Наталья Резник

Наталья Резник

Четвёртое измерение № 36 (276) от 21 декабря 2013 г.

Подборка: Жил да был смешной художник…

Маятник Фуко

 

Нам было просто и легко
Входить и видеть слепо
В соборе маятник Фуко,
Огромный и нелепый.

Бесстыже что-то он чертил
С настойчивостью детской,
Но землю он мою крутил
Вокруг оси советской.

С тех пор прошло сто тысяч лет
В тумане и во мраке.
В соборе маятника нет.
Забыл его Исаакий.

И только очень далеко
В глухом нерусском штате
Качает маятник Фуко
Без устали Создатель.

 

* * *

 

Жил человек без походки, лица и почерка,
Без своих поражений, бед своих и побед.
Он в начале анкеты каждой ставил три прочерка,
Да он и не заполнял никаких анкет.

У него не было номера телефона, не было дома,
Не было прошлого, города и страны,
Не было родителей, друзей и знакомых,
Первой жены и уж точно ‎– ‎второй жены.

И этот человек, безликий, безымянный, бездомный,
Которого я придумала, как друзей сочиняют дети,
Он меня любил такой любовью огромной,
Какой не было и не будет никогда на свете.

 

* * *

 

Лечу самолётом из Денвера до Нью-Йорка,
Кучевых облаков пронзая торосы,
Думаю: я когда-то была комсоргом,
Собирала комсомольские взносы.

«Две копейки, ‎– ‎говорила Мелентьеву грубо, ‎– ‎
Вылетишь из комсомола иначе».
У него, как всегда, был один рубль,
У меня, как всегда, не было сдачи. 

Потом заполняла ведомость кое-как, убого,
Относила в комитет комсомола.
В ведомости сразу искал фамилию Коган
Не-помню-как-звали ‎– ‎комсорг всей школы.

«С кого денег в этот месяц насобирали? ‎– ‎
Спрашивал меня, улыбаясь косо. ‎– ‎
О, Коган-то не уехала в свой Израиль,
Всё ещё платит комсомольские взносы».

Где это было, в какой идиотской пьесе,
В театре какого провинциального пошиба?
«Спасибо», ‎– ‎на выходе говорю стюардессе.
И она, улыбаясь, по-английски отвечает спасибо.

 

Речка

 

Сколько в речку ни плюй, ты её не задержишь теченья,
Наводненья не вызовешь, дурья башка.
Ей, реке, наплевать на страданья твои и мученья
И на приступы ярости в травах её бережка.

Сколько в речку ни плачь, эта речка останется пресной,
Хоть рыданья годами в неё заливай.
Ей не грустно, не больно, ей скучно и неинтересно.
Убегает река, и прохожий садится в трамвай.

 

* * *

 

С Леной Самсоновой дралась в раздевалке
Классе, наверно, в третьем.
‎‎Отличников ‎– ‎сказала она ‎– ‎не жалко 
И мы ей за всё ответим.
Она сказала, что я уродливая еврейка,
А сама Лена была веснушчатая блондинка.
Она повалила меня на скамейку
И била по голове чьим-то ботинком.
В памяти эта нелепая сцена
Сменяется радостными картинками,
Но где ты теперь, Самсонова Лена,
Кого теперь колотишь ботинками?

Что, думаю, если бы встретиться нам случилось?
Я с тех пор драться так и не научилась.

 

Замок

 

Когда ты исчез, рядом пересох океан,
Как бы это ни прозвучало странно,
Потом соседей наших накрыл вулкан,
Хотя откуда в этих краях вулканы?

В поисках людей я смотрела в окно
И однажды, к северо-востоку прямо,
Как бы это ни показалось смешно,
Увидела один светящийся замок.

Там сновали тени: в замке жила семья.
Трое детей: девочка, два пострела.
И какой бы дурой ни показалась я,
Но я каждый день на замок этот смотрела.

А потом случились ветер, торнадо, дождь
И наводненье в нашей пустынной суши.
Как бы нелепо ни было, ты поймёшь:
Рухнул и этот последний замок. Воздушный.

 

Ханука

 

Через сорок-пятьдесят лет,
Если меня «Абсолют» не сведёт в могилу,
Я возглавлю семейный обед
Под какую-нибудь «Хаву Нагилу».
Стоя одной ногою у райских врат,
Буду невнятно шамкать родным и близким
Про давно потерянный Ленинград
На ломаном полузабытом английском.
И мои весёлые юные правнуки,
Освещая менорой праздничный стол,
Прощебечут: «Бабушка, хэппи ханука!»
А я им: «Ленин. Партия. Комсомол».

 

Рождество


В рождественский день даже бездомные звери
Счастливы и надежды полны нередко:
Весело снуют у соседской двери
В надежде, что им соседка подаст объедков.
А что ещё нужно для счастья, скажите, кошки,
Нам, животным нехристианской масти?
Меня ведь тоже в детстве кормили с ложки.
Только я не знала, что это счастье.
Впрочем, я о том, что сегодня праздник,
Что бы ни утверждала слепая Тора.
Видите, кошки, звезда над забором гаснет.
Значит, избиенье младенцев скоро.

 

Художник

 

Жил да был смешной художник,
Развесёлый и худой.
Вечной юности заложник,
Безнадёжно молодой.

Очень искренний и верный,
Он душою не кривил.
Страсти жаждал он цистерну
И цистернами ‎– ‎любви.

Зазвените громче, струны.
Утони, тоска, в вине.
Страсти много нужно юным,
А художникам ‎– ‎вдвойне.

Он заглатывал любови
Ненасытным красным ртом
И, напившись свежей крови,
Их выплёвывал потом.

Сердце творческое пело,
Карандаш в руке играл.
И кому какое дело,
Если он кого сожрал.

Не суди красавца строго.
Утопи тоску в вине.
Юным крови нужно много,
Так что дело не в цене.

 

* * *

 

Застряв между веток ёлки
Широким воротником,
Висишь, как подарок волку
На ужин ‎– ‎одним куском.

Тебе и легко и страшно.
Сердечко сжимает лёд,
И грудь твоя под рубашкой
Укусов кровавых ждёт.

Зачёсана набок чёлка
Под выглаженный чепец.
Ты ждёшь, замирая, волка,
А волк не идёт, подлец.

Он в городе, в подворотне,
Вжимаясь в дверной проём,
Дрожит. Там живёт охотник
С большим боевым ружьём.

Волк щурится глазом красным
И сдерживает озноб,
Предчувствуя сладострастно
Два выстрела ‎– ‎в глаз и в лоб.