Лада Миллер

Лада Миллер

Новый Монтень № 5 (497) от 11 февраля 2020 г.

Авоськины рассказы

Авоська и бабочки

 

– Что ты делаешь?

Мишка подходит неслышно, знает, что если я работаю – шуметь нельзя.

На рубашке остатки завтрака – крошки булки и следы какао. На плече любимый сачок. В глазах его – бабочки, а ещё желание хоть что-нибудь натворить. Но сначала надо удостовериться, что я хорошенько занята делом.

– Рассказ пишу.

Мишка доволен ответом, если пишу – значит, мне не до его проказ.

– А зачем? – спрашивает он скорее из вежливости, просовывая вихрастую голову на волю, прямо через дырку в балконной сетке.

– Чтобы кто-то прочитал и обрадовался.

– Чему? – спрашивает он, почти полностью просунутый, с некоторой долей интереса.

– Тому, что у него внутри.

Мишутка останавливает процесс просовывания в сад, хлопает глазами.

– А что у него внутри?

– То же, что и у всех. Счастье.

Мишутка смотрит на меня с сомнением.

– А что такое счастье?

Я чувствую себя, как на экзамене. Ответить надо быстро и, желательно, правильно.

– Счастье – это когда никому не грустно.

Сачок сползает с Мишкиного плеча. Он присаживается на корточки, смотрит на меня снизу вверх. Морщит нос, а это значит, думает сильнее, чем обычно.

– То есть, счастье – это когда всем весело?

– Именно. Молодец.

– Всем-всем?

– Да.

– А так бывает?

– Нет.

– Зачем же ты пишешь?

– Чтобы не стало ещё грустнее.

Мишка смотрит в сад. Потом на меня. Усаживается на пол – ноги калачиком. Про сачок забыл.

– А я могу помочь?

– Конечно. Помочь может всякий.

– А как?

– Просто. Все что делаешь – делать хорошо.

– Но я ничего не делаю – и косится на сачок.

– Иногда не делать – тоже важно.

– Бездельничать что ли?

– Не бездельничать. А не делать. Есть разница.

– Не пойму я.

– Ну вот смотри. Жил был один мальчик. Звали его.. Звали..

– Авоська?

– Пусть Авоська. И пошел он в сад ловить бабочек

– Ну? – и Мишка прячет сачок за спину.

– И бабочкам стало ужасно грустно, потому что они не хотели ловиться. Они хотели просто так летать. Для красоты.

– Для красоты, – повторяет он. – А потом?

– А потом очень просто. Как только Авоська почувствовал вот здесь, у себя внутри, что бабочкам грустно, он тут же перестал хотеть их ловить.

– И загрустил сам? – спрашивает хитро.

– Ну вот ещё. Ни в коем случае. Он просто пошёл ловить... Ловить...

– Облачки? – подсказывает мне сын.

– Точно, – радуюсь я. – Облачки. Облака то есть. Пошёл Авоська ловить облака и наловил так много, что небо стало совсем синее, и даже солнце ярче засветило.

Мишка хмыкает, поднимается, уходит, спускается по ступенькам в сад. Сачок стучит, считая ступеньки. Сетка выпадает, и балконная дверь становится рамой живой картины.

В ней стоит мой мальчик. Задирает голову, смотрит на небо. Слава богу, сегодня облачно.

Я кладу руки на клавиатуру. Бабочки остаются с Мишкой один на один.

Вот-вот придёт мой рассказ... Сквозь дырявую дверь перебирается Мишка. Кладёт сачок на пол рядом со мной.

– Вернулся? Уже?

– Да.

– Почему?

– Не хочу, чтобы им было грустно.

– Кому?

– Бабочкам. Ну и всем остальным тоже.

Я улыбаюсь сыну. А он мне. И, уходя по другим своим проказливым делам, бросает через плечо, совсем как взрослый:

– Ты пиши. Я тебе мешать не буду. Я тоже хочу, чтобы счастье.

В комнату через дырявую дверь залетает бабочка. Садится на стол, смотрит синим, круглым, выпуклым – будто небо  – глазом.

И я начинаю писать под диктовку:

«С тех самых пор бабочек в мире стало гораздо больше. А Мишутку мы теперь зовём Авоська. Потому что если на человеческом языке слово “авось” означает “дай бог”, то представляете, что оно означает на бабочкином?»

 

Взрослые – это дети, из которых улетели птицы

 

– Мам, а мам, а что это стучит у меня внутри?

Авоська прикладывает к груди ладошку, наклоняет голову. Прислушивается.

– Это сердце, Мишенька.

– Сердце... А я думал, что там птица живет.

– Да отчего же птица?

– А отчего нет?

– Птицы живут в гнёздах. А гнёзда висят на деревьях.

– Правильно. А деревья? Где живут деревья?

Я задумываюсь.

– Деревья живут в лесу. Ещё в парке. В городе – тоже. Деревья на земле живут. Где же ещё?

– Вот, – удовлетворённо кивает мой ребёнок, – на земле. А ты мне говорила, что земля круглая. Так?

– Молодец. Помнишь. Именно так.

– Но если земля круглая, выходит на ней скользко?

– Что значит скользко? – не понимаю я.

Мишка смотрит на меня жалостливо.

– Скользко – это когда хочешь упасть. Даже если не хочешь, то все равно – хочешь. Ну как ты не понимаешь, мам? Ты когда-нибудь на мячик, который круглый, вставать пробовала?

– Нет, – смеюсь я.

– А я пробовал, – говорит он важно.

– И что ты думаешь? 

– Скользко. Падать хочется.

– Ага. Мне понятен ход твоих мыслей, сын. Но причём здесь птицы?

– Раз земля круглая – значит в каждом человеке должна жить птица.

– Для чего же, Мишенька?

Он смотрит на меня уже с откровенным сожалением. И торопится просветить, потому что Авоська очень добрый и не может допустить, чтобы я оставалась совершенно непросвещённой и обесптиченной.

– Птица внутри нужна для того, чтобы, если на земле станет совсем скользко, каждый мог встать и улететь. Потому что падать – это больно. Я пробовал.

Мне становится тревожно. И одновременно легко. Кто знает, может быть он прав?

Авоська прикладывает ладошку к груди и шепчет что-то своё, детское.

И я слышу, как ему отвечает птица. 

Та, которая внутри.

 

Зачем Богу зеркало

 

– Скажи, Авоська, а правда Земля круглая?

– Правда.

– А откуда ты знаешь?

– Погляди на Солнце – тоже узнаешь.

– А причём тут Солнце?

– Притом. Солнце – это Земля, которая смотрится в зеркало.

– А зеркало откуда?

– Зеркало – это небо. Откуда? Наверное, от Бога.

– А зачем Богу зеркало?

– Уф, сколько у тебя вопросов! 

– Но ты же старший. Ты всё знаешь.

Младшая сестра смотрит на Авоську хитро по-женски – с плохо скрываемым восхищением.

Авоська приосанивается. Отодвигает лопатки и экскаваторы в сторону. Вытаскивает правую сандальку из песка. Пускается в рассуждения.

– Богу зеркало очень даже нужно. Он в это зеркало всех нас видит. И если кому нужна помощь – сразу же бежит и помогает.

– Так прямо и бежит? – сомневается сестра.

– Конечно, он же Бог. А значит, всё видит и быстро бегает.

– Ну хорошо. А скажи, – и она подбирает с песка полосатый камешек, бросает в волны. – Скажи... Если небо – это зеркало, то что такое море?

Авоська приставляет ладошку козырьком ко лбу и смотрит туда, где сейчас тонет Солнце. Фыркает со знанием дела.

– Море – это ванночка для Солнца. 

– Ванночка? – сестра смотрит на Авоську с недоверием.

– Ванночка, точно. Вот ты же принимаешь душ перед сном? Ну, или ванну?

– Принимаю.

– Вот и Солнце тоже. Когда наступает ночь, оно падает в море и купается.

– А как же Земля? – голос у сестры испуганный. – Земля тоже ночью в море падает? Ведь Земля – это Солнце по-твоему.

Авоська чешет затылок.

– Глупая ты, – басит он снисходительно, а сам тянет время, чтобы найти правильный ответ. – Глупая и есть. Разве может Земля в море упасть? Мы же все сразу от этого промокнем.

– Но как же тогда? – не сдаётся сестренка. – Солнце-то упало.

Солнце действительно упало и сейчас вовсю купается, вон даже уточки пищат в голубой ванне.

Авоська обрадованно улыбается, потому что придумал, как выручить Землю.

– Когда ночь, Богу зеркало не нужно. Потому она и ночь, что зеркала нет. Ночью Земля и Солнце по отдельности живут. Солнце купается и отдыхать идёт, а Земля дальше катится.

– Без отражения? – удивляется сестрёнка. – Без отражения катится?

– Нет, – важно тянет Авоська, – немного отражения всё-таки с ней остаётся. Нельзя так, чтобы совсем без отражения.

– И где же оно?

– А вон, погляди – и Авоська указывает на бледную, ещё не проснувшуюся Луну.

Они долго стоят на берегу, наблюдая за купанием красного Солнца и пробуждением заспанной Луны.

И когда последняя солнечная долька погружается в чернильную уже глубину, вдруг раздаётся испуганный детский голос.

– Но как же быть с зеркалом?

– А что такое с зеркалом? – беспечно отзывается Авоська. 

– Ты сказал – когда ночь, зеркала нет.

– Конечно.

– Но вдруг кому-то нужно помочь? Если очень-очень нужно, а Бог без зеркала не видит? А раз не видит, то и не прибежит?

– Ночью ничего не происходит – неуверенно тянет Авоська.

– Ты не знаешь, – резонно замечает сестра. – Ты же спишь.

– Ночью все отдыхают – и Солнце, и Зеркало, и Бог.

– Богу некогда отдыхать, – качает она головой. – Он неотдыхаемый.

– Тогда... Тогда... – голос Авоськи дрожит. Он не знает, как быть с Богом, который никогда не спит.

– Всё очень просто! – сестра кивает мыслям, которые пришли из солнечных её глубин. – Каждый из нас может побыть зеркалом. По очереди.

– Это как – побыть зеркалом? – удивляется Авоська.

– Очень просто. Если вдруг кому нужна помощь – побудь зеркалом, расскажи Богу. И прибеги вместе с ним.

Небо всё темнее, но теперь не страшно. Теперь мы знаем, что Земля смотрится в каждого из нас. Потому что ночью у неё нет другого зеркала. И если сегодня твоя очередь – побудь Зеркалом.

Помоги Богу.

 

Сколько глаз у лошади

 

– А ты знаешь, сколько глаз у лошади? – заговорщически спрашивает Авоська, наклонившись к моей спящей голове.

– М-мм – мычу я спросонья, – сколько?

– Два! – выпаливает он, забыв, что мама-устала-не-будить.

– Вот как... – бормочу я, закрывая голову подушкой. – Хотя, почему бы и нет.

– Почему бы и да, – возражает Авоська, и начинает шуршать и разглаживать руками пододеяльник.

– Вот гляди, на всех рисунках глаз один. Но я подумал и решил, что на самом деле глаз два. Второй глаз обязательно нужен. Для равновесия, понимаешь?

Я не понимала, и Авоська это сразу почувствовал.

– Ну подумай сама. Почему у нас две руки, две ноги, две попы. Пусть не две попы, но уж две половинки-то уж точно.

– Почему?

– Для равновесия, конечно. Чтобы не упасть с Земли и не улететь в космос. Ты знаешь, что сразу за краем Земли начинается космос, это такой чёрный коридор, и он, как пылесос, может в себя затянуть.

Про пылесос и космос я если и не знала, то, по крайней мере, слышала, поэтому Авоська решительно продолжал:

– Но мы не даёмся, мы держимся за землю руками и ногами, а ещё внутри нас есть магнитики, и они нас тоже держат.

– А глаза? – тупо спросила я, усаживаясь в кровати и начиная распознавать вокруг себя очертания знакомых предметов и слышать музыку послеполуденных Од. – Что с глазами-то?

В саду пели, не понять, то ли птицы, то ли люди, облака попадали с неба и превратились в одуванчики, вечерние тени вытянули головы и стали качаться, притворяясь ветром.

– Так глаза и есть магнитики! Я как что-нибудь увижу глазами, никак не могу оторваться. Даже если ты меня кушать зовешь. Не замечала?

– Ещё бы не заметить, – вздыхаю я, пытаясь разбинтовать одеяловый кокон. – Так вот почему тебя никак не дозовёшься. Из-за намагниченных глаз.

– Но глаза не только для равновесия нужны, – продолжает объяснять Авоська, помогая мне распутываться. – Глаза нужны ещё и для того, чтобы не плакать.

– Ты наверное хотел сказать, чтобы плакать? – удивляюсь я.

– Как раз нет, – упрямо наклоняет голову Авоська. – Плакать можно только в самом крайнем случае. Когда грусть уже в глаза не помещается. И поэтому тем более два глаза нужно иметь. Чтобы грусть свою лучше спрятать. Проглотить глазами. Так мне кажется.

Я выпутываюсь не без Авоськиной помощи из одеяла, шлёпаю в ванную, включаю воду, продолжая прислушиваться к истории про лошадиные глаза и рассматривать свои – заплаканные ещё с утра.

Это ж сколько нужно глаз, чтобы уместить мою грусть?

Три? Пять? Семь? 

Представляя, где бы я их разместила, начинаю сначала тихо, а потом всё безудержнее хохотать, семь часовых поясов раскручивают Землю всё быстрее, превращаются не без помощи Авоськиной одноглазой лошади в бешено кружащуюся мелодию семь сорок, глаза мои становятся всё глубже, синеют, проглатывают китообразную грусть, сливаются с небом. 

Авоська слышит мой смех, удовлетворённо кивает, начинает слезать с кровати, бережно шурша одноглазым рисунком. Теряет равновесие и катится на пол. 

Кряхтит, трёт ушибленный бок, ворчит, обращаясь к лошади:

– Вот видишь, что значит потерять равновесие. 

И уходит дорисовывать второй глаз.

Чтобы каждая лошадь могла проглотить свою грусть и больше не плакать.

Ну или хотя бы каждая мама.

 

Иллюстрации: картины Владимира Голуба.