Людмила Шарга

Людмила Шарга

Четвёртое измерение № 24 (516) от 21 августа 2020 г.

Подборка: Карантинное время ноль часов ноль минут

* * *

 

Что стихи –

слова одни.

Тайнописью листопадов

за чугунною оградой

сочтены давно все дни.

Сочтены все вечера,

грусть и радость,

смех и слёзы.

Начиналось – как игра,

оказалось, что серьёзно.

Что стихи…

То снег, то дождь –

развесенние качели,

пропадает ни за грош

пережитый день ничейный.

Посмотрю ему вослед:

мой ли это день тревожный?

Он летит без подорожной –

он рассказан, прожит, спет.

Но потянется рука

к недописанной странице,

там, где памятка хранится:

что ни мука – всё мука.

Что стихи – слова одни.

Не сыграть с минувшим в прятки –

перемелешь без остатка

горы праздной трескотни.

Пусть живётся впопыхах –

то пунктиром,

то штрихами –

жизнь аукнется стихами,

смерть откликнется в стихах.

Всё – стихи…

 

* * *

 

Непросто, ах как непросто

всё заново начинать,

и с болью справляться острой,

и что-то там… сочинять

о том, что не рвутся нити,

связующие людей…

Ну что же, ты, сочинитель –

есть пища, и будет день.

Как тот эпилог в романе:

герой стоит на краю,

и лодки плывут в тумане,

а он не видит свою –

безвёсельную галеру,

но знает – она в пути.

Ему не хватает веры,

чтоб к ней по водам пойти –

по водам реки священной –

что сразу и не видны.

Стоит и просит прощенья:

да будут все прощены.

Единственной тонкой нитью –

любовью – держась за край.

Ну что же ты, сочинитель,

живи себе… сочиняй.

Глядишь – и поверишь в чудо:

все живы, всё спасены.

Но писем не жди оттуда,

ну разве что… только сны,

в них лодки плывут всё выше,

и где-то снега прошли.

И ты на краю – и пишешь,

и пишешь про край земли.

 

Радоница

 

Здравствуй, тихая седмица,

поминальная неделя.

с вечера притихли птицы,

знать – за море полетели.

Породнившись берегами

под луною молодою,

жизнь и смерть сплелись кругами

над водою.

Яблоками с Красной Горки

семь ночей и дней скатилось,

прошлогодним мёдом горьким

одиночество лечилось.

Здравствуй, тихая седмица,

я тебе и вправду рада,

Радоница – медуница,

росный ладан.

Полететь бы вольной птицей

в поднебесные приделы,

чтобы в августе скатиться

яблоком… наливом белым,

и расти в твоей ладони,

не страшась, что кто-то вырвет,

из земной своей юдоли –

в светлый Ирий.

Радоница – радуница –

поминальная неделя,

тихая моя седмица

на краю земной скудели,

полнится тоской душевной,

дождевой водой живою,

и зовёт травой волшебной –

сон-травою.

 

* * *

 

В доме бродят сквозняки –

телефонные звонки.

За окном звенят синицы,

склёвывают хлеб с руки.

Девять дней.

Ночей.

Минут.

Расскажи, зачем я тут.

Девять выдохов без вдоха –

в суете да в суматохе.

Шепоток скользит – держись:

отболит, вернётся жизнь.

Не зови судьбу никчемной,

ангел белый,

ангел чёрный

принесут благую весть…

д а ж д ь н а м д н е с ь

Не виньеточка резная –

виноградная лоза.

Что ты знаешь…

Что я знаю,

из того что знать нельзя,

из того, что проступает

между слов и между строк,

хлеб скормлю синичьей стае –

да не впрок.

К духу – дух,

а к праху – прах.

На семи стою ветрах.

Ни черница – ни княжна – ни жена.

 

* * *

 

Ты говоришь, что смерти нет,

что смешаны и твердь и воды,

ты просто переходишь в свет

по неземному переходу –

перелетаешь – налегке,

и видишь лодку вдалеке.

Там нет ни вёсел, ни гребца,

но вечный парус кем-то поднят,

себя не видишь – нет лица,

ни завтра нет – и ни сегодня;

Но есть причал, где у воды –

у самой кромки – след, как дым.

Ты говоришь, что смерти нет –

есть дом, в который возвратится

любой, перелетая в свет,

усталой перелётной птицей.

Пусть крыльями – твоим плечам –

молитва станет и свеча –

частичка здешнего огня –

меня.

 

* * *

 

Не так-то просто встретиться,

хоть в городе одном,

одной и той же лестницей

спускаемся на дно.

На дно ночного города –

в мир замкнутых дверей,

где улицы исколоты

лучами фонарей.

Не так-то просто встретиться:

по правилам игры,

одна и та же лестница –

да разные миры.

Иные, параллельные –

как хочешь, назови:

морской причал – молельня и…

две тени – визави.

Мы шли по этой лестнице –

тому назад – сто лет,

а сплетники и сплетницы

судачили нам вслед.

День лишний выпал в месяце,

и стала явь черна,

теперь по чёрной лестнице

спускаюсь я одна,

на дно ночного города,

где тело мостовых

следами сплошь исколото

и мёртвых и живых,

где слёзы и рыдания

и чей-то тихий смех,

и знаю, что когда-нибудь

забуду путь наверх,

с ночного дна – в никчёмное –

своё дневное дно,

по лестнице, что чёрною

была давным-давно.

 

Аистёнок

 

Аистёнок. Белый аистёнок –

выпавший из времени ребёнок,

из дому сбежавший по весне.

Профиль твой на молодой луне

кажется и близким и далёким,

и дрожит пушок на тельце лёгком –

серый незатейливый пушок…

От кого ты в сумерки ушёл?

Выскользнул из дома тихо-тихо

и вернулся к маме-аистихе.

Видно, перепутала она,

своего детёныша со сна

людям в колыбельку положила,

а потом, опомнившись, кружила

над землёй, отыскивая дом…

Над весной и над пустым гнездом.

И когда отплакали капели,

ты вернулся в месяце апреле,

в отчее гнездо, что над крыльцом

было свито матерью с отцом.

Аистёнок.

Милый аистёнок.

Птичий профиль на закате тонок

и на детский профиль так похож,

что меня охватывает дрожь.

Вопреки инстинктам и законам,

ты вернулся, чтоб летать за кормом…

На рассвете снится иногда,

как ты выпадаешь из гнезда…

 

P.S. Существует древняя легенда,

что аисты кормят своих родителей,

когда те не способны о себе уже позаботиться сами…

 

* * *

 

Карантинной улицей – от стены

до стены-аркады, где всё знакомо,

в сотый раз сбегаю из тишины

от звонков непринятых телефонных.

Ни дождя – ни снега.

Такая сушь,

что тоска суха и неукротима,

по обрывкам неба в обрывках луж,

в двух шагах от гавани Карантинной.

Здесь всё та же мёртвая тишина,

но стихи сорваться с листа готовы.

Пароходик белый всплывёт со дна

и раздастся эхо: отдать швартовы.

Не ропща.

Не думая ни о ком,

карантинным молом пройду сквозь время.

Старый мол окончится маяком,

где-то белый парус взлетит над реей.

Карантинное время сойдёт на нет –

истечёт, рассыплется, растворится.

И на маяке загорится свет,

как в лампадке старой – перед божницей.

И на спящий город дожди сойдут –

этот сон когда-то – да станет вещим…

А до той поры мне болтаться тут,

постигая, как бесполезны вещи,

очищая старое серебро,

от пустой напраслины золоченья,

воздавая за зло и добро – добром,

и не ждать отмщенья.

…………………………………

Карантинные улицы снов полны.

В карантинной гавани пароходик

от стены-аркады и до стены

всё по кругу ходит.

 

* * *

 

Именительный – тайна – разгадка имени.

Когда-нибудь я назову – самое синее,

самое чёрное –

господом наречённое.

Что?

– Море.

Здесь логичнее было бы: кто?

Из всех предметов, стихий и существ

море – самое одушевлённое.

 

Родительный – позволяет надеяться на родство;

все мы вышли из вод морских,

но не все помним об этом,

вспоминая лишь,

когда не хватает солёной влаги и света,

для покоя,

для status quo.

Не хватает – кого?

– Моря.

 

Дательный – близок дани

воздаянием и отданием.

Я тоже близка ему,

как возвратный залог – страданию.

Только ему поверяю свои

радости, страхи, горе.

Не сказала, кому?

– Морю.

 

Без вины виноватый падеж

с головой повинной вплывает.

Море глупые головы не сечёт –

убаюкивает, увещевает.

Винительный: кого? что?

– Моря… море.

Растворилась – с кем не бывает.

Хотелось бы стать словом,

возродиться – и быть заново.

Началом всего живого –

от большого до самого малого.

Слово – сиречь – море.

 

Творительный – сиречь – творец.

Спорим о ком – о нём.

Предлог, чтоб рассвет ускорить.

И ночь кончается днём,

и всё становится морем.

 

А мне остаётся звательный.

Каким-то чудом он выжил,

как я,

дотянул до дня,

чтоб в суете услышать:

море зовёт меня.

Море

зовёт

меня.

 

* * *

 

Закольцованы вокзалы

в карантинное удушье,

я в закаты ускользала

алым шёлком –

синей тушью,

и однажды оказалась

выше крыш и неба выше,

и сгущалось,

и смерзалось

карантинное затишье.

Беспросветно, безъязыко

карантинное пространство

нищеты былого шика,

мишуры былых убранств, где

день за днём врастали в маски…

На идиллию на эту

не жалея чёрной краски,

хитроумные идальго,

полусветские тигрицы

по лекалам и по калькам

перекраивали лица…

Видно, в том господня милость –

высший промысел господен,

чтоб игра остановилась,

чтоб ни завтра – ни сегодня…

Карантинное пространство

осязаемо не всеми,

обреталось постоянство,

и ржавели карусели.

Оживали небылицы

и рассказывали сказки

полулюди,

полуптицы,

полулица,

полумаски…

Семицветным полукружьем

в море радуга стекала,

карантинное удушье

размыкала…