Михаил Этельзон

Михаил Этельзон

Четвёртое измерение № 29 (341) от 11 октября 2015 г.

Подборка: Между «да» и «нет»

Глаза в глаза

 

Н.

 

А детей у нас было четверо,

и ни душеньки на двоих...

Где придумано, кем начертано, –

каждый сам себе натворил.

Заколочены двери, ставенки, –

и потеряны все ключи,

на зеро нас с тобой поставили,

счёт обратный теперь звучит.

 

И по миру пошли утешиться

с двух сторон по земле одной...

Каждой твари по паре, где же ты,

старый сводник – ослепший Ной?

Так и встретились мы на полюсе,

удивлённо – глаза в глаза,

доверяясь друг другу полностью,

то счастливые, то в слезах.

 

Постояли, о многом вспомнили,

и обратно, не чуя ног, –

потому что друг друга поняли, –

кто на запад, кто на восток.

Но стихов натворили, черти мы,

не деля на «мои», «твои» ...

А детей будет так же – четверо,

и ни душеньки на двоих.

 

За всё

 

За всё, что недоговорил, 

недоуслышал, недотрогал;

за то, что я боготворил 

земную, вдруг поверив в бога; 

за все метания твои, 

за холод, жар и безразличье, 

за то, что не было двоих, 

но были двое – каждый личность;

за то, что ты на берег мой 

сошла владеть – конкистадором,

за то, что не к себе домой – 

а в сердца пропустил просторы;

за то, что выдумалась мне, 

со дня того – как пыткой, вечно – 

не прикасаясь, чтоб больней, 

с тебя снимаю скайп под вечер.

 

Как в кино

 

Прощай! – пощёчиной звучит,

от взгляда – в сердце пепелище,

какой поможет меч и щит,

когда ты лишний.

 

Стоишь немой, окаменев,

слова и жесты бесполезны,

исчезли чувства, даже гнев –

у края бездны.

 

Ещё надежда у виска

стучит всё чаще – ну же, ну же?

Молчит и смотрит свысока –

уже не нужен.

 

Нам больше нечего решать,

и кадр медленный, гнетущий:

уходит прочь, ускорив шаг,

не оглянувшись...

 

Романчики

 

Есть романы, а есть романчики – 

их записывают в блокнот,

возят в сумках и чемоданчиках,

крутят в памяти, как в кино.

Легковесные, быстроногие,

до безумия – без ума,

понимают их суть немногие,

я и сам их не понимал.

У романчика есть влюбиночка,

не любовь – на неё намёк,

поиграет в лото с любым она – 

день, неделю... и наутек.

Не удержите, не догоните,

не запрёте её в клети,

словно голубь на подоконнике:

чуть отдышится – улетит.

 

С тех пор

 

С тех пор, как не было восхода,

с тех пор, как пасмурные дни,

и между нами непогода –

я без движения. Один.

Оцепененье не проходит

и губы сжаты немотой,

рука сама опять выводит:

и ты не с тем, и я не с той.

Казалось, рядом – вместе дышим,

возьми на руки, на ладонь,

но голос внутренний и свыше

твердил уверенно – «не тронь!»

 

Ты и сама всё понимаешь,

и тем, далёкая, близка,

пугаешь тем же, чем и манишь:

ты строишь замки из песка.

Идут недели, словно годы,

твоим метаньям нет конца,

с тех пор, как не было восхода,

не вспомнить твоего лица.

То мудрая, то озорная –

то ввысь, то в пропасть...

Снова ввысь?

Но «от любви до не....» – ты знаешь...

Остановись!

 

На все четыре стороны

 

На все четыре стороны, на все –

попутного течения и ветра,

останусь на нейтральной полосе

за тысячи подальше километров;

свидетель, соучастник, понятой,

оставшиеся годы отмеряя,

примеривая жизнь не ту, не с той –

в своём краю, в чужом краю, у края.

 

Пытаясь за двоих найти ответ,

остолбенев на странном перекрёстке,

не в силах выбрать между «да» и «нет»,

я слепнущий, седеющий подросток

на полюсе – нейтральной полосе –

смотреть за горизонт не перестану

на все четыре стороны, на все –

пока ты не вернёшься из скитаний.

 

Не встречена

 

Не встречена – не прощена,

в холодный город окунулась.

Как непривычна тишина

знакомых площадей и улиц.

Бродить одной до темноты

по мегаполису чужому,

с почти прохожим быть на «ты»,

в его врываясь тихий омут.

 

Не открываясь никому,

в плену у логики железной,

что объяснишь теперь ему –

слова пусты и бесполезны.

Пытаясь чувства освежить,

забыть вопрос наивный «ты ли?»

и помнить, может быть, всю жизнь:

не встретили…

но проводили.

 

Стареть у моря

 

Н.

 

Там и старею, от ветра укутавшись пледом,

греюсь вином, вспоминаю твои очертанья,

боль притупилась, а с нею и речи поэта,

старые письма листаю, уже не читая.

Море смирилось – ни шторма, ни мачт бригантины,

редкие вести доходят, едва беспокоя,

редкие мысли нарушат благую картину,

но, повторяясь, становятся редкой строкою.

 

Слух напряжён и, слова разрывая на части,

в местных наречиях ищет знакомые звуки,

что-то находит – истоки едины, но чаще

трогают жалобы чаек и стоны белуги.

Так и старею, ладони свожу на затылке,

сиднем в Нью-Йорке, а лучше бы где-то в Сиднее

греться тобой, словно юноша влюбчивый, пылкий,

не замечая, как пена, вскипая, седеет.