выходят - так только пройтись.

 

Работа и отдых! На что ж я сержусь?

Не знаю - я сам не пойму своих чувств.

Я только брожу по проспектам прямым,

По городу, бывшему раньше моим,

И с каждым кварталом острей сознаю,

Что ВРЕМЯ закончило юность мою.

И лучше о прежнем не думать тепле -

По-новому счастья искать на земле.

 

1961

 

На полет Гагарина

 

Шалеем от радостных слёз мы.

А я не шалею - каюсь.

Земля - это тоже космос.

И жизнь на ней - тоже хаос.

 

Тот хаос - он был и будет.

Всегда - на земле и в небе.

Ведь он не вовне - он в людях.

Хоть он им всегда враждебен.

 

Хоть он им всегда мешает,

Любить и дышать мешает...

Они его защищают,

Когда себя защищают.

И сами следят пристрастно,

Чтоб был он во всем на свете...

 

...Идти сквозь него опасней,

Чем в космос взлетать в ракете.

Пускай там тарелки, блюдца,

Но здесь - пострашней несчастья:

Из космоса - можно вернуться,

А здесь - куда возвращаться.

 

...Но всё же с ним не смыкаясь

И ясным чувством согреты,

Идут через этот хаос

Художники и поэты.

Печально идут и бодро.

Прямо идут - и блуждают.

Они человеческий образ

Над ним в себе утверждают.

А жизнь их встречает круто,

А хаос их давит - массой.

...И нет на земле институтов

Чтоб им вычерчивать трассы.

Кустарность!.. Обидно даже:

Такие открытья... вехи...

А быть человеком так же

Кустарно - как в пятом веке.

 

Их часто встречают недобро,

Но после всегда благодарны

За свой сохраненный образ,

За тот героизм - кустарный.

Средь шума гремящих буден,

Где нет минуты покоя,

Он всё-таки нужен людям,

Как нужно им быть собою.

Как важно им быть собою,

А не пожимать плечами...

 

...Москва встречает героя,

А я его - не встречаю.

 

Хоть вновь для меня невольно

Остановилось время,

Хоть вновь мне горько и больно

Чувствовать не со всеми.

Но так я чувствую всё же,

Скучаю в праздники эти...

Хоть, в общем, не каждый может

Над миром взлететь в ракете.

Нелёгкая это работа,

И нервы нужны тут стальные...

Всё правда... Но я полёты,

Признаться, люблю другие.

Где всё уж не так фабрично:

Расчёты, трассы, задачи...

Где люди летят от личной

Любви - и нельзя иначе.

Где попросту дышат ею,

Где даже не нужен отдых...

Мне эта любовь важнее,

Чем ею внушённый подвиг.

 

Мне жаль вас, майор Гагарин,

Исполнивший долг майора.

Мне жаль... Вы хороший парень,

Но вы испортитесь скоро.

От этого лишнего шума,

От этой сыгранной встречи,

Вы сами начнете думать,

Что вы совершили нечто,-

Такое, что люди просят

У неба давно и страстно.

Такое, что всем приносит

На унцию больше счастья.

А людям не нужно шума.

И всё на земле иначе.

И каждому вредно думать,

Что больше он есть, чем он значит.

 

Всё в радости: - сон ли, явь ли,-

Такие взяты высоты.

Мне ж ясно - опять поставлен

Рекорд высоты полёта.

Рекорд!

       ...Их эпоха нижет

На нитку, хоть судит строго:

Летали намного ниже,

А будут и выше намного...

 

А впрочем, глядите: дружно

Бурлит человечья плазма.

Как будто всем космос нужен,

Когда у планеты - астма.

Гремите ж вовсю, орудья!

Радость сия - велика есть:

В Космос выносят люди

Их победивший

              Хаос.

 

1961

 

Он собирался многое свершить...

 

Он собирался многое свершить,

Когда не знал про мелочное бремя.

А жизнь ушла

           на то, чтоб жизнь прожить.

По мелочам.

           Цените, люди, время.

 

Мы рвёмся к небу, ползаем в пыли,

Но пусть всегда, везде горит над всеми:

  Вы временные жители земли!

  И потому - цените, люди, время!

 

1961

 

У меня любимую украли...

 

У меня любимую украли,

Втолковали хитро ей своё.

И вериги долга и морали

Радостно надели на неё.

 

А она такая ж, как и прежде,

И её теперь мне очень жаль.

Тяжело ей - нежной - в той одежде

И зачем ей - чистой - та мораль.

 

1961

 

Видать, была любовью...

 

Видать, была любовью

Ты всё ж в моей судьбе.

Душой, губами, кровью

Тянулся я к тебе.

И жизнь внезапно цену

Иную обрела.

И всё твоя измена

Под корень подсекла.

 

Что ж... Пусть... Живу теперь я

Неплохо. Ничего.

Не верю в счастье. Верю,

Что можно без него.

И жизнь на сон похожа,

И с каждым днем я злей.

И ты, наверно, тоже

Живешь не веселей.

 

Безверье и усталость

В душе, в судьбе, в крови...

Приходит рано старость

К живущим без любви.

 

1962

 

Грустная самопародия

 

Нелепая песня

Заброшенных лет.

Он любит ее,

А она его - нет.

 

Ты что до сих пор

Дуришь голову мне,

Чувствительный вздор,

Устаревший вполне?

 

Сейчас распевают

С девчоночьих лет:

- Она его любит,

А он ее - нет.

 

Да, он ее Знамя.

Она - его мёд.

Ей хочется замуж.

А он - не берёт.

 

Она бы сумела

Парить и пленять,

Да он не охотник

Глаза поднимать.

 

И дать ему счастье

Не хватит ей сил.

Сам призрачной власти

Ее он лишил...

 

Всё правда. Вот песня

Сегодняшних дней.

Я сам отдаю

Предпочтение ей.

 

Но только забудусь,

И слышу в ответ:

«Он любит ее,

А она его - нет».

 

И сам повторяю,

Хоть это не так.

Хоть с этим не раз

Попадал я впросак.

 

Ах, песня! Молчи,

Не обманывай всех.

Представь, что нашелся

Такой человек.

 

И вот он, поверя

В твой святочный бред,

Всё любит ее,

А она его - нет.

 

Подумай, как трудно

Пришлось бы ему...

Ведь эти пассажи

Ей все - ни к чему.

 

Совсем не по чину

Сия благодать.

Ей тот и мужчина,

Кому наплевать.

 

Она посмеется

Со злостью слепой

Над тем, кто ее

Вознесёт над собой

 

И встанет с ним рядом,

Мечтая о том,

Как битой собакой

Ей быть при другом.

 

А этот - для страсти

Он, видимо, слаб.

Ведь нет у ней власти,

А он - ее раб.

 

Вот песня. Ты слышишь?

Так шла бы ты прочь.

Потом ты ему

Не сумеешь помочь.

 

А, впрочем,- что песня?

Ее ли вина,

Что в ней не на месте

Ни он, ни она.

 

Что всё это спорит

С подспудной мечтой.

И в тайном разладе

С земной красотой.

 

Но если любовь

Вдруг прорвется на свет,

Вновь: он ее любит.

Она его - нет.

 

Хоть прошлых веков

Свет не вспыхнет опять.

Хоть нет дураков

Так ходить и страдать.

 

Он тоже сумел бы

Уйти от неё.

Но он в ней нашел

Озаренье своё.

 

Но манит, как омут,

Ее глубина,

Чего за собой

И не знает она.

 

Не знает, не видит,

Пускай! Ничего.

Узнает! Увидит!

Глазами его.

 

Есть песня одна

И один только свет:

Он любит ее,

А она его - нет.

 

1962

 

 

Каталог Современных записок

 

Тут не шёпот гадалок:

Мол, конец уже близок -

Мартиролог - каталог

«Современных записок»

 

Не с изгнаньем свыкались,

Не страдали спесиво -

Просто так, задыхались

Вдалеке от России.

 

Гнёт вопросов усталых:

«Ах, когда ж это будет?»

Мартиролог - каталог

Задохнувшихся судеб.

 

Среди пошлости сытой

И презренья к несчастью -

Мартиролог открытий,

Верных только отчасти.

 

Вера в разум средь ночи,

Где не лица, а рожи,-

Мартиролог пророчеств.

Подтвердившихся. Позже.

 

Не кормились - писали,

Не о муках - о деле.

Не спасались - спасали,

Как могли и умели.

 

Не себя возносили

И не горький свой опыт -

Были болью России

О закате Европы.

 

Не себя возносили,

Хоть открыли немало,-

Были знаньем России!..

А Россия - не знала.

 

А Россия мечтала

И вокруг не глядела,

А Россия считала:

Это плёвое дело.

 

Шла в штыки, бедовала -

Как играла в игрушки.

...И опять открывала,

Что на свете был Пушкин.

 

1962

 

На швейной фабрике в Тирасполе

 

Не на каторге. Не на плахе.

Просто цех и станки стучат.

Просто девушки шьют рубахи

Для абстрактных чужих ребят.

 

Механически. Всё на память:

Взлёт руки - а потом опять.

Руки! Руки!

          Ловить губами

Вас в полёте.

            И целовать!

 

Кожа тонкая... Шеи гнутся...

Косы спрятаны - так у всех.

Столько нежности! Задохнуться!

Только некому - женский цех...

 

Знаю: вам этих слов - не надо.

Знаю: жалость - не тот мотив.

Вы - не девушки. Вы - бригада!

Вы прославленный коллектив!

 

Но хочу, чтоб случилось чудо:

Пусть придут моряки сюда

И вас всех разберут отсюда,

С этой фабрики Комтруда!

 

1962

 

На концерте Вагнера

 

Сидишь ты, внимая, не споря...

А Вагнер еще не раскрыт.

Он звуков стеклянное море

Над нами сомкнул - и гремит.

 

Гремит! И весь мир заколдован,

Весь тянется к блеску слюды...

И вовсе не надо другого,

Солёного моря воды!

 

Тепла его, ласки, лазури,

И неба, и даже земли...

Есть только стеклянная буря

И берег стеклянный - вдали...

 

Там высь - в этом призрачном гуле,

Там можно кружить - но не быть.

Там духи стоят в карауле,

Чтоб нам на стекло не ступить.

 

Нас Вагнер к себе не пускает,

Ему веселей одному...

Царит чистота нелюдская

Над жизнью - что вся ни к чему.

 

Позор и любви, и науке!

О, буйство холодных страстей...

Гремят беспристрастные звуки,-

Как танки идут на людей.

 

Он власть захватил - и карает.

Гудит беспощадная медь.

Он - демон! Он всё презирает,

Чем люди должны овладеть.

 

Он рыщет. Он хочет поспешно

Наш дух затопить, как водой,

Нездешней (а, может, нигдешней?)

Стеклянной своей красотой...

 

Так будьте покорней и тише,

Мы все - наважденье и зло...

Мы дышим... А каждый, кто дышит,

Мутит, оскверняет стекло...

 

Тебе ж этот Вагнер не страшен.

И правда - ну чем он богат?

Гирлянды звучащих стекляшек

Придумал, навешал - и рад.

 

Он верит, что ходит по краю -

Мужчина! Властитель! герой!..

Слепец!

       Ничего он не знает,

Что женщине нужно земной.

 

Не знает ни страсти, ни Бога,

Ни боли, ни даже обид...

С того и шумит он так много,

Пугает

       и кровь леденит.

 

1963

 

Танцы

 

Последний автобус подъехал

К поселку. И выдохся он.

И ливнем дурачеств и смеха

Ворвались девчонки в салон.

 

Ах, танцы!.. Вы кончились к ночи.

Пусть!.. Завтра начнётся опять!

И было им весело очень

В полночный автобус вбегать.

 

Глаза их светились, а губы

Гореть продолжали в огне.

Ах, танцы!.. Поэзия клубов!-

Вовек не давались вы мне.

 

Они хохотали счастливо,

Шумели, дуря напролом.

Неужто родил этот ливень

Оркестра фабричного гром?

 

А может, не он, а блистанье,

А битва, где всё - наугад.

Всё - в шутку, и всё - ожиданье,

Всё - трепет: когда пригласят?

 

...Срок выйдет, и это случится.

На миг остановится вихрь.

Всё смолкнет. И всё совершится.

Но жизнь завершится в тот миг.

 

Всё будет: заботы, усталость,

Успехи, заботы опять.

Но трепет замрёт. Не осталось

У сердца причин трепетать.

 

Останется в гости хожденье,

И песни, и танцы подчас.

Но это уже развлеченье,

А речь не об этом у нас.

 

Скучать? А какая причина?

Ведь счастье! Беречь научись.

И - глупо. Скучают мужчины,

На женщинах держится жизнь.

 

Всё правда... Но снова и снова

Грущу я, смешной человек,

Что нет в них чего-то такого,

Чему и не сбыться вовек.

 

Что всё освещает печалью,

Надеждой и светом маня,

С чем вместе - мы вечно в начале -

Всю жизнь до последнего дня.

 

Обидно... Но я к ним не сунусь

Корить их. Не их это грех.

Пусть пляшут, пусть длится их юность,

Пусть дольше звучит этот смех!

 

А ты... Ах, что было, то сплыло.

Исчезло, и в этом ли суть?

Я знаю - в тебе это было,

Всё было - да толку-то чуть.

 

Где чувства твои непростые?

Что вышло? Одна маята!

Пусть пляшут! Они - не пустые.

В них жизнь, а она - не пуста.

 

А завтра на смену опять им...

Ну что ж!.. отстоят... Ерунда...

И наскоро выгладят платья,

И вновь, как на службу, сюда.

 

Чтоб сердце предчувствием билось,

Чтоб плыть по волне за волной.

Чтоб дело их жизни творилось

Не ими, а жизнью самой.

 

1963

 

Тем, кто моложе

 

Наш путь смешон вам? -

           Думайте о нем.

Да, путались!..

      Да, с самого начала.

И да - в трех соснах.

      Только под огнем.

Потом и сосен никаких не стало.

Да, путались. И с каждым днем

                 смешней,

Зачем, не зная, все на приступ

                   лезли.

...И в пнях от сосен. И в следах

                 от пней.

И в памяти - когда следы исчезли.

Ах, сколько смеху было - и не раз, -

Надежд напрасных, вдохновений

            постных,

Пока открыли мы - для вас!

               для вас! -

Как глупо и смешно блуждать

          в трех соснах.

 

1963

 

Это чувство, как проказа...

 

Это чувство, как проказа.

Не любовь. Любви тут мало.

Всё в ней было: сердце, разум...

Всё в ней было, всё пропало.

 

Свет затмился. Правит ею

Человек иной породы.

Ей теперь всего нужнее

Всё забыть - ему в угоду.

 

Стать бедней, бледней, бесстрастней...

Впрочем - «счастье многолико»...

Что ж не светит взор, а гаснет?

Не парит душа, а никнет?

 

Ты в момент ее запомнишь

Правдой боли, силой страсти.

Ты в глазах прочтешь: «На помощь»!

Жажду взлета. Тягу к счастью.

 

И рванешься к ней... И сразу

В ней воскреснет всё, что было.

Не надолго. Здесь - проказа:

Руки виснут: «Полюбила».

 

Не взлететь ей. Чуждый кто-то

Стал навек ее душою.

Всё, что в ней зовёт к полёту,

Ей самой давно чужое.

 

И поплатишься сурово

Ты потом, коль почему-то

В ней воскреснет это снова,

Станет близким на минуту.

. . . . . . . . . . . . . .

 

Этот бред любовью назван.

Что ж вы, люди! Кто так судит?

Как о счастье - о проказе,

О болезни - как о чуде?

 

Не любовь - любви тут мало.

Тут слепая, злая сила.-

Кровь прожгла и жизнью стала,

Страсть от счастья - отделила.

 

1963

 

Я Вас любил, как я умел один...

 

Я Вас любил, как я умел один.

А Вы любили роковых мужчин.

Они всегда смотрели сверху вниз,

они внушать умели: «Подчинись!»

Они считали: по заслугам честь,

и Вам казалось: в этом что-то есть.

Да, что-то есть, что ясно не вполне...

Ведь Вам казалось - пали Вы в цене,

Вас удивлял мой восхищенный взгляд,

Вы знали: так на женщин не глядят.

Взгляд снизу вверх... на Вас!.. Да это бред!

Вы ж были для меня легки, как свет.

И это понимали Вы подчас.

Но Вам казалось, я похож на Вас,

поскольку от любви не защищен,

а это значит - мужества лишен.

И шли в объятья подлинных мужчин,

и снова оставался я один.

Век мужества! Дела пошли всерьез.

И трудно я свое сквозь жизнь пронес.

И вот я жив... Но словно нет в живых

мужчин бывалых Ваших роковых.

Их рок поблек, сегодня рок иной.

Все чаще Вы, грустя, гордитесь мной.

А впрочем, что же - суета, дела...

Виню Вас? нет. Но просто жизнь прошла.

Себя виню. Понятно мне давно,

что снизу вверх на Вас смотреть грешно.

О, этот взгляд! Он Вам и дал пропасть.

Я верю, как в маяк, в мужскую власть.

Но лишь найдет, и вновь - пусть это грех,

смотрю на Вас, как прежде - снизу верх.

И униженья сердцу в этом нет...

Я знаю - Вы и впрямь легки, как свет.

Я знаю, это так - я вновь богат...

Но снова память гасит этот взгляд.

И потухает взгляд, хоть, может, он

теперь Вам вовсе не был бы смешон.

 

1963

 

 

Заслуг не бывает. Не верьте...

 

Заслуг не бывает. Не верьте.

Жизнь глупо вперёд заслужить.

А, впрочем,- дослужим до смерти,

И можно заслугами жить.

 

А нынче бы - лучше иначе.

Обманчиво право на лень.

Ведь, может, и жить - это значит

Заслуживать каждый свой день.

 

1964

 

Подонки

 

Вошли и сели за столом.

Им грош цена, но мы не пьём.

Веселье наше вмиг скосило.

Юнцы, молодчики, шпана,

Тут знают все: им грош цена.

Но все молчат: за ними - сила.

 

Какая сила, в чем она.

Я ж говорю: им грош цена.

Да, видно, жизнь подобна бреду.

Пусть презираем мы таких,

Но всё ж мы думаем о них,

А это тоже - их победа.

 

Они уселись и сидят.

Хоть знают, как на них глядят

Вокруг и всюду все другие.

Их очень много стало вдруг.

Они средь муз и средь наук,

Везде, где бьётся мысль России.

 

Они бездарны, как беда.

Зато уверены всегда,

Несут бездарность, словно Знамя.

У нас в идеях разнобой,

Они ж всегда верны одной

Простой и ясной - править нами.

 

1964

 

Ты идёшь

 

Взгляд счастливый и смущённый.

В нем испуг и радость в нём:

Ты - мой ангел

              с обожжённым

От неловкости крылом.

 

Тихий ангел... Людный город

Смотрит нагло вслед тебе.

Вслед неловкости, с которой

Ты скользишь в густой толпе.

 

Он в асфальт тебя вминает,-

Нет в нём жалости ничуть,

Он как будто понимает

Впрямь,-

        куда ты держишь путь.

 

Он лишь тем и озабочен -

Убедиться в том вполне.

Ты идёшь и очень хочешь,

Чтоб казалось - не ко мне.

 

А навстречу - взгляды, взгляды,

Каждый взгляд - скажи, скажи.

Трудно, ангел... Лгать нам надо

Для спасения души.

 

Чтоб хоть час побыть нам вместе

(Равен жизни каждый час),

Ладно, ангел... Нет бесчестья

В этой лжи. Пусть судят нас.

 

Ты идёшь - вся жизнь на грани,

Всё закрыто: радость, боль.

Но опять придёшь и станешь

Здесь, при мне, сама собой.

 

Расцветёшь, как эта осень,

Золотая благодать.

И покажется, что вовсе

Нам с тобой не надо лгать.

 

Что скрывать, от всех спасаясь?

Радость? Счастье? Боль в груди?

Тихий ангел, храбрый заяц.

Жду тебя. Иди. Иди.

 

1964

 

Ты летишь, и мне летится...

 

Ты летишь, и мне летится.

Правлю прямо, курс держа.

Только ты летишь, как птица,

Я - как толстый дирижабль.

 

Не угнаться за тобою,

Не избыть своих границ.

Вот ты движешься с толпою

Легких птиц, бездомных птиц.

 

Мне б сейчас к тебе спуститься:

Вот вам сердце, вот и дом.

Только я - увы!- не птица,

Тут не сесть мне нипочем.

 

И гудят моторы резко.

Я скрываюсь в облаках...

А внизу, свернув на Невский,

Ты летишь на каблуках.

 

1964

 

В Кишинёве снег в апреле...

 

В Кишинёве снег в апреле,

Неожиданный для всех...

Вы чего, Господь, хотели,

Насылая этот снег?

 

Он от Вас весь день слетает,

Сыплет с серых облаков,

Неприятно охлаждает

Тёплый город Кишинёв.

 

И пускай он тут же тает,

Он сгущает серость дня...

Чем, конечно, угнетает

Всех на свете

              и - меня.

 

Очень странно видеть это -

Снег без счастья, без игры,-

После солнца, после лета,

После света и жары.

 

Холодов терпеть не может

Этот город летних снов.

Как в ущелье, расположен

Он на склонах двух холмов.

 

А сегодня снег в ущелье

И туман на лицах всех...

Вы нам что сказать хотели,

Напуская этот снег?

 

Что пора забыть про ересь?

Вспомнить вновь, как Вы нужны?

Всё смешалось. Давит серость,

Скука давит в дни весны.

 

Всё во мне с тем снегом спорит.

Скука? Серость?- Чепуха!

Я ведь помню - этот город -

Город светлого греха.

 

Здесь - два месяца уж будет -

Без венца (о чем скорблю)

Я живу - простите, люди,-

С той, которую люблю.

 

С той веселой и капризной,

Смех вносящей на порог,

Без которой счастья в жизни

Я не знал и знать не мог.

 

С той, что может быть серьёзной,

Но непрочь и чушь молоть.

С той, к кому Вы сами поздно

Привели меня, Господь.

 

В Кишинёве снег в апреле

Сыплет мрачно, давит всех.

Что напомнить Вы хотели,

Напуская этот снег?

 

Возбуждая эти мысли?

Что у страсти дух в плену?

Что права я все превысил?

Лямку честно не тяну?

 

Зря. И так ознобом бродит

Это всё в крови моей,

От себя меня уводит

И от Вас, и от людей...

 

От всего, чем жил сурово,

Что вдруг стало ни к чему.

И от слова. Даже слову

Я не верю своему...

 

В Кишинёве снег в апреле

Ни за что терзает всех.

Ах, зачем Вам в самом деле

Нынче нужен этот снег?

 

Разве честно мстить за страсти?

Не от Вас ли Дух и Плоть?

Не от Вас ли это счастье,

Что открылось мне, Господь?

 

Так за что вконец измучен

Я лишением души?

Что Вам - вправду было б лучше,

Чтоб и впредь я жил во лжи?

 

Иль случайный приступ злости -

Снег, что с неба к нам слетел?..

Часто кажется, что просто

Удалились Вы от дел,

 

И внезапной власти рады,

С упоением ребят

Небо Ваши бюрократы -

Ваши ангелы - мутят.

 

1965

 

Из стихов о Молдавии

 

Языки романской группы,

Юность древняя Земли!

Ставить памятник вам глупо -

Вы со сцены не сошли.

 

И пускай в быту правительств

И учёных знатоков

Нынче в моде деловитость

Всяких новых языков,-

Будут люди обращаться

К вам и дальше - вновь и вновь.

Вы и самых чуждых наций

Втайне гордость и любовь.

 

Есть в вас с самого начала

То, что нужно всем другим.

То, пред чем склонились галлы,

Разгромив уставший Рим,-

Нечто самое такое,

Без чего вокруг темно.

Что навек с мечтой людскою

В звуке слова сплетено.

Отзвук вечной литургии,

Гармоничность без прикрас.

Здесь, в Молдавии, впервые

Поражает это нас.

 

И смущён ты чем-то вроде,

И чудно тебе сперва

Слышать в сельском обиходе

Вдруг ученые слова.

 

Но войдя во всё охотно,

Понимаешь суть основ,-

Этот первый,

            обиходный,

Древний смысл высоких слов.

 

Неужели всё так грустно,

И навек уйдут с земли

Ясность мысли, ясность чувства,

Всё, что вы в себе несли,-

 

Звучность памяти и чести,

Благородство не на час?..

Лучше сгинуть с вами вместе,

Чем на свете жить без вас!

 

Пусть звучит всё это глупо,-

Не хочу, чтоб вы прошли,

Языки романской группы,

Мудрость нежная Земли.

 

1965

 

Стал я нервным и мнительным...

 

Стал я нервным и мнительным,

Сам себя я не чту.

Недостаток,

           действительно,

Неприятный в быту.

 

Чувства глуше ли, звонче ли,-

Трудно меру найти.

Это молодость кончилась

И не хочет уйти.

 

Это тяжесть движения,

Хоть покой истомил.

Это в каждом решении -

Напряжение сил.

 

Это страсть защищается,

Хоть идут холода.

Это жизнь продолжается,-

И ещё - молода.

 

1965

 

 

Все - загнаны. Все - орудья...

 

Все - загнаны. Все - орудья.

Всем - души не по плечу.

Но всё ж я тянусь к Вам, люди,

И чувствовать Вас хочу.

 

Вам жизнь и в бесчестьи ценность:

Всё ж можно свое отцвесть...

А я? Но куда я денусь...

От вас... Уж какие есть.

 

Мне скажут, что жизнь без смысла -

Не жизнь...

          Чушь! Слова одни...

Не жизнь - так продленье жизни,

Не легкое в наши дни.

 

Не легкое в дни такие,

Где чуть - и загнулся враз.

Так пусть вы не те. Другие

Не явятся в мир без вас.

 

Так ссорьтесь, так пойте песни.

(О чем? Жизнь - как в смутном сне.)

Я зрячий. Но мир исчезнет,

Коль станет подобен мне.

 

И вот я тянусь к вам, люди...

И чувствовать вас хочу...

Все - загнаны. Все - орудья.

Всем - души не по плечу.

 

1966

 

Гамлет

 

Время мстить. Но стоит он на месте.

Ткнёшь копьём - попадёшь в решето.

Все распалось - ни мести, ни чести.

...Только длится - неведомо что.

 

Что-то длится, что сердцем он знает.

Что-то будет потом.

                   А сейчас -

Решето - уже сетка стальная,

Стены клетки, где весь напоказ.

 

Время драться. Но бой - невозможен.

Смысла нет. Пустота. Ничего.

Это - правда. Но будь осторожен:

Что-то длится... Что стоит всего.

 

1966

 

Дорога

 

В драгоценностях смысла я вижу немного.

Но одна драгоценность нужна мне - дорога.

Да, хоть мало мне нужно, нужна мне зачем-то

Этих серых дорог бесконечная лента,

Этот ветер в лицо, это право скитаться,

Это чувство свободы от всех гравитаций,

Чем нас жизнь ограничила, ставя пределы,-

Чем мы с детства прикованы к месту и к делу.

 

Это мало? Нет, много! Скажу даже: очень.

Ведь в душе, может, каждый подобного хочет,-

Чтобы жить: нынче дома, а завтра - далече,

Чтоб недели и версты летели навстречу,

И чтоб судьбы сплетались с твоею судьбою,

А потом навсегда становились тобою,

Без тебя доживать, оставаясь на месте,

О тебе дожидаясь случайных известий.

 

Это мало? Нет, много. Не мудрствуй лукаво.

На великую роскошь присвоил ты право.

И привык. И тоскуя не можешь иначе.

Если совесть вернёт тебя к жизни сидячей,

Сердце снова дороги, как хлеба, попросит.

И не вынесешь снова... А люди - выносят.

За себя и тебя... Что ты можешь?- немного:

Дать на миг ощутить, как нужна им дорога.

 

Это нужно им? Нужно. Наверное, нужно.

Суть не в том. Самому мне без этого душно.

И уже до конца никуда я не денусь,

От сознанья, что мне, словно хлеб,

                                драгоценность,-

Заплатить за которую - жизни не хватит,

Но которую люди, как прежде, оплатят.

Бытом будней, трудом. И отчаяньем - тоже...

На земле драгоценности нету дороже...

 

1966

 

Дьяволиада

 

В мире нет ни норм, ни правил.

Потому, поправ закон,

Бунтовщик отпетый, дьявол,

Бога сверг и влез на трон.

 

Бог во сне был связан ловко,

Обвинен, что стал не свят,

И за то - на перековку,

На работу послан в ад.

 

Чёрт продумал все детали,

В деле чист остался он -

Сами ангелы восстали,

Усадив его на трон.

 

Сел. Глядит: луна и звёзды.

Соловей поёт в тиши.

Рай,- и всё!.. Прохлада... Воздух..

Нет котлов... Живи! Дыши!

 

Натянул он Божью тогу,

Божьи выучил слова.

И земля жила без Бога,

Как при Боге,- день иль два.

 

Но рвалась концов с концами

Связь... Сгущался в душах мрак.

Управлять из тьмы сердцами

Дьявол мог, а Бог - никак.

 

Хоть свята Его идея,

Хоть и Сам Он духом тверд,

Слишком Он прямолинеен

По природе... Слишком горд.

 

Но и дьявол, ставши главным,

Не вспарил, а даже сник.

Не умеет править явно,

Слишком к хитростям привык.

 

Да и с внешностью не просто:

С ней на троне, как в тюрьме,-

Нет в портрете благородства

При нахальстве и уме,

 

Нет сиянья... Всё другое:

Хвост... Рога... Престранный вид!

Да и духом беспокоен,-

Как-то, ёрзая, сидит.

 

Прозревать он понемножку

Стал, как труден Божий быт.

Да! подставить Богу ножку

Не хитрей, чем Богом быть.

 

Надоело скоро чёрту

Пропадать в чужой судьбе.

И, привыкший всюду портить,

Стал он портить сам себе.

 

В чине Бога - всё возможно.

(А у чёрта юный пыл.)

Мыслей противоположных

Ряд - он тут же совместил.

 

Грани стёр любви и блуда,

Напустил на всё туман.

А потом, что нету чуда

Стал внушать, что всё обман.

 

И нагадив сразу многим,-

Страсть осилить мочи нет!-

Хоть себя назначил Богом,

Объявил, что Бога нет!

 

«Пусть фантазию умерят,

Что мне бабья трескотня!

Пусть в меня открыто верят -

Не как в Бога, как - в меня!»

 

И - мутить! Взорвались страсти,

Мир стонал от страшных дел...

Всё! Успех!.. Но нету счастья,

Не достиг, чего хотел.

 

Пусть забыты стыд и мера,

Подлость поднята на щит,

Всё равно - нетленна вера,

От молитв башка трещит.

 

Славят Бога! Славят всё же,

Изменений не любя...

Чёрт сидел на троне Божьем,

Потерявший сам себя.

 

И следил, как - весь старанье -

Там, внизу, в сто пятый раз

Вновь рога его в сиянье

Превращает богомаз.

 

1966

 

Песня лейб-казачьей сотни

 

У озер лесных биваки,

Молодецкие атаки,

Дым скрывал зарю.

В Новом Хемпшире мы жили,

Славно, весело служили

Батюшке-царю.

Батюшке-царю.

 

Но настала та минута,

Паруса вовсю надуты,

Грузим пушки в трюм.

Здравствуй, Дон! И здравствуй, Терек!

Покидаем дальний берег

И плывем в Арзрум.

И плывем в Арзрум.

 

Что вы, братцы, лейб-казаки!

Иль впервой меять биваки?

Так о чем тужить!

Что за страх - края чужие!

Раз мы войско - мы в России,

Где б ни вышло жить.

Где б ни вышло жить.

 

1966

 

Новоселье

 

I

 

В снегу деревня. Холм в снегу.

Дворы разбросаны по склону...

Вот что за окнами балкона

Проснувшись,

           видеть я могу.

 

Как будто это на холсте!

Но это всё на самом деле.

Хоть здесь Москва, и я - в постели,

В своей квартире, как в мечте.

 

Давно мне грезился покой.

Но всё же видеть это - странно.

Хоть в окнах комнаты другой

Одни коробки, плиты, краны,

 

Индустриальность, кутерьма.

Чертеж от края и до края...

А здесь глубинка; тишь сплошная,

Как в давней сказке.- Русь... Зима.

 

Вся жизнь моя была хмельна

Борьбой с устойчивостью древней,

И нате ж - рад, что здесь деревня,

Что мне в окно она видна.

 

И рад, что снег на крышах бел,

Что все просторно, цельно, живо...

Как будто расчертить красиво

Всю землю - я не сам хотел.

 

К чему раскаянье ума.

Чертеж - разумная идея.

Я знаю: строить с ним - быстрее,

А всем, как мне, нужны дома.

 

Но вот смотрю на холм в снегу.

Забыв о пользе, как о прозе.

И с тем, что здесь пройдет бульдозер,

Стыдясь - смириться не могу.

 

   II

 

Тот свет иль этот? Рай иль ад?

Нет, бледный призрак процветанья.

Квартиры, сложенные в зданья.

Широких окон тесный ряд.

 

То ль чистый план, то ль чистый бред.

Тут правит странный темперамент.

Стоят вразброс под номерами

Дома - дворов и улиц нет.

 

Здесь комбинат, чей профиль быт,

Где на заправке дух и тело.

И мнится: мы на свет для дела

Явились - жизнь свою отбыть.

 

К чему тут шум дворов больших?

О прошлом память?- с ней расстанься!

Дверь из квартиры - дверь в пространство,

В огромный мир квартир чужих.

 

И ты затерян - вот беда.

Но кто ты есть, чтоб к небу рваться?

Здесь правит равенство без братства.

На страже зависть и вражда.

 

А, впрочем,- чушь... Слова и дым.

Сам знаю: счастье - зданья эти.

Одно вот страшно мне - что дети

Мир видят с первых дней - таким.

 

1967

 

Хоть вы космонавты - любимчики вы...

 

Хоть вы космонавты - любимчики вы.

А мне из-за вас не сносить головы.

Мне кости сломает теперь иль сейчас

Фабричный конвейер по выпуску вас.

 

Все карты нам спутал смеющийся чёрт.

Стал спорт, как наука. Наука - как спорт.

И мир превратился в сплошной стадион.

С того из-за вас и безумствует он.

 

Устал этот мир поклоняться уму.

Стандартная храбрость приятна ему.

И думать не надо, и всё же - держись:

Почти впечатленье и вроде бы - жизнь.

 

Дурак и при технике тот же дурак

Придумать - он может, подумать - никак.

И главным конструктором сделался он,

И мир превратился в сплошной стадион.

 

Великое дело, высокая власть.

Сливаются в подвиге разум и страсть.

Взлетай над планетой! Кружи и верши.

Но разум - без мудрости, страсть - без души.

 

Да, трудно проделать ваш доблестный путь -

Взлетев на орбиту, с орбиты - лизнуть.

И трудно шесть суток над миром летать,

С трудом приземлиться и кукольным стать.

 

Но просто работать во славу конца -

Бессмысленной славой тревожить сердца.

 

Нет, я не хочу быть героем, как вы.

Я лучше, как я, не сношу головы.

 

1967

 

 

Церковь Спаса-на-Крови

 

Церковь Спаса-на-Крови!

Над каналом дождь, как встарь.

Ради Правды и Любви

Тут убит был русский царь.

 

Был разорван на куски

Не за грех иль подвиг свой,-

От безвыходной тоски

И за морок вековой.

 

От неправды давних дел,

Веры в то, что выпал срок.

А ведь он и сам хотел

Морок вытравить... Не смог.

 

И убит был. Для любви.

Не оставил ничего.

Эта церковь на крови -

Память звания его.

 

Широка, слепа, тупа,

Смотрит, благостно скорбя.

Словно дворников толпа

Топчет в ярости тебя.

 

В скорби - радость торжества:

То Народ не снес обид.

Шутка ль! Ради баловства

Самый добрый царь убит.

 

Ради призрачной мечты!

Самозванство!- Стыд и срам!..

Подтвержденье правоты

Всех неправых - этот храм.

 

И летит в столетья весть,

В крест отлитая. В металл.

Про «дворянов» злую месть.

Месть за то, что волю дал.

 

Церковь Спаса-на-Крови!

Довод ночи против дня...

Сколько раз так - для любви!-

Убивали и меня.

 

И терпел, скрепив свой дух:

Это - личная беда!

И не ведал, что вокруг

Накоплялась темнота.

 

Надоел мне этот бред!

Кровь зазря - не для любви.

Если кровь - то спасу нет,

Ставь хоть церковь на крови.

 

Но предстанет вновь - заря,

Морок, сонь... Мне двадцать лет.

И не кто-то - я царя

Жду и верю: вспыхнет свет.

 

Жду и верю: расцветет

Всё вокруг. И в чем-то - лгу.

Но не верить - знать, что гнет

Будет длиться...- не могу.

 

Не могу, так пусть - «авось!»..

Русь моя!Наш вечный рок -

Доставанье с неба звезд,

Вера в то, что выпал срок.

 

Не с того ль твоя судьба:

Смертный выстрел - для любви.

С Богом - дворников толпа,

Церковь Спаса - на крови?

 

Чу! Карета вдалеке...

Стук копыт. Слышней... Слышней.

Всё!

    В надежде - и в тоске

Сам пошел навстречу ей.

 

1967

 

До всего, чем бывал взволнован...

 

До всего, чем бывал взволнован,

Как пред смертью, мне дела нет.

Оправданья тут никакого:

Возраст зрелости - сорок лет.

 

Обо всем сужу, как обычно,

Но в себя заглянуть боюсь,

Словно стал ко всему безразличным,

А, как прежде, во всё суюсь.

 

Словно впрямь, заглянувши в бездну,

Вдруг я сник, навек удручён,

Словно впрямь,- раз и я исчезну,

Смысла нет на земле ни в чём.

 

Это - я. Хоть и это дико.

Так я жить не умел ни дня.

Видно, возраст, подкравшись тихо,

В эти мысли столкнул меня.

 

И в душе удивленья нету,

Словно в этом - его права,

Словно с каждым бывает это

В сорок лет или в сорок два.

 

Нет, попозже приходит старость,

Да и сил у меня - вполне.

Знать, совсем не её усталость

Прелесть дней заслонила мне.

 

Знать, не возраст - извечный, тихий,

Усмиряющий страсти снег,

А всё то же: твой лик безликий,

Твоя глотка, двадцатый век!

 

А всё то же - теперь до гроба.

Только глотка. Она одна.

Думал: небо, а это - нёбо,

Пасти черная глубина.

 

И в душе ни боли, ни гнева,

Хоть себя и стыдишься сам.

Память знает: за нёбом - небо,

Да ведь больше веришь глазам.

 

И молчит, не противясь даже,

Память,- словно и вправду лжёт...

Ну и ладно! Но давит тяжесть:

Видно, память, и смолкнув, жжёт.

 

Ни к чему оно, жженье это,

Только снова во всё суюсь.

И сужу.- Хоть мне дела нету.

Хоть в себя заглянуть боюсь.

 

1968

 

Друзьям

 

Я позабыл, как держат ручку пальцы,

Как ищут слово, суть открыть хотят...

Я в партизаны странные подался -

Стрекочет мой язык, как автомат.

 

Пальба по злу... Причин на это много.

Всё на кону: Бог... ремесло... судьба...

Но за пальбой я сам забыл -

                           и Бога,

И ремесло, и - отчего пальба.

 

И всё забыв - сознаться в этом трушу.

Веду огонь - как верю в торжество.

А тот огонь мою сжигает душу,

И всем смешно, что я веду его.

 

Я всё равно не верю, что попался...

Я только вспоминаю тяжело,-

Как ищут суть, как держат ручку пальцы

И как нас учит смыслу - ремесло.

 

9 ноября 1968

 

Что со мною сталось?...

 

Что со мною сталось?

Сердце спит весь день.

То ли это старость,

То ли просто лень.

 

То ли так, томленье:

Гаснет прежний пыл,

А бороться с ленью

Нет причин и сил.

 

То ли сплю, и это

Только снится мне,

И покорно в Лету

Я плыву во сне.

 

1968

 

Двадцатые годы

 

Крепли музы, прозревая,

Что особой нет беды,

Если рядом убивают

Ради Веры и Мечты.

 

Взлёт в надеждах и в законах:

«Совесть - матерь всех оков...»

И романтик в эшелонах

Вёз на север мужиков.

 

Вёз, подтянутый и строгий,

Презирая гнёт Земли...

А чуть позже той дорогой

Самого его везли.

 

Но запутавшись в причинах,

Вдохновляясь и юля,

Провожать в тайгу невинных

Притерпелась вся земля.

 

Чьё-то горе, чья-то вера.-

Смена лиц, как смутный сон:

Те - дворяне, те - эсеры

Те - попы... А это - он.

 

И знакомые пейзажи,

Уплывая в смутный дым,

Вслед ему глядели так же,

Как недавно вслед другим.

 

Равнодушно... То ль с испуга,

То ль, как прежде, веря в свет...

До сих пор мы так друг друга

Всё везём. И смотрим вслед.

 

Может, правда, с ношей крестной,

Веря в святость наших сил,

Эту землю Царь Небесный,

Исходив, благословил.

 

Но коль так,- то жадный к славе

Вслед за ним (игрок! нахал!)

Срок спустя

           на тройке дьявол,

Ухмыляясь, вслед скакал.

 

1970

 

К себе, к себе - каким я был и стал...

 

К себе, к себе - каким я был и стал.

К себе - пускай поблёк я, пусть устал.

Сквозь вызванную болью злость к толпе,

Сквозь даже представленье о себе.

 

К себе, к себе - чтоб знать, чего хочу.

С чего молчу и отчего кричу.

Чтоб с правдой слиться смысла своего.

Чтоб устыдиться - если есть чего.

 

К себе, к себе, чтоб слушать шум листвы.

К себе - чтоб вновь в душе воскресли вы:

Все - тот, кто свят, и чья судьба - грешить.

К себе - чтоб знать, как всем непросто жить.

 

К себе, к себе - чтоб к вам живым придти,

Чтоб никого потом не подвести.

Чтоб где-то на изломе бытия

Не оказалось вдруг, что я - не я...

 

1970

 

В защиту прогресса

 

Когда запрягут в колесницу

Тебя, как скота и раба,

И в свисте кнута растворится

Нерайская с детства судьба.

 

И всё, что терзало, тревожа,

Исчезнет, а как - не понять,

И голову ты и не сможешь

И вряд ли захочешь поднять,

 

Когда все мечты и загадки,

Порывы к себе и к звезде

Вдруг станут ничем - перед сладкой

Надеждой: поспать в борозде.

 

Когда твой погонщик, пугаясь,

Что к сроку не кончит урок,

Пинать тебя станет ногами

За то, что ты валишься с ног,

 

Тогда,- перед тем, как пристрелят

Тебя,- мол, своё отходил!-

Ты вспомни, какие ты трели,

На воле резвясь, выводил.

 

Как следуя голосу моды,

Ты был вдохновенье само -

Скучал, как дурак, от свободы

И рвался - сквозь пули - в ярмо.

 

Бунт скуки! Весёлые ночи!

Где знать вам, что в трубы трубя,

Не Дух это мечется - хочет

Бездушье уйти от себя.

 

Ища не любви, так заботы,

Занятья - страстей не тая...

А Духу хватило б работы

На топких путях бытия.

 

С движеньем веков не поспоришь,

И всё ж - сквозь асфальт, сквозь века,

Всё время он чувствует, сторож,

Как топь глубока и близка.

 

Как ею сближаются дали,

Как - пусть хоть вокруг благодать,-

Но люди когда-то пахали

На людях - и могут опять.

 

И нас от сдирания шкуры

На бойне - хранят, отделив,

Лишь хрупкие стенки культуры,

Приевшейся песни мотив.

 

...И вот, когда смыслу переча,

Встаёт своеволья волна,

И слышатся дерзкие речи

О том, что свобода тесна,

 

Что слишком нам равенство тяжко,

Что Дух в мельтешеньи зачах...

Тоска о заветной упряжке

Мне слышится в этих речах.

 

И снова всплывает, как воля,

Мир прочный, где всё - навсегда:

Вес плуга... Спокойствие поля...

Эпический посвист кнута.

 

1971

 

 

Гагринские элегии

 

1

 

Осенним днём лежим под солнцем летним.

Но всё вокруг твердит: «Терять учись!»

Мы окунёмся в море - и уедем.

Не так же ль окунулись мы и в жизнь.

В любовь, тоску, в мечты, в переживанья,

В простую веру, что земля - твоя...

Хоть полный срок земного пребыванья

Нам краткий отпуск из небытия.

Как будто нам тут сил набраться нужно

И надышаться воздухом Земли,-

Чтоб с тем вернуться к месту вечной службы,

В постылый мрак, откуда мы пришли.

И, значит, всё, что любим, чем согреты,

Что нас терзало, смыслом озарив,-

Всё это вместе - только проблеск света,

Между двумя тоннелями разрыв.

И всё - как сон: надежда, вера, совесть,

Жар честолюбья, вдохновенность, цель...

...Идет разрывом бесконечный поезд

И тащит нас и наш вагон в тоннель.

А из тоннеля сзади нам на смену

Еще вагон ползёт - на ту же боль.

На тот же свет...

              Ах, пусть в нем всё мгновенно,

Но только с ним я был самим собой.

Всё - только с ним... И мы болтать не вправе,

Что это миг... Нет, век живет душа!

Не с тем Господь нас в этот мир направил,

Чтоб мы прошли, ничем не дорожа.

Нет, пусть тут грязь, пускай соблазна много,

Здесь и Любви бывает торжество.

И только здесь дано постичь нам Бога

И заслужить прощение Его.

Всё только здесь... А будет ли награда

За это всё когда-нибудь потом,-

Об этом даже думать нам не надо,

Не надо торговаться... Суть не в том.

 

   2

 

Осенним днем лежим под солнцем летним,

А дома осень - снег с дождем сейчас.

Мы окунёмся в море - и уедем.

И наша жизнь опять обступит нас -

Как снег и дождь...

                Но не хочу впервые

Я снова в жизнь - за всё держать ответ.

Кто видел мир в минуты роковые,

Не столь блажен, как полагал поэт...

 

1971

 

Люди могут дышать...

 

Люди могут дышать

Даже в рабстве... Что злиться?

Я хочу не мешать -

Не могу примириться.

 

Их покорство - гнетёт.

Задыхаюсь порою.

Но другой пусть зовёт

Их к подъёму и к бою.

 

Мне в провалах судьбы

Одинаково жутко

От покорства толпы

И гордыни рассудка.

 

Ах, рассудок!.. Напасть!

В нём - при точном расчёте -

Есть капризная власть

Возгордившейся плоти,-

 

Той, что спятив от прав,

В эти мутные годы

Цепи Духа поправ,

Прорвалась на свободу.

 

Ничего не любя,

Вдохновенна до дрожи,

Что там Дух!- И себя

Растоптать она может.

 

И ничем не сыта,

Одурев от похабства,

Как вакханка кнута,

Жаждет власти иль рабства.

 

Вразуми нас, Господь!

Мы - в ловушке природы.

Не стеснить эту плоть,

Не стесняя свободу.

 

А свобода - одна.

И не делится, вроде.

А свобода - нужна!-

Чтоб наш Дух был свободен.

 

Без него ж - ничего

Не достичь... В каждом гнёте

Тех же сил торжество,

Власть взбесившейся плоти.

 

Выбор - веку под стать.

Никуда тут не скрыться:

Драться - зло насаждать.

Сдаться - в зле раствориться.

 

Просто выбора нет.

Словно жаждешь в пустыне.

Словно Дух - это бред

Воспалённой гордыни.

 

Лучше просто дышать,

Понимать и не злиться.

Я хочу - не мешать.

Я - не в силах мириться.

 

1971

 

Страх - не взлёт для стихов...

 

Страх - не взлёт для стихов.

Не источник высокой печали.

Я мешок потрохов!-

Так себя я теперь ощущаю.

 

В царстве лжи и греха

Я б восстал, я сказал бы: «Поспорим!»

Но мои потроха

Протестуют... А я им - покорен.

 

Тяжко день ото дня

Я влачусь. Задыхаясь. Тоскуя.

Вдруг пропорют меня -

Ведь собрать потрохов не смогу я.

 

И умру на все дни.

Навсегда. До скончания света.

Словно я - лишь они,

И во мне ничего больше нету.

 

Если страх - нет греха,

Есть одни только голод и плаха.

Божий мир потроха

Заслоняют - при помощи страха.

 

Ни поэм, ни стихов.

Что ни скажешь - всё кажется: всуе.

Я мешок потрохов.

Я привык. Я лишь только тоскую.

 

1972

 

Я плоть, Господь... Но я не только плоть...

 

Я плоть, Господь... Но я не только плоть.

Прошу покоя у Тебя, Господь.

 

Прошу покоя... Нет, совсем не льгот.

Пусть даже нищета ко мне идет.

 

Пускай стоит у двери под окном

И держит ордер, чтоб войти в мой дом.

 

Я не сержусь, хоть сам себе не рад.

Здесь предо мной никто не виноват.

 

Простые люди... Кто я впрямь для них?..

Лежачий камень... Мыслящий тростник...

 

Всех милосердий я превысил срок,

Протянутой руки схватить не смог.

 

Зачем им знать и помнить обо мне,

Что значил я, чем жил в своей стране.

 

В своей стране, где подвиг мой и грех.

В своей стране, что в пропасть тащит всех.

 

Они - просты. Досуг их добр и тих.

И где им знать, что в пропасть тащат - их.

 

Пусть будет всё, чему нельзя не быть.

Лишь помоги мне дух мой укрепить.

 

Покуда я живу в чужой стране.

Покуда жить на свете страшно мне.

 

Пусть я не только плоть, но я и плоть...

Прошу покоя у Тебя, Господь.

 

1972

 

Довольно!.. Хватит!.. Стала ленью грусть...

 

Довольно!.. Хватит!.. Стала ленью грусть.

Гляжу на небо, как со дна колодца.

Я, может быть, потом еще вернусь,

Но то, что я покинул - не вернётся.

 

Та ярость мыслей, блеск их остроты,

Та святость дружб, и нежность, и веселье.

Тот каждый день в плену тупой беды,

Как бы в чаду свинцового похмелья.

 

...Там стыдно жить - пусть Бог меня простит.

Там ложь, как топь, и в топь ведёт дорога.

Но там толкает к откровенью стыд

И стыд приводит к постиженью Бога.

 

Там невозможно вызволить страну

От мутных чар, от мёртвого кумира,

Но жизнь стоит всё время на кону,

И внятна связь судеб - своей и мира.

 

Я в этом жил и возвращенья жду,-

Хоть дни мои глотает жизнь иная.

Хоть всё равно я многих не найду,

Когда вернусь... И многих - не узнаю.

 

Пусть будет так... Устал я жить, стыдясь,

Не смог так жить... И вот - ушёл оттуда.

И не ушёл... Всё тех же судеб связь

Меня томит... И я другим - не буду.

 

Всё та же ярость, тот же стыд во мне,

Всё то же слово с губ сейчас сорвётся.

И можно жить... И быть в чужой стране

Самим собой... И это - отзовётся.

 

И там, и - здесь...

              Не лень, не просто грусть,

А вера в то, что всё не так уж страшно.

Что я - вернусь...

               Хоть если я вернусь,

Я буду стар. И будет всё неважно...

 

1974

 

Никакой истерики...

 

Никакой истерики.

Всё идет, как надо.

Вот живу в Америке,

Навестил Канаду.

 

Обсуждаю бодро я

Все свои идеи.

Кока-колу вёдрами

Пью - и не беднею...

 

...Это лучше, нежели

Каждый шаг - как веха...

Но - как будто не жил я

На земле полвека.

 

Сентябрь 1974

 

Друзьям

 

Бог помочь вам, друзья мои.

А. Пушкин

 

Уже прошло два года,

          два бесцельных

С тех пор, когда

            за юность в первый раз

Я новый год встречал от вас отдельно,

Хоть был всего квартала три от вас.

Что для меня случайных три квартала!

К тому ж метро, к тому ж троллейбус есть.

Но между нами государство встало,

И в ключ замка свою вложила честь.

Как вы теперь? А я все ниже, ниже.

Смотрю вокруг, как истинный дурак.

Смотрю вокруг - и ничего не вижу!

Иль, не хотя сознаться, вижу мрак.

Я не хочу делиться с вами ночью.

Я день любил, люблю делиться им.

Пусть тонкий свет вина ласкает очи,

Пусть даль светла вам видится за ним...

Бог помочь вам.

          А здесь, у ночи в зеве,

Накрытый стол, и все ж со мною вы...

Двенадцать бьет!

          В Москве всего лишь девять.

Как я давно уж не видал Москвы.

Довольно!

      Встать!

          Здесь тосковать не нужно!

Мы пьем за жизнь!

            За то, чтоб жить и жить!

И пьем за дружбу!

           Хоть бы только дружбу

Во всех несчастьях жизни сохранить.