Клавдия Ротманова

Клавдия Ротманова

Клавдия РотмановаПоэт и журналист. Родилась на Украине, выросла в Латвии. По окончании Даугавпилсского пединститута некоторое время работала по специальности – преподавала русский язык в латышских школах.

Потом ушла в журналистику. Стихи писать начала очень рано. Её ранние тексты публиковалась в местной и республиканской прессе, звучали в передачах Латвийского радио. Была членом литстудии при Союзе советских писателей Латвии.

В начале 1980-х годов стихи поэтессы были напечатаны под псевдонимом К. Романова в ленинградском неофициальном женском журнале «Мария» и переведены на немецкий язык для книги «Die Frau und Russland» (издательство «Frauenoffensive»). За авторские материалы в журнале «Мария» и активное участие в его издании Клавдия Ротманова получила предупреждение от КГБ о возможности уголовного преследования и пожизненный запрет на профессиональную работу в прессе. В 1989 году запрет окончился. Началось Латвийское Возрождение, которое позволило ей вернуться к журналистской работе.

В 1993 году Клавдия Ротманова эмигрировала в Германию, где и живёт по сей день. В эмиграции издала сборник стихов «Силуэты судьбы» (2002). Её рассказы и эссе опубликованы в альманахах «Edita» (Гельзенкирхен, Германия), «Бременские страницы» (Бремен, Германия). Стихи публикуются в сети. А на бумаге после долгого перерыва увидели свет только в 2009 году, в альманахе «Связь времен» (Сан-Хосе, США), составленном Раисой Резник.

 

Я была с латвийской революцией, когда была ей нужна.

И по­том, когда стала уже не очень нужна.

Клавдия Ротманова

 

Поэт напоминает мне «медвежатника», сдирающего кожу с пальцев для того, чтобы чувствовать душу вскрываемого сейфа. Разница в том, что один делает это для того, чтобы взять у людей, другой рождается с обнажённой душой, чтобы отдать людям своё мироощущение, самого себя.

Поэт Клавдия Ротманова, попавшая в беспощадные жернова Советской системы, и без того внутренне беззащитная, с огромной и непонятной окружающими потребностью в самоотдаче, вышла из испытаний с ещё более обострённым чувством чужой боли.

Может быть, поэтому перекликалось со строкой Мандельштама «Мы живём, под собою не чуя страны» её стихотворение:

 

* * *

 

Я осколок
     распавшейся
          страшной страны.
В этом нет

     ни заслуги моей,
          ни вины.
Я попала

     в жестокую

          чью-то игру
И осталась

     на вечном
          вселенском
               ветру.
Перед всеми –

     виновна.
          Одна –

               на миру.

 

Апрель 1998

 

О диссиденте Клавдии Ротмановой написано много. Можно найти упоминания о ней даже в таких обстоятельных работах, как статья Яна Стренковского «Солидарность с Солидарностью» и эссеа Джейн Эллис «Русская православная церковь. Согласие и инакомыслие».

О талантливом журналисте Ротмановой спустя много лет вспоминают в редакциях латвийских газет.

А вот поэт Ротманова известна относительно узкому кругу читателей. И связано это и с тем, что она – человек, чуждающийся пиаровских приёмов, и с тем, что в советские времена печатали её мало и неохотно. Сказывался и ГБ-шный запрет на профессию, и то, что она не писала так называемую гражданскую лирику, и даже то, что её строки по лиричности и мастерству намного превосходили агитки, прикормленных Партией, поэтических авторитетов.

Но в молодости нам было плевать на авторитеты. Каждый знал, что Клава – поэт.

Иногда она замыкалась в себе и, глядя в пол, начинала расхаживать, бормоча нечто и пощёлкивая пальцами. Ей не мешали. Знали, что Клаву осенило.

 

* * *

 

И ты пришла, моя строка –

Сама ко мне пришла!

Прошу тебя, не замолкай!

Не выйду из угла,

И не запру тебя на ключ,

И не уйду к другим.

Ты тянешься, как лунный луч

Сквозь сигаретный дым.

 

Ведь это я принадлежу

Тебе, моя строка!

Я над тобой одной дрожу.

На, выпей молока!

А хочешь, крошки клюй из рук

И взмахивай крылом!

Но только бы твой тихий звук

Мой не оставил дом!

 

Я вырос с Клавдией в одном городе, наши школы стояли неподалёку, мы общались с одними и теми же людьми. И творческими, и околотворческими. В Даугавпилсе в то время были ещё живы бывшие ссыльные и отсиденты. В основном актёры, которым причудливая фантазия «органов» определила местом проживания родной город Михоэлса. Город помнил ещё театр своего главрежа Сергея Радлова, закрытый за ненадобностью. И в Даугаве ещё можно было купаться, потому что Новополоцкий нефтеперерабатывающий ещё не был построен. Столетние тополя на дамбах думали о своём, и персидская сирень оглушала ароматом любви. И ничего не оставалось, как придумать эту любовь.

 

* * *

 

Так и не стал мне – единственным, никаким
Не стал в судьбе моей. Осталось воспоминанье...
Сладок был запретный сигаретный дым,
И разговоры о вечном. Ещё был закоулок зданья,
Где так хорошо гляделось в твои глаза.
А ещё – река. Так хотелось в твои ладони!
Но чего не было, и припомнить нельзя.
А придумывать – после жизни – уже не стоит.

 

Но всё-таки, что это было? Сиянье реки.

Над нею дамба с невероятными тополями.

И песчаный пляж, и пёстрые мотыльки –

Не помню, как звать! Но всё это было с нами.

А дружба казалась значительней, чем любовь.

И мы возвращались друг к другу от чьих-то губ и ладоней.

И это осталось. (У меня? Или у нас с тобой?)

Столько лет – а это не гаснет, не тает, не тонет!

 

Оставался сущий пустяк – переболеть чужой болью, сделав эту боль своей.

 

* * *
 

Видишь, улица наша! Всё те же дома.
Кутерьма листопада. Заброшенный пруд.
Ты мерещишься мне... Так не сходят с ума.
Ты идёшь вдоль аллеи... Так попросту ждут!

До когда-нибудь! До... или, может, уже?
Может, мы разминулись – и дома ты ждёшь?
Свет включён для тебя на моём этаже.
Чтоб тебе не так холодно – ночью и в дождь!

 

Укутать эту боль в слова, чтобы чьё-то одиночество, согрелось и растворилось.

 

* * *

 

Притворяется осень сезоном дождей и потерь.

Облетает листва. Улетают любимые люди.

Всё когда-нибудь снова вернётся? Увы, не теперь!

Что же, вместе поплачем! А может, кого-то разбудим

Телефонным звонком. И разбуженный кто-то простит

Нам свой прерванный сон... Говоря о бессмертном и важном,

Вдруг заметим, что – утро. И солнце в окошке гостит.

Удивляясь, что живы, мы в осень выходим отважно...

 

Казалось, что жившая заботами и тревогами других, не замечавшая, вернее не позволявшая себе заметить себя собственную, она была обречена даже в новорождённой Латвии. Но она нашла в себе силы расправить крылья – и улететь в другую страну, чтобы новое чужое пространство согреть своим поэтическим дыханием.

 

* * *
 

Рай – это место, где много воды и прохлады!
Там ты любим. И туда возвращается взгляд.
Рай – это место, куда тебе больше – не надо!
В доме твоем занавески чужие висят.
Фотоальбом твой беспечные дети листают,
И бесконечные ямбы слагает прибой...

В чьи-то отчизны своею судьбой прорастая,
Ты согреваешь чужое пространство собой.

 

Борис Юдин

Подборки стихотворений

Свободный поиск

Http://my-mostbet.ru/zerkalo/

http://my-mostbet.ru/zerkalo/ мостбет зеркало сегодня сейчас

my-mostbet.ru