Леопольд Эпштейн

Леопольд Эпштейн

Четвёртое измерение № 8 (500) от 11 марта 2020 г.

Подборка: Этот неумолимый, естественный круговорот

Взамен некролога

 

1.

Какой был дивный день! Весна была

Не в двух шагах, а в небольшом шажочке,

Синички расковыривали почки,

И у кормушки видел я щегла.

И так тепло! И ярко. И светло.

Казалось бы, что это всё могло

Взбодрить любого – как вино, как чай...

И если человек сказал: «Прощай!»

В подобный день, то ясно: допекло.

 

2.

Не обижайтесь на самоубийц.

Они вам не желали зла.

Нет, просто все вокруг лишились лиц,

А день – числа.

Так в партии турнирной (нет, не блиц) –

Когда ослаблен центр и заперт фланг,

А фланг второй беспомощно провис,

Когда цейтнот помножен на цугцванг,

То может статься,

Что лучше сдаться.

 

3.

Мне скажут: «Химия!» – и я кивну.

Легко в вину

Поставив цепь событий

Той тонкой нити,

Что тянется от физики снаружи

К саднящей биологии внутри.

Мне скажут: «Посмотри,

Лекарства помогли ей? Только хуже

Ей сделали». И я отвечу: «Да»,

Подумав о тоске Средневековья,

Когда её могли б лишить здоровья

Сглаз, порча и хвостатая звезда.

 

4.

Реальность смотрит в нас, а мы – в неё

В тоске взаимного неузнаванья,

И если это выражать словами

Всего точнее будет: «Ё моё!»

Реальность смотрит ровно, не мигая,

А человек – с нервозностью, ругая

Реальность, словно где-то есть другая.

Беспомощны и правда, и враньё.

 

5.

Кривить душой – естественный процесс,

Особенно над свежею могилой.

Нельзя давить на правду с полной силой:

Она прорваться может, как абсцесс.

Тем больше дров, чем глубже входишь в лес.

Жизнь, выпорхнув голубкой сизокрылой,

Едва ли сможет вынести свой вес.

 

Всё это так, но нет страшней вины,

Чем перебор, избыток кривизны.

 

6.

Быть иль не быть? Она дала ответ.

И в смертной схватке с целым морем бед –

Как говорится в том же монологе –

Она, свернув с проторенной дороги,

Туда, где водятся единороги,

Ушла от нас. А подводить итоги

Ни прав у нас, ни оснований нет.

 

И если даже некий херувим

Её под локоть подтолкнул оплошно,

Когда она подставила ладошку,

То результат, увы, непоправим.

 

И я хотел бы плакать, но взамен

Мне химия моя диктует строчку,

Что каждый умирает в одиночку,

А личный выбор непрокосновен.

 

Как неприкосновенен тот запас,

Который есть пока в любом из нас.

 

7.

Никто не застрахован. Никогда.

Пока горит огонь, течёт вода,

Мы держим равновесие на кромке.

Пусть будет память горькая светла.

Она имела право – и ушла.

И пусть её поймут её потомки.

 

Лютер

 

Хотел ли Виттенбергский богослов

Такого потрясения основ,

Какое вышло? Не хотел, наверно.

Он полагал призванием своим

Не сокрушить, а образумить Рим,

Где алчная господствовала скверна.

 

И мог ли знать сей маленький монах,

Что век уже привстал на стременах

И конь под ним дрожит и ждёт приказа?

И разве он повинен, наконец,

В том состоянье мыслей и сердец,

Когда стране необходима фраза?

 

И мог ли он провидеть наперёд,

Какой всё это примет оборот

(Предвидеть, так сказать, опасность слева!),

Когда честолюбивый эмигрант

Проявит свой недюжинный талант

И Рим затмит жестокостью Женева?

 

Неужто он в ответе за костры,

За правила Кальвиновой игры –

Своих идей смертельную изнанку

За то, что – избежав романских пут –

Преследуют, пытают, гонят, жгут

Свободу мысли – вечную беглянку?

 

Эпоха реформации! – канон

Жестокой трансформации времён,

Обычного кровавого похмелья

Истории вращающийся сон –

Сквозь пляску дат и чехарду имён

К тоске глухой от грозного веселья.

 

И всё же был великим богослов,

Когда изрёк он, светел и суров,

Готовый ко всему при неудаче:

«Бог дал мне совесть, и она сильней

Соборов, пап, законов и князей.

На том стою и не могу иначе!»

 

Как много раз уже произошло

Одно и то же: ненависть и зло

Рождаются из доблести и света.

Кто виноват – эпоха и земля?

Борьба за власть? Безумцы у руля?

Вопросы остаются без ответа.

 

* * *

 

Сочетанье холодного ветра, его леденящих порывов

С тёплым солнцем весенним – пожалуй, что жизни сродни.

Голубеет вода, но зима закрепилась в заливах

Неподвижностью льда. И стоять невозможно в тени.

Ох, весна, не гони в наступленье своём торопливом,

Удержи эти дни, затяни эти дни, удлини.

 

Мы привычны к движению времени, мы ничего не забыли.

Наперёд нам известно, что вскорости произойдёт:

Он покатится дальше – к палящему зною и пыли –

Этот неумолимый, естественный круговорот.

 

* * *

 

Просто вышла и неслышно за собой прикрыла дверь.

Вера Матвеева

 

Когда всё уже закончено, остаётся чудо голоса.

Он, ни с чем теперь не связанный, существует вне всего.

Так живут грачи на пустошах, так гуляет ветер по лесу,

Так, столкнувшись в доме с призраком, мы проходим сквозь него.

 

Это чувствуешь особенно, когда день – осенний, пасмурный,

Когда силы нет у музыки и значения – в словах.

Он всё вьётся где-то рядышком, и чем тише – тем опаснее:

Так шуршит пружина вечности в механических часах.

 

«Не ищи меня, пожалуйста, я ушла гулять по городу».

Хорошо, что есть инерция, что рассудок начеку.

Стоит чуточку расслабиться – чёрт-те что приходит в голову,

И, поспешно отвернувшись, трёшь горящую щеку.

 

* * *

 

В семнадцатом столетии в Италии

Отслаивалась музыка от текста –

Так лёгкие пирожные миндальные

Вкус создают из воздуха и теста.

Стараясь быть изящной и удобной,

Стиль под себя подстраивала эра,

Сменив навек смычок дугоподобный

Смычком прямым – как шпага кавалера.

 

И зазвучала музыка по-новому:

Решительно, и молодо, и чётко –

Дивясь преобразившемуся норову,

Как женщина, сменившая причёску.

А прежних скрипок пение глухое

Ушло в забвенье, как былая мода,

Как описанье древнего похода

На языке умершего народа.

 

* * *

 

А с крыши больничной такой открывается вид –

Такой открывается вид в половодье, в начале апреля,

Что редкое сердце не вздрогнет и не зазвенит

Быстрее, чем глаз разобраться в деталях успеет.

 

И небо с назревшим дождём, и холмов нарисованный дым,

И речка, пришедшая в лес погостить и погреться,

Всё – серым по серому, пепельным, блёклым, седым,

Чтоб разум, вздремнул, положившись на верное сердце.

 

Присядь ненадолго на старый пластмассовый стул,

Оставленный кем-то на крыше с минувшего лета,

Дыши не спеша, чтобы разум поглубже заснул,

А глаз погрузился в симфонию серого цвета.

 

И ежели сердце не струсит и не заболит,

Ты сможешь представить свой дух воплотившимся в птицу

И будешь кружить, и увидишь расширенный вид:

И в стуле – себя, и стоянку машин, и больницу,

 

И мост, и большую дорогу в четыре ряда,

И город, теряющий контуры вместе с названьем,

И море, которое скоро прихлынет сюда,

И знанье, забывшее грань между болью и знаньем.

 

И снова спланировав в старый пластмассовый стул,

С минувшего лета оставленный кем-то на крыше,

Почувствуешь тело как опухоль или кисту.

И в тот же войдёшь вестибюль, из которого вышел.

 

* * *

 

Веет холодом на верхотуре,

Энтропией грохочет Кощей,

Но рассудок, нуждаясь в структуре,

Порождает порядок вещей.

 

Негодуя на многоголосье,

Отрешаясь от влаги и мглы,

Он проводит надёжные оси

И рисует прямые углы.

 

Он упорствует каждою клеткой,

Он себе не даёт перекур,

Прочной параболической сеткой

Симметрично смиряя сумбур.

 

А природа, от нового смысла

Не найдя адекватных защит,

Ухитряется втиснуться в числа,

Но при этом беззлобно ворчит.

 

* * *

 

Какая пустая, простая, осенняя красота!

Проснувшись, лежу, не читая, не думая ни черта.

Дождь проверяет крышу, клубятся остатки сна –

Но лучше вижу и слышу, чем в лучшие времена.