Любовь Никонова

Любовь Никонова

Четвёртое измерение № 9 (465) от 21 марта 2019 г.

Подборка: Сердце ловит намёки на чудо

* * *

 

Был вечер на окраине страны.

Грачи летели в сторону Луны.

И мать следила старыми очами

За этими летящими грачами.

И было не светло и не темно.

И всё вокруг почти обнажено,

Поскольку осень поздняя хотела,

Чтобы пространство странно опустело.

 

Лишь стая птиц бестрепетно текла

Над кровлями пустынного села –

Расходуя намеченную силу,

К ночному шла холодному светилу.

И матушка стояла на крыльце

С невыразимой грустью на лице.

Её оставив осенью одну,

Летела птичья стая на Луну.

 

Школьный сад

 

Каким бы я был в сорок первом году?

Я рос бы, как деревце в школьном саду.

Я был бы наивен, как в речке вода,

И в девочку Свету влюблён навсегда.

И были б для чувств моих даже тесны

Цветущие дни предвоенной весны.

 

Каким бы я был в сорок третьем году?

Я знал бы, за что я сражаться иду.

И школьного сада живительный шум

Пред первой атакой пришёл бы на ум.

И девочки Светы распахнутый взгляд

Смотрел бы мне в душу и вёл через ад.

 

Каким бы я был в сорок пятом году?

Я вновь оказался бы в школьном саду.

Отвыкший от мирных созвучий солдат,

Я долго бы слушал лепечущий сад.

И робко бы трогала Света, жена,

Добытые в пекле войны ордена.

 

* * *

 

Сердце ловит намёки на чудо,

И сознанья касается зов,

Приходящий почти ниоткуда,

Уходящий в глубины миров.

 

Или это в серебряной неге

Изливают волнующий свет

Камни, вечно живущие в небе,

За грядой нерастраченных лет?

 

Или это мелодия только? –

В незапамятном отчем краю

Летней ночью свистит перепёлка:

«Фить-пирю, фить-пирю, фить-пирю...»

 

Или память, собравшись в комочек,

Смутно слышит, как где-то вдали

«Однозвучно гремит колокольчик»

Над равнинами Русской земли?..

 

Дочки-матери

 

Твой поезд уходит в Россию всё глубже.

И пристально долго вослед

Смотрю я глазами внимательной дружбы

И вижу мерцающий свет.

 

Всё ближе святыни, всё ближе твой Север,

И там, в Вологодском краю,

К иконке прильнув нескудеющим сердцем,

Ждёт матушка дочку свою.

 

Как чисто пространство, как строго и ясно...

Блистает, мерцает страна,

Любовью дочерней светла и прекрасна,

Молитв материнских полна.

 

А поезд мелькает под сводами радуг,

Минуя столицы и глушь...

И царствует в мире незримый порядок,

Открытый для любящих душ.

 

* * *

 

Отоспела степная полынь.

Стал прозрачным былинный ковыль.

На развалинах древних твердынь

Золотится несметная пыль.

 

Здесь не слышно щебечущих птиц.

Только ветер с травой говорит.

Только свет вне времён и границ

В поднебесье узоры творит.

 

И струятся потоки веществ,

Формирующих тонкий эфир

Для присутствия высших существ,

Полюбивших затерянный мир.

 

* * *

 

Иней теплится бисерно,

Сахарно,

Мелко,

Умывается снегом

Красивая белка.

Оснеженная пихточка,

Девочка в шубке,

Свет январский приемлет

Душою голубки.

 

Ожиданья прозрачны.

Предчувствия сладки.

Любит пихточка думать

Про Божьи загадки,

Каждой клеточкой юною

Знает своею:

Кто-то видит её

И любуется ею.

 

Кто-то дал ей наряд

И в блистанье особом

Посетил этот лес

И прошёл по сугробам,

И сказал: «Эта местность

Не будет унылой –

Я старался для маленькой

Девочки милой».

 

* * *

 

Я слушала «Квартет» Бородина.

Как музыки таинственно устройство!

Нахлынувшая вечная весна

Имела невещественные свойства.

 

Она – совсем не то, что видим мы

Усталым, ко всему привыкшим взглядом, –

Она явилась посреди зимы

И нежно расцвела под снегопадом.

 

Её цветы погибнуть не могли

В кружении и холоде метели.

Она отогревала мир земли

Для достиженья светозарной цели.

 

И тысячи звучащих лепестков,

Подсвеченных любовью золотою,

Пространство от земли до облаков

Заполнили скрипичной теплотою.

 

Так воцарялась вечная весна

В непостижимых переливах света.

И это был «Квартет» Бородина,

Но проступало что-то сверх «Квартета»...

 

* * *

 

He могу подтвердить я, что осень – в бреду,

Не могу я сказать, что она – в лихорадке.

Кто болезни в Божественном видит саду,

Бьётся сам зачастую в припадке.

 

А здоровье души – изливается вширь

Иль восходит в просторные выси,

Где бессмертные силы читают Псалтырь

И плывут абсолютные мысли.

 

И оттуда приходят дожди и снега

И меняют земное убранство.

Как лампады, в рябинах горят берега.

Свет покровский вступает в пространство.

 

И проникнуты свежим сознаньем миры.

Принимает природа с любовью

Этот пушкинский праздник осенней поры –

Русский холод, полезный здоровью.

 

Гора Нерукосечная в период смуты

 

Стремясь физически преодолеть простор,

Прошли мы много ровных мест и гор.

Но, совершая путь небесконечный,

Приблизились к Горе Нерукосечной.

 

И здесь утратили само понятье «даль» –

Была пред нами только вертикаль.

В её столпе стояла Матерь Божья.

И бедный люд молился у подножья.

 

Вздымалась гарь с ближайших пепелищ.

Народ был жалок, голоден и нищ.

Измученный, обобранный до нитки,

Спастись он делал слабые попытки.

 

Воителей, учёных и вождей

Он не имел в сплошной среде своей.

Все те, кого вскормил он и вспоил,

Давно ушли под сень чужих светил.

 

Царило горе в плачущей толпе.

Лишь Богородица, стоящая в столпе,

Пронизанная высшими лучами,

Смотрела вниз скорбящими очами.

 

Могла ли что-то предпринять Она?

Не знаем. Но Она была верна

Печальному народу-сироте,

Взывавшему к небесной высоте…

 

Всё это длилось несколько минут.

Потом открылся снова наш маршрут.

И друг сказал почти без изумленья:

«Зачем такие странные виденья?»

 

Прощание с 90-ми

 

Раскололась огромная льдина.

Мы плывём на отдельных обломках.

Вот великой реки середина –

Здесь мы вспомним о наших потомках.

 

Здесь решится судьба не прибывших,

Не зачатых ещё, не готовых,

Наших будущих маленьких нищих,

Наших русских, по-своему новых.

 

Между тем стопроцентное зренье

Наблюдает за этим исходом –

И, не веря себе, в отдаленье

Видит нимб над плывущим народом…

 

Холм

 

Жили так близко! Но виделись робко.

Время бежало, диктуя своё.

Он запаял в жестяную коробку

нежные письма – признанья её.

 

Странствия жизнь озарили, как вспышки.

Смутные слухи оставил молве,

матери – слезы, зависть – братишке,

ну, а коробку зарыл на холме.

 

Холм и не знал, что бывает такое:

стало тревожить его день и ночь,

стало томить его горькой тоскою

чувство, которого не превозмочь.

 

Слышал, как в тесной закрытой коробке

солнечный дождь изливался с куста,

как, побледнев, долгожданны и кротки,

вечное слово шептали уста.

 

Всею своею землёю дремучей

впитывал этого чувства поток

и обжигался слезою горючей,

делая слишком глубокий глоток.

 

Тлела коробка сильней и сильнее:

холм разрушал постепенно металл,

небо в холме становилось синее,

солнечный дождик уже не смолкал.

 

Пахло сиренью сырой под землёю,

пели, забыв обо всем, соловьи.

Письма сгорали, но жизнью живою

тут же вставали из пепла любви.

 

Что-то заставило блудного сына

годы спустя возвратиться домой.

И повела его странная сила

прямо на памятный холм дорогой.

 

Пал в чернобыльник, прислушался чутко:

что там теперь, в перегное, во мгле?

И закричал сумасшедше и жутко:

сердце живое стучало в холме.

 

* * *

 

Кто-то о ком-то задумался вечером,

Кто-то, не сжёгший мосты…

Это не ты ли, любовь моя вечная?

Как бы хотелось, чтоб ты!..

 

Плавно сгущаются сумерки синие.

Сквозь светотень узнаю

Знаки твои золотые и символы,

Чувствую близость твою.

 

Ради тебя всё бы в мире оставила.

Всё бы в тебе обрела.

Что мне чужие запреты и правила,

Скудного века дела?

 

Я твоего бы сокрытого, личного

Нежно коснулась огня…

Что же ты шепчешь из сумерек сбивчиво –

Так далеко от меня?