Максим Кабир

Максим Кабир

Четвёртое измерение № 26 (194) от 11 сентября 2011 г.

Подборка: Девяностые

археологическая практика в архангельской области, июнь 76 года

 

слеза комсомолки бежит по щеке комсомолки,

из сельского клуба течёт примитивный мотивчик.

она вытирает себя и пытается долго

найти в стоге сена свой скромненький беленький лифчик

 

а он по работе, он завтра умчится в столицу,

умолкнут лаванды гитары, и сбивчивый компас

собьётся, но будут ночами настойчиво снится

и свитер под горло его, и небритая колкость

 

его, и горячие пальцы его, и такая

упругость его, и упорство, и неповторимость,

и виснут на ветках часы, и часы истекают,

и всё, что казалось вот здесь, скоро станет незримо

 

руины амбара, что стали горящим руаном,

она, кто, как жанна, пылала на этой соломе,

пусть будут слова воробьями, надежда – обманом,

но где-то на кромке должно быть хоть что-нибудь кроме

 

как странно, родная, мечты остаются за кадром,

но торф не кончается, жизнь не кончается, лето

и то не кончается, тундра укрыта закатом

огромным закатом, как будто партийным билетом

 

кофейны глаза его были, но горек осадок,

а память сладка вопреки в девятнадцать неполных,

и в общей тетради стихи евтушенко, асадов,

небольнонебольнонебольнонебольнонебольно

 

закончится практика, сядут студенты в вагончик,

она замечтается, глядя, как нежатся пары,

тряхнёт головой и решит, что с собою покончит,

но тихо родит к февралю кареглазого парня

 

* * *

 

и лежали в кармане: жвачка «турбо», окурок житана, жетон,

королевская битка, которой не счесть цены.

ты идёшь по городу, в принципе, фиг знает кто,

и они подходят – реальные пацаны.

 

и они говорят: «братуха, дай поносить

куртафан». и ты, естественно, отдаёшь,

потому, что так издревле принято на руси –

отдавать куртафан тем, кто к горлу приставит нож.

 

а потом по веленью реального сатаны,

с шелухою от сёмок и муркою на губах,

умирали дворами реальные пацаны,

и в твоих куртафанах лежали в своих гробах.

 

и качалки стоят, зарастает железо мхом,

но ночами мне

до сих пор снится хохот их славный: хохохохо…

айнене…

 

* * *

 

Долгая тёмная ночка и феназепам

Жду сообщений от Бога. Приходит спам.

Как Башлачёв, разбиваю башкою виндоус.

Кто бы меня приютил, отогрел, разул,

У меня сумасшедший взгляд и в крови ред-бул,

И папа, когда уходил от мамы, полдома вынес.

 

Для наркоконтроля это – не форс-мажор,

Просто была остановка, и я сошёл,

Чтоб посмотреть, как в небе летит журавлик.

На фиг мне нужен ваш 21 век! 

В детство поехать, или, хотя бы, в Артек –

Вафли.

 

Нищий, как мышь церковная или как русский рок,

Всё, что имею – дурацкий имидж, сто портаков и один шнурок,

На котором повеситься было бы плагиатом,

Точной цитатой из Яна Кёртиса: скрип, скрип, скрип,

Тело в петле качается, горло сжимает нимб,

Ангел-Хранитель угрюмо пасётся рядом.

 

Дёргает за рукав, морщится: «Ну, дебил,

Говорил мне начальник смены, чтоб я на тебя забил,

А я всё возился…» Стоп! Налагаю вето

На пессимизм, а эту попсовую блажь

Выплюну, выгрызу, будто зашитый алкаш,

Торпеду.

 

Предчувствуя единения, летят мотыльки на огонь,

Гвозди хотят в ладонь,

Волки спешат туда, где про них промовка.

Надежда во мне, как встроенный кем-то чип,

Что инфернальная девочка Венсдей придёт в ночи,

Посмотрит, что я кареглаз, строен, высок, начи-

Тан и останется на зимовку.

 

* * *

 

Как Лев Толстой в прозрении писал,

Роняя пепел на клавиатуру,

Что бабы – дуры, а литература

Единственное, что ещё спаса-

Ети их мать, была бы колбаса.

Но вегетарианская баланда

Не удобряет хмурого таланта,

И энтропия множится опять.

Любовь Эммануила, факкин, Канта

Простым российским смертным не понять.

Толстому снятся овцы, свиньи, куры.

Огромная съедобная страна.

Он анти-ганди, русский сатана.

Он отлучил вас от литературы.

Идите на.

 

Парусник Виктор Цой

 

герои восьмидесятых косили от армии по шизе,

боялись быть такими, как все, в православии и валюте.

герои восьмидесятых – это ведь тоже люди,

мутные лица, чёрные курточки, смерть попсе.

 

вот их корабль несётся по небу, плывёт по росе,

вот их корабль, что всех красивей и парусей,

чайки впадают в финский залив на втором аккорде,

и никто не мусор и не фарисей.

 

и плевать на музыку, и на власть, и пошлую рифму «рифы»,

когда зажаты гитарные грифы, стервятники не страшны,

старухе с косой метнули козу игриво

и в гривы вплели мерцающий плеск волны.

 

вот их корабль плывёт на русском и голубом

языцех, ветра перемен надувают парус,

и хочется жить до ста, записать золотой альбом,

в конце концов на пустом шоссе впиляться в икарус.

 

Видеобум

 

И когда родители уходили, чтоб делать мне брата

Или сестрёнку, я доставал кассеты

Из родительского ящика, знаете, vhs-ки,

Их было 13 штук, папина гордость.

 

Там были комедии, боевики, итальянское порно

И ещё один итальянский фильм, «Ад Каннибалов».

 

«Ад Каннибалов», Руджеро Деодато,

В нём резали черепаху, вагину кормили глиной,

В семь лет мне казалось, что именно так и надо.

 

О, перестроечный видеобум,

О, Рокки,

О, Греческая Смоковница,

О, Доспехи Бога,

О, Ад Каннибалов, Ад Каннибалов!

 

Я смотрел его не отрываясь,

Мне было так страшно, как, может быть, персонажам,

И так хорошо, как, может быть, моим родителям.

 

Вы скажете, что перестройка – это первый Макдоналдс,

Лигачёв там или, хер его знает, Сахаров,

«Дети Арбата», «Доктор Живаго», Общество Память…

 

А для меня она – Ад Каннибалов,

Ад Каннибалов.

 

* * *

 

Не ночь над моей промзоной,

А просто Матисс какой-то.

И хочется по бизонам

Навскидку палить из кольта.

 

Покуда так млечно-лунно,

Я буду предельно точным,

Скрипичная дверь салуна,

Текилла, Второй Восточный.

 

Я грязный, как Грязный Гарри,

Я здесь не вполне уместен.

Промзона в дыму и гари

Мне крутит дурацкий вестерн.

 

Герой вызывает жалость,

Презренье – его наличка.

Опять от него сбежала

Последняя электричка.

 

Но он не по шпалам хиппьим,

По прериям бродит волком.

Давайте, коллега, выпьем,

А позже найдём креолку.

 

Нунчаки

 

В десятый день рождения отец

Вручил наироскошнейший подарок:

Нунчаки. Он их изготовил сам,

Когда ещё работал на заводе,

В один из тех двух дней, когда был трезв.

 

Малыш ласкал крепёжные детали,

Касался палок, теребил цепочку.

Отец сказал, дыхнув одеколоном:

Теперь, сынок, ты будешь, как Брюс Ли.

 

Потом отец смотрел футбол, и наши

Всухую проиграли, и пришлось

Ему забрать подарок, чтобы маму

Избить в прихожей от избытка чувств.

И именинник тоже подвернулся

Под те нунчаки, позже он лежал

В крови, в реанимации, и думал:

Вот вырасту и стану, как Брюс Ли.

 

Ещё отец, напившись, повторял:

«No serviam», что по латыни значит

«Не подчиняйся». Так сказал один

Из рая депортированный ангел

В гордыни Господу, когда земля была

Похожа на ревущий экскаватор,

Блюющий магмой, алой, словно рана

На лбу десятилетнего мальчишки,

Пытавшегося маму защитить.

 

Всё заживает, остаётся шрам.

И мир такой же, как и был в начале.

Мы на цепи, а значить, мы – нунчаки.

No serviam.

 

он инклюзив

 

прекрасен берег турции когда

завьюженную родину оставив

приходят в порт российские составы

летят из украины поезда

 

всем роксоланам хочется на юг,

пить раки с пацанёнком кареоким.

вскипает день. из бара караоке

несётся круг.

 

или ещё какое-то дерьмо.

сгоревшие хохлы кладут сметану

на стигмы. нелюдимому султану

приходит электронное письмо.

 

про сраку, козолупа, їжака

и прочие славянские приметы

казаки спят, напившись, как поэты

на лежаках.

 

прости за этот жар, моя страна

не помешает нам пожить отдельно.

и боже мой, но крестик твой нательный

срывает мусульманская волна.

 

турецкий берег, горький мармелад,

и трещинки, и впадинки, лакуны.

и пахнет русским духом, и лукумом,

и дети строят из песка царьград.

 

* * *

 

Сельский пейзаж, как с полотен Ван Гога – Прованс, Арли…

Небо пиратят белые корабли,

Сквозь перископы колодцев глядят на них

Дымные пращуры, жители нор земляных.

Вот он – колодец, пупок этой дикой страны,

Взгляд при падении вниз развивает скорость слюны.

Колодец, полный японских девочек, звёзд, глубины.

Воду глотаешь, впиваясь зубами в цинк,

Ту же, что пили прадеды, деды, отцы,

Воду, что в миг избавит от бодуна,

А от любви и нежности – ни хрена.

Вот он, колодец, хранящий в утробе тьму,

Он тебе пригодится, а ты ему?

Чай не увидитесь больше – завтра укатишь в свой Вавилон.

Он же останется здесь, как вкопанный, как веков испокон

Что тебе эта вода, щекотливая, нефтяная,

Что ему эта улыбка твоя мокрая, ледяная?

Ты в его мглистом глазу – букашка, небо закрывший холуй.

Хочешь плевать – плюй.

 

* * *

 

В соседнем доме окна жёлты,

Там дотемна кричат «пошёл ты!»

И, закрываясь на щеколды,

Глотают пойло из горла.

А здесь – пингвины на обоях,

Аи в бокалах голубое,

Хозяйка хороша собою,

Душой – светла, лицом – бела.

 

Приди к ней в воскресенье в девять,

Она свой пеньюар оденет,

Накроет добрый стол. Тебе ведь

Не терпится наполнить трюм?

В плену изысканного шёлка

Найдёшь свой долгожданный отдых,

А я, мой друг, из окон жёлтых

За вами молча подсмотрю.

 

Беги, Лола, беги!

 

Мир подростка – это ралли,

Гонки в бездне межпланетной.

И родители соврали,

Что родители бессмертны.

 

В час, когда простые люди

Спать укладывали кукол,

Ты играла с куклой Вуду,

Заползая в тёмный угол.

 

Раз иголка, два иголка,

Все входящие бесплатно.

Плата (по «Степному Волку») –

Разум, это всем понятно.

 

До свиданья, Гарри Потер!

Добрый вечер, Герман Гессе.

Счастье до седьмого пота,

Жизнь до третьего пореза.

 

Одиночество пиявкой

Душу выпьет ближе к ночи,

Раз булавка, два булавка…

Пусть вам будет очень-очень…

 

* * *

 

В детстве я обожал фотографии голых девиц,

Вырывал из журналов и прятал их между страниц

Разных классиков скучных. В итоге, любимый поэт –

Александр Сергеевич Хастлер, красавец-атлет

Чернокожий, повеса, тусовщик, охочий до баб,

Он стихи им читал, раздевал, и, как водится, ямб.

Я рукою (по тексту) водил и читал между строк:

Сиськи (дядя больной), сиськи (выдумать лучше не мог)

Натали подставляла лицо и смеялась, а Санкт-

Петербуржское порно текло и текло по усам…

Мне давно наплевать на стихи и на баб, но когда я умру,

Александр Сергеевич Хастлер приедет на русс-

Кой бешеной тройке за мной в окруженьи девиц,

Вырвет с корнем и спрячет меж классиков жёлтых страниц.  

 

Грайндхаус

 

Покуда гниют, как овощи в офисах однокашники,

Ты поправляешь шляпу, сплёвываешь ризотто.

Беретта, бутылка Джека, мёртвая шлюха в багажнике,

Восемь виниловых дисков от сюда до горизонта.

 

И вот уже локоть высунув, хайвэй под колёса выстелив,

Ты едешь на верном «форде», и титры сползают сверху. 

И жадно за кадром грянут аплодисменты выстрелов.

Грайндхаус. Окраины мира. Последняя четверть века.

 

Безумный механик крутит для списанных автомобилей

Кино про плохого парня, и где-то в капоте «форда»,

Забытые плачут пули, о том, как они любили,

И умирали гордо.

 

Мисима

 

Что-то случится. Такая чудесная ночь!

Месяца остро заточенный жертвенный нож

Режет на узкие строчки

Скуку. Минуты ползут по песочным часам.

В зеркало смотришь, не веришь ослепшим глазам.

Там террорист-одиночка.

 

Что-то случится. За дверью ты слышишь шаги.

Толи ошибся вселенной нелепый шахид,

Напрочь забыв про ошейник.

Толи корейский студент с пистолетом в руке

Ходит по тёмному камбузу в студгородке,

И не находит мишени.

 

Утро очистит сознание от шелухи,

Преобразует ночную тревогу в стихи,

Сузит зрачки и границы.

Но с аппетитом глотая трамвайную пыль,

Радуясь счастью быть частью крикливой толпы,

Помни, что что-то случится.