Наталия Кравченко

Наталия Кравченко

Четвёртое измерение № 23 (299) от 11 августа 2014 г.

Подборка: Рисунок дня

* * *

 

Мёртвый голубь под моим балконом,

ветка вяза, бившая в окно...

О себе напомнило уколом

что-то позабытое давно.

 

Выхожу из дома, как из комы,

и брожу, рисунок дня лепя.

Я с собою будто незнакома.

Я так мало знаю про себя.

 

Всё носила, как цветок в петлице,

на губах заветное словцо.

Так оно хотело в мир излиться,

даже проступало сквозь лицо.

 

То ли ангел райский, то ли кондор

душу нёс в объятиях, когтя,

в небесах очерчивая контур,

за которым всё, что до тебя.

 

Если бы когтями было можно

в прошлое вцепиться посильней

и втащить сюда его безбожно,

вырвав из кладбищенских камней!

 

Что-то мне привиделось сегодня.

Что-то засветилось над травой.

О судьба, бессмысленная сводня!

Мёртвый голубь, ангел неживой.

 

Но сквозь все запреты и потери

я в ночи твой облик сторожу

и держу распахнутыми двери,

окна все раскрытыми держу.

 

И поскольку ты во мне отныне

так сияешь радугой в тиши,

я должна лелеять как святыню

оболочку тела и души.

 

* * *

 

В эту дырявую насквозь погоду

я как под душем бродила одна,

в улицу, словно в холодную воду,

погружена, никому не видна.

 

Жизнь потемнела, всё кончено будто.

Встали деревья, дома, чтоб уйти.

Дождь моросящий следы мои путал

и зеркала расставлял на пути.

 

Всё приводил он собою в движенье,

правдою жеста зачёркивал ложь.

Дождь с необычным воды выраженьем,

чистым и синим сверканием луж.

 

И открывались мне улиц улики,

встречной улыбки несмелый цветок...

Блики на лицах, пречистые лики,

капелек хлебет и струй кровоток.

 

В лунную глубь человеческой ночи

падало с неба как в руки ранет,

противореча, переча, пророча –

влажное да – пересохшему нет.

 

Звонок себе в 20 век

 

Я звоню ей по старому номеру в вымерший век

(убираясь, нашла в телефонной заброшенной книжке).

И встаёт, проступая сквозь темень зажмуренных век,

всё, что было со мной, отсечённое жизнью в излишки.

 

Ни работы-семьи, не волшебник, а только учусь...

Неумеха, оторва, влюблённая девочка, где ж ты?

Ненадолго себя покидая, в тебя отлучусь –

подышать свежим воздухом детства и глупой надежды.

 

В этом городе юном, где нету снесённых домов,

а все улочки прежних названий ещё не сменили,

всё свершалось бездумно по воле нездешних умов –

по какой-то волшебной нелепой всевидящей силе.

 

Непричёсаны мысли, расхристаны чувства и сны.

Два сияющих глаза из зеркала с жаждой блаженства.

Это я – то есть ты – в ожидании первой весны,

в предвкушении самого главного взгляда и жеста.

 

Там витало рассветное облачко радужных грёз,

облачённых не в слово ещё, а в бурлящую пену.

Много позже подступят слова, что из крови и слёз,

и свершат роковую в тебе и во мне перемену.

 

Лишь порою напомнят бегущей строкою дожди,

как потом было поздно, светло и безвыходно-больно.

«Не туда ты идёшь, не тому ты звонишь, подожди!» –

я кричу сквозь года, но не слышит за толщей стекольной.

 

И не слушает, как и тогда – никогда, никого,

выбегая к почтовому ящику десять раз на день.

И мне жаль той тоски, за которой потом – ничего.

И мне жаль этих слов в никуда, этих слёз-виноградин.

 

Я шепчу ей бессильно, что будет иная пора,

будут новые улицы, песни и близкие лица.

«Это лишь репетиция жизни, любви и пера,

это всё никогда, никогда тебе не пригодится!»

 

Только что им, с руками вразлёт, на беду молодым,

различить не умеющим в хмеле горчинки и перца!

А излишки ушедшего, жизнью отсеянных в дым,

ощущаешь сейчас как нехватку осколочка сердца.

 

Натянулись, как нервы, незримые нити родства,

сквозняком нежилым – из неплотно захлопнутой двери...

Почему-то мне кажется, девочка эта жива,

только адрес её в суматохе отъезда утерян.

 

Коль замечу, что почву теряю, в тревоге мечусь,

наберу старый номер в тоске ожиданья ответа.

Оболочку покинув, в былую себя отлучусь –

подышать чистым воздухом детства, надежды и света.

 

* * *

 

О выводи меня, Нездешнее,

в чарующую флейту дуя,

из повседневного, кромешного

в мир праздника и поцелуя.

 

Как радугою в небо вхожее,

как звёзд ночное поголовье,

на наши речи непохожее

и не нуждавшееся в слове...

 

И музыка листа упавшего,

и эти дивные длинноты

аккорда, душу всю отдавшего

за  эту маленькую ноту...

 

Ты не приснился, ты всё тут ещё,

они по-прежнему со мною, –

воспоминания о будущем,

переодетые в лесное...

 

От туч, нахмуренных опасливо,

от снов злопамятных – подальше,

и непрерывно будешь счастлива,

одета в музыку без фальши,

 

от постоянного сопутствия

обдутых жизней, снятых с полок,

от постоянного присутствия

мечты, застрявшей как осколок.

 

Изъять –  останется зияние,

норой безрадостной, безвестной.

Пусть лучше танец и сияние,

душекружение над бездной!

 

* * *

 

Я отбилась от стаи,

заблудилась в былом.

Из себя вырастаю

угловатым крылом.

 

Жизнь, как старое платье,

узковата в плечах.

Чем мы только не платим

за сиянье в очах.

 

Старомодное счастье,

непошедшее впрок,

разберу на запчасти

отчеканенных строк.

 

Пусть не хлеб, а лишь камень

на ладони как шрам,

залатаем стихами –

что разлезлось по швам.

 

* * *

 

Мой ноябрь обознался дверью

и стучится дождём в апрель.

Неужели и я поверю

в эту нежную акварель?

 

В эту оттепель заморочек,

в капли датского короля?

Соберу лучше хворост строчек,

холод с голодом утоля.

 

Мне весна эта – не по чину.

Неуместны дары её,

словно нищему – капучино

иль монашке – интим-бельё.

 

Не просила её грозы я

и капелей её гроши.

Ледяная анестезия

милосерднее для души.

 

Я привыкла к зиме-молчунье,

её графике и бинтам.

Но куда-то опять лечу я,

неподвластная всем летам.

 

Обольстительная бездонность,

отрезвляющий с неба душ,

неприкаянность и бездомность

наших нищих сиротских душ...

 

* * *

 

Друзей, которых нет уже нигде –

гашу следы, стираю отпечатки.

И привыкаю к этой пустоте,

как к темноте на лестничной площадке.

 

Дороги развивается клубок.

Уверенно вслепую ставлю ногу.

Я будущее знаю назубок –

оно короче прошлого намного.

 

Мой сквер, я столько по тебе хожу,

тебя как книгу старую листая,

что, кажется, тебе принадлежу

частицей человечье-птичьей стаи.

 

Присаживаюсь на твою скамью,

твоею укрываюсь пышной кроной.

Давно меня здесь держат за свою

деревья, клумбы, дворники, вороны.

 

Людей роднят метели и дожди.

Как беззащитны слипшиеся прядки.

Прохожий, незнакомец, подожди!

Как дети, мы с собой играем в прятки.

 

Но представляю выраженье лиц,

когда бы то в реальности скажи я.

Как зыбки очертания границ

меж теми, кто свои, и кто чужие.

 

* * *

 

Под знаком рыб живу и ног не чую.

Плыву навстречу, но миную всех.

В миру не слышно, как внутри кричу я.

Одеты слёзы в смех как в рыбий мех.

 

Вот так-то, золотая  моя рыбка,

всё золото спустившая в трубу.

Кому отдашь последнюю улыбку,

когда крючок подденет за губу?

 

Но разве лучше мучиться на суше,

глотая воздух злобы и измен,

когда в стихии обретают души

покой и волю счастию взамен.

 

* * *

 

Обиды – на обед,

на ужин – униженья.

Коловращенье бед

до головокруженья.

 

Но помни, коль ослаб,

про мудрое решенье:

про лягушачьих лап

слепое мельтешенье.

 

Вселенной молоко

мучительно взбивая,

спасёт тебя легко,

вздымая высоко,

душа твоя живая.

 

* * *

 

Не там, не здесь, а где-то между

жду, как гирлянды фонарей

зажгут во мне огни надежды,

и мир покажется добрей.

 

Намёки ангелов так тонки,

так звонки птичьи голоса.

В колясках детские глазёнки

впервые видят небеса.

 

Вплету в венок кружащих улиц

цвет своих глаз, волос, одежд

и затеряюсь среди умниц,

упрямиц, модниц и невежд,

 

чтоб притвориться, раствориться

в водовороте бытия

и стать счастливою частицей

чего-то большего, чем я.

 

* * *

 

Волшебный отсвет фонаря,

в окне мне ветку серебря,

наверно, дан мне был не зря,

а для чего-то...

О кто ты, чью слепую власть

сегодня ощущаю всласть?

А день, когда я родилась,

была суббота.

 

Всю жизнь была не ко двору.

Вся жизнь была не по нутру –

по прописям, словам гуру,

по светофорам...

Но кто-то, прячущийся вне –

в окне, на облаке, в луне,

шептал мне о моей вине,

глядел с укором.

 

За что мне это или то,

в слезах просила я – за что?

Душа уже как решето,

мне не по силам!

Но вновь навстречу январю

в окно спасибо говорю

заре, ночному янтарю,

за всё, за всё благодарю,

за всё спасибо...

 

* * *

 

«Не выходи из комнаты» – век бы не выходила.

Мой обитаемый остров – остов, костяк души.

Я уже всех забыла. Я уже всех простила.

Мне хорошо в уютной тёплой её тиши.

 

Там, за дверями – холод, голод сердечной стужи.

«Быть иль не быть», гадая, или «была – не была» –

выберу нечто третье, словно десерт на ужин.

Здесь мы вдвоём надышим снова себе тепла.

 

 * * *

 

Подальше, подальше, подальше

от кланов и избранных каст,

от глянцевой славы и фальши,

от тех, кто с улыбкой предаст.

 

Поближе, поближе, поближе

к тому, кто под боком живёт,

к тому, кто поймёт и услышит,

кто сердце тебе отдаёт.

 

Покрепче, покрепче, покрепче

прижми к себе родину, дом,

и станет воистину легче

на этом, а может, на Том.

 

* * *

 

Я ёжик, плывущий в тумане

в потоке вселенской реки.

Мне звёзды мигают и манят,

мелькают вдали маяки.

 

– Плыви, ни о чём не печалясь, –

журчит мне речная вода, –

доверчиво в волнах качаясь,

без мысли зачем и куда.

 

Но только не спрашивай:"Кто я?"

Не пробуй, какое здесь дно.

Не стоит, всё это пустое,

нам этого знать не дано.

 

И лунный начищенный грошик

сияет мне издалека:

плыви по течению, ёжик,

и жизнь твоя будет легка.

 

* * *

 

Жизнь не отоваришь –

Хлопоты бесплодные.

Варишь, варишь, варишь...

Глядь – опять голодные.

 

Только с плеч гора лишь –

Вновь в быту погрязла я.

Моешь и стираешь,

Смотришь – снова грязное.

 

А порой отступишь

От постылых правил сих –

Любишь, любишь, любишь…

И опять понравился!

 

* * *

 

Перед зеркалом красуясь,

От тебя я слышу: «Рубенс!»

 

Огорчилась: неужель?

А мне мнилось – Рафаэль!

 

Вот истаю, словно воск, –

Будет Брейгель или Босх!

 

* * *

 

Кончался дождик. Шёл на убыль,

Последним жертвуя грошом.

И пели трубы, словно губы,

О чём-то свежем и большом.

 

Уже в предчувствии разлуки

С землёй, висел на волоске

И ввысь тянул худые руки.

Он с небом был накоротке.

 

О чём-то он бурчал, пророчил,

Твердил о том, что одинок...

Но память дождика короче

Предлинных рук его и ног.

 

Наутро он уже не помнит,

С кого в саду листву срывал,

Как он ломился в двери комнат,

И что он окнам заливал.

 

* * *

 

А я не заметила, что собеседника нет, –

должно быть, ушёл, а быть может, и не появлялся, –

и всё говорю – в пустоту, в микрофон, в Интернет...

Как мир переделать хотелось, а он мне не дался.

 

Но что мне укоры его, и уколы, и суд, –

превышен порог болевой и бессмысленна пытка.

Какую бы форму мирскую не принял сосуд –

единственно важно горящее пламя напитка.

 

Не в полную силу любя, отдавая, дыша,

в эфире тебе никогда не дождаться ответа.

С последним лучом, как с ключом – отворилась душа,

и мгла озарилась доселе невиданным светом.

 

Сверкающий искрами вечный струится поток,

что движет неистовой силы небесное тело.

От дна оттолкнувшись, выходишь на новый виток,

где будет всё то, что когда-то от мира хотела.