Михаил Щербина

Михаил Щербина

Четвёртое измерение № 8 (536) от 11 марта 2021 г.

Подборка: В дни ярких праздников

Современный пророк

 

а когда на мост вернули выцветшие флаги

мы узнали про его хмельную гладь

ты стояла прячась от несущейся бумаги

и пыталась сигареты зажигать

 

ты мечтала о каком-то радостном ознобе

и давно не отвечал на тайный бунт

небосвод приученный в самодовольной злобе

падать на благой замоскворецкий грунт

 

там на набережной обретало властность лето

и поэтому отбросив мелкий стог

тот кто взглядом вырвал нас из хлынувшего света

больше не вписался в важный уголок

 

только сильный ветер изменился в это время

и перевернулась смялась ткань зонта

понял он что холодок уже щекочет темя

и паучья наступает глухота

 

что теперь когда погасли слабнущие скверы

скрытно на него со скрежетом помчит

твой окурок набиравший сложные размеры

из-за скорости случившейся средь плит

 

увернувшись от листовок взглянет он на стены

но дома не смогут с честью падать вниз

им не станет худо от подобной перемены

а вот солнце рухнет чиркнув о карниз

 

рухнут памятники на вокзалах одичалых

рухнет со свечою старый камергер

рухнет эскадрон исчисленный в подвижных баллах

рухнет пограничный столб «СССР»

 

а потом придут на пастбища и полустанки

люди с королевой Снежной во главе

и уйдут в продутые холодным вихрем танки

по изогнутой и мчащейся траве

 

так он думал видя нас с тобою в отдаленье

так он думал уходя на перекур

понял он что для него другое поколенье

с браком выполнило вечный ледобур

 

* * *

 

Рабочий Г., весёлый, обнаглевший идол

и в магазине одинокий генерал –

вы правы, как всегда. Поверьте, вас не выдал

день взвешенных цветов, усеявших вокзал.

 

Творожный, лживый день. Гремят складские баки.

Мой перочинный нож пропал. Застенчив треск.

Округлая заря трепещет в полумраке,

и я вхожу в её универсальный блеск.

 

Я в зрелый парк вхожу. Дымясь, горит фанера.

Дымясь, горит на землю грохнувший сарай.

Не напугать меня. Я помню для примера,

как надувное небо сыпалось на край

 

придуманного поля. Клёны присмирели,

и дряблого ДК властительный фасад,

белея у шоссе, мечтал на самом деле

одеться в рваный, маскировочный халат

 

* * *

 

Однажды у меня хотели отобрать велосипед

но отобрали только насос и всевозможные ключи

сейчас же у меня могут окончательно отобрать жизнь

а я даже иногда не замечаю этой опасности

я привыкаю к постоянной мысли о смерти

я погружаюсь в неопределённый туман бесконечных величин

и физические константы устраивают вокруг меня свой танец

 

* * *

 

Когда проснулся я, на улице стемнело,

и горько ощутим был прерванный погром.

Я жизнь не заслужил… Зачем же то и дело

мне некто говорит: «Ступай, сожги роддом!»?

 

Любовь к себе мертва, и не вернутся связи

со всем, что мне дано надеждой послужной.

Гремели якоря. Стыл свет на автобазе,

и щепками не пах остывший перегной.

 

В престижных областях исчезло много ткани,

десертные часы звенели вдалеке,

и голову склонил на слизистом диване

довольный господин, сжимающий в кульке

 

двух заспанных котят. Утихли автоматы,

и сумрак смог укрыть строения в дыму,

и кто-то с веток снял подтаявшие латы,

и наступила ночь, удобная ему.

 

Да, жизнь не удалась, а стала глупой смесью

отчаянья и грёз… Куда б меня ни звал

тщедушный рок в слезах, я знаю: к поднебесью

по вымершей Москве пронёсся самосвал.

 

Звучал он иногда, как странная трещотка,

но всё же подсказал, что дёргать дверь за гвоздь

никак нельзя. Возможно, что возникнет лодка,

а там и смерть войдёт и сядет, словно гость.

 

* * *

 

Южная ночь – это верная связь

с миром, испуганным дальней грозою.

Жаль, что она чересчур удалась

и укрепилась стремленьем к разбою.

 

Стлались составы. Крестьянствовал порт.

С шумом бульдозер проехал по макам.

Там, где спускался к скале огород,

пахло крыжовником, гарью и лаком.

 

Свет в раздевалках по школам не гас,

и путевой переклички начало

не оставляло отчётливых фраз

для уходящего в море причала.

 

С вахты солдаты уйти не могли,

но между урн были их сигареты,

а на асфальте валялись в пыли

кнопки от сорванной кем-то газеты.

 

Утро на миг проступило из тьмы.

В гавани вольной настырные краны

свыклись с работой. Теперь до зимы

им разгружать этот город стеклянный.

 

Я возвращался на тихий вокзал.

Мне по-особому грустно не стало!

Видишь, как солнечный луч отыскал

зеркало в чьём-то окне у вокзала.

 

Видишь, вон там, замечтавшись о том,

как разошёлся шов лиственных кросен,

на деревянной доске угольком

автопортрет пишет ранняя осень.

 

Осенняя пастораль

 

Что-то странное блестит,

сыпятся оковы.

Скромно лезут из-под плит

белые обновы.

 

Этот старенький погост

крутится в овале.

Уж не встанет в полный рост

городок в печали.

 

Ну, а мрачная река

движется спросонок.

Лёд возник исподтишка.

Лёд багров и тонок.

 

Прилетели глухари,

но исчезли ЗИЛы.

Мальчик с кеглей, не кори

полустанок милый.

 

Пожилая ЭВМ,

телефонный обод…

Направляется в Эдем

возмущённый робот.

 

Так всегда – на берегу,

а на дальней пашне

раскладушка на снегу

и четыре башни.

 

* * *

 

не близок я себе а иногда не нужен

мне кажется что я по глупости контужен

в чужом комоде в данный миг лежат тиски

а в миг другой уже лежали васильки

 

возненавидевший себя я не сумею

надолго удержать на привязи идею

и не сумею разглядеть подбитый шкаф

в дни ярких праздников обманов и облав

 

* * *

 

бежит умнейшая лисица

на мокрой ветке варежка висит

пора пшенице колоситься

но облик леса на цвета размыт

дождь создаёт холодноватые ручьи повсюду

прибрежный лёд напоминает старую посуду

 

* * *

 

Нет, не смотрят на меня моллюски!

Продолжительность дождя сокращена.

Я запомнил на размытом спуске

шум кустарников, не ведающих сна.

 

А на побережье освещённом

воцарилась тишина. Внезапный штиль

явным стал. По мраморным колоннам

тени разметать успел автомобиль.

 

Даже в самом гиблом месте Гоби

льётся шелест удалённых городов.

Отголоски барабанной дроби

ресторан приморский превращает в зов.

 

* * *

 

Когда ты свяжешь в плоскость мотыльков,

возьмёшь стрекоз, трепещущих в квадратах,

пошлёшь в рассвет враждебных пауков

и примешь из теней замысловатых

скупое поле, отданное в рост,

ты можешь оставаться в мире грозном

и знать, что свет от леденящих звёзд

летит в твои глаза в чаду морозном,

и сыпется, и рвётся в темноте,

чтоб в лодке, полной выстланного ила,

ты в эту ночь приблизился к черте,

где от огней тебя всегда знобило.

 

* * *

 

Нет, я дарованному дню не рад!

Я рад забытой в парке карусели

и лёгкому письму в сыпучем меле,

похожем в темноте на странный град.

 

Иду я вдоль таинственных оград.

Зачем я так пишу? На самом деле

я не люблю короткие метели

и осуждённый на печаль домкрат.

 

Не обо всём гитары говорят.

Не все поля уже осиротели,

и вёл меня к необъяснимой цели

совсем необъяснимый звукоряд.

 

* * *

 

Падают из леса

хилые лучи.

Худенький повеса

рвётся в палачи.

 

Буду жить в больнице.

Буду вспоминать

очерк о кринице

и ручную кладь.

 

Я придвину миску,

лампочку включу.

Я отдам записку

тихому врачу.

 

В тихом кабинете

он её прочтёт.

Подлинные дети

не пойдут на слёт.

 

Подлинные дети

не дадут салют.

С памятью о лете

отблески скользнут.

 

Что же взволновало

тьму в ничтожный миг?

Улыбался мало

в уголке старик.

 

Мне Багрицкий тему

эту подсказал.

Вырываю клемму

и черчу овал.

 

Вспоминаю жито

и какой-то лёд.

Надо из гранита

делать теплоход.

 

Напоминание о драме

 

Покорённые поляны. Моль в ладони.

Облака подвыпившие. Дальний гром.

Я один сижу на тихом стадионе.

Самолёты тают в воздухе пустом.

 

Надо мною пролетают самолёты.

Сам себе кажусь я муляжом в огне.

Падают записки. Маршируют роты.

Червь далёкий! Помни обо мне.

 

Лишний повод убедиться в рыхлой пене

предоставит мне назойливая злость.

Что же происходит на пустой арене?

В гвоздь вбивается какой-то тайный гвоздь.

 

На столе лежат чудесные конфеты.

Тигры борются в прославленной стране.

Люди на свои дробятся силуэты.

Червь далёкий! Помни обо мне.

 

* * *

 

Светоч сна, летучий сын истомы

проверял отжившие амбары,

а в амбары въехали паромы

и прорвались скрытные икары.

 

Глупостью насыщенный посёлок

не следил за солнцем в полной мере.

От рассыпанных на свадьбе ёлок

гости помечтали о вольере.

 

Долго длилось празднество на свалке.

Я один отсутствовал в столовой.

К вечеру всегда летают галки,

а мудрец идёт в броне багровой.

 

Отчего не ценят капитаны

хвойный, дальний лес и зоопарки?

Рассыпаются, дрожат капканы.

Уцелеют камни и помарки.