Ирина Гумыркина

Ирина Гумыркина

Четвёртое измерение № 20 (404) от 11 июля 2017 г.

Подборка: Бог смотрит на нас глазами бездомных собак

* * *

 

У безымянной речки растёт трава.

Она зеленеет, когда говорят слова,

Такие, которые греют, как солнца свет.

Желтеет трава, когда произносят «нет»,

Когда говорят «уходи» и когда молчат,

Когда не хватает влаги в простых речах.

Трава засыхает, если не видит дождь

И если её не гладишь рукой, не мнёшь.

Трава погибает, если не слышит слов,

А речка выходит болью из берегов…

 

* * *

 

Во снах ко мне приходит странный страх, 

Охватывает, сковывая, тело. 

Пытаюсь хоть малейший сделать шаг –

И вот уже я птицей полетела 

На дно реки и в сердцевину глыб 

Из льда белёсого, как соль морская. 

В реке – большие стаи красных рыб, 

Они ко мне плывут и окружают 

В такое плотное и скользкое кольцо, 

Что не хватает лёгким кислорода. 

Течение нас медленно несёт 

Туда, где море сшито с небосводом. 

Я чувствую, как чешуя растёт 

Во мне, на мне – и, превращаясь в рыбу, 

Плыву с другими вместе на восток.

И больше нет ни страха, ни обиды. 

 

* * *

 

Бог смотрит на нас глазами бездомных собак. 

Но зная, на что мы способны, боится ближе, 

Чем десять шагов, подойти. 

И стоит вот так: 

Поодаль псом и глядит, как мальчишка лижет 

Эскимо шоколадное, 

А богу мерещится, что 

Это собачье лакомство из рекламы. 

У бога течёт слюна и урчит нутро. 

 

Мальчишка, завидя его, восклицает: 

– Мама, 

Смотри, какой славный! 

Давай заберём домой. 

Я буду вычёсывать шерсть и гулять с ним тоже 

Сам, обещаю. 

Ну посмотри какой! 

Женщина цедит сквозь зубы, как можно строже: 

– Ещё не хватало нам в доме собачьих блох! 

И ты же не знаешь – может быть, он заразный? 

– Мне кажется, ма, что он не настолько плох. 

Зачем же о нём так сразу? 

 

Мальчишка подходит и гладит ладошкой пса 

По выцветшей холке и говорит: 

– Какой ты 

Хороший, какие красивые у тебя глаза, 

Грустные только. 

Завтра – мой день рождения. Пойдем со мной –

Будешь мне самым лучшим из всех подарков. 

И снова канючит: 

– Ма, заберём домой?.. 

Ну разве тебе нисколько его не жалко?.. 

 

Но женщина зло прогоняет от сына пса, 

Думая, как объяснить потом, что она не любит 

Собак 

И не верит ни в бога, ни в чудеса, 

Что и мальчик, когда повзрослеет, 

Не будет. 

 

* * *

 

 

Знаешь, ведь это страшно на самом деле: 

Так, чтоб глаза в глаза. 

И лежать в постели 

Молча, не смея даже пошевелиться. 

Это безумно страшно, когда он близко 

И в унисон с тобою так тяжко дышит. 

 

Смотришь на потолок –– он всё ниже, ближе: 

Над головой навис, как в апреле небо. 

 

Знаешь, быть может, гиблое это дело: 

Ждать от него то ли жалости, то ли выстрела. 

 

Память моя слиняла, местами выцвела, 

Словно платок, подаренный в детстве бабушкой: 

Там, где цветы цвели – то пятно, то пятнышко, 

Не разглядеть ни красок, ни лиц, ни надписей. 

Кто там кого любил – да какая разница? 

Мне всё равно не вырваться – двери заперты. 

 

Я застилаю стол белоснежной скатертью: 

Будет у нас сегодня прощальный ужин. 

 

В комнате стены становятся уже, уже, 

Пара минут – и лопну, как шарик мыльный. 

 

Знаешь, а я ведь так и не стала сильной: 

Что-то всегда ломало. Теперь бы – кстати. 

Только на всех у бога чудес не хватит. 

 

* * *

 

Для кого мне петь, для кого собирать слова 

И нанизывать их на язык, как на нитку бусы, 

Если всё равно перемелются в жерновах 

Тишины – да в пыль? 

И не выносить это чувство, 

Что растёт внутри – не созреет до срока плод, 

Пропадёт таким – недозревшим – на пуповине. 

Как вода в реке бессердечно ломает лёд, 

Так и речь моя – перемолота. 

И отныне 

Мне носить в себе этот груз нерождённых слов 

Да качать пустые, остывшие колыбели. 

Для чего мне петь, если даже на этот зов 

Откликается эхо, слышное еле-еле. 

 

* * *

 

Покорми голубей, когда прилетят на балкон, 

Дай им чёрного хлеба, пропитанного молоком: 

Нынче холод такой, что и птицам сплошной голяк: 

Прошлогодние зёрна не достать из земли никак, 

Всё промёрзло насквозь: не посеешь и не пожнёшь. 

Долбит в грязные окна ледяной и колючий дождь, 

В тишине выбивая до дрожи тревожный ритм. 

 

Почему мы так редко и всегда не о том говорим? 

Если завтра случится, что беды пойдут гуртом, 

Что останется нам, безмолвствующим, на потом? 

Только с хлебом в руке выжидать запоздалых птиц. 

 

Покорми голубей, ворон, воробьёв, синиц –

Это наша последняя, безымянная, с прошлым связь. 

Ты не дай оборваться, не дай ей совсем пропасть. 

 

* * *

 

Человек говорил человеку: давай дружить, 

Не тужить, а любить и пить вечерами чай, 

Говорить и показывать фибры своей души. 

Даже если без слов, понимать меня обещай. 

 

Обещаю, конечно, отвечал ему человек, 

И любить обещаю до гробовой доски. 

Ну а если закончится чай и погаснет свет? 

Ты не бойся – с тобой мы будем всегда близки. 

 

И сидели они всю ночь напролёт вдвоём, 

И казалось, счастливей их в этом мире нет. 

 

А когда побледнел холодный окна проём, 

Человек увидал, что бывает другим рассвет: 

 

Сиротливым и зябким, и в нём не слышны шаги, 

Звон посуды на кухне, и не шумит вода. 

Только кран незавёрнутый капает на мозги, 

Да часы оглушительно щёлкают «нав-сег-да». 

 

Человек машинально садится за грязный стол, 

Где немытые чашки да чайник пустой стоит. 

И сидит человек такой же – совсем пустой. 

А за стенкой кровать пустеет и не скрипит.

 

Двое

 

От кризиса в городе сходят трамваи с ума,

И дети сигают без парашютов с крыши.

Последние ценности отданы задарма:

За чашечку латте, за суши, капкейки с вишней,

За прямоугольник с яблоком на спине.

Любовь никому уже не сдвигает башню…

 

Живут в этом в городе, в самой его глубине,

Наивные двое. На крыше многоэтажки

Сидят по ночам, любуясь мерцанием звёзд. 

И каждый из них по-своему обречённый

На жизнь в этом городе, каждый из них пророс

Своим существом в грунт мегаполиса чёрный,

И каждый из них верит, надеется, ждёт,

Что мир переменится с первым нетающим снегом.

Но снова трамвай с рельсов сойдёт, а народ

Неистово будет требовать зрелищ и хлеба.

 

* * *

 

Всё когда-то впервые случается и с тобой, 

Даже то, что казалось бывает всегда с другими. 

Стынут чай и постель. И всенощный собачий вой 

Извещает о том, что скоро всё это сгинет 

В непроглядную тьму – то, что грело тебя и жгло, 

От чего просыпалась ночью и сквозь потёмки 

Подходила к нему, целовала тихонько в лоб. 

 

Обрывается там, где истёрлось и стало тонко. 

И уже не связать – укорочена жизнь на миг, 

Тщетно память скрепить пытаешься узелками, 

И не веришь. Да только внутри всё сильней болит 

От того, что уходят те, кто хотел быть с нами. 

 

* * *

 

– Ничего нет страшней, когда снег в храме идет.

(Из к/ф «Андрей Рублев» А.Тарковского)

 

Ничего нет страшнее снега в остывшем храме, 

Где озябший младенец жмётся безмолвно к маме, 

А она накрывает деточку покрывалом, 

Чтобы чадо её не увидело, не узнало, 

Как черна эта гарь, и что нечему больше верить, 

Чтоб не слышало, как стучатся снаружи в двери. 

«Не пущу, не отдам – без того непосильна ноша. 

Уходите же прочь! 

Засыпай, мой родной, хороший». 

 

А за стенами храма сыплются с неба беды: 

То татары за осень трижды, то люд без хлеба 

Третью зиму влачит свой крест, да молчит и терпит, 

Не боится уже ни чёрта, ни лютой смерти 

И простой колокольный звон называет чудом. 

 

Вымерзает земля окрест, 

И каменьев груды 

Всё растут и растут над ней безымянным рядом. 

С головой накрывает мать безголосое чадо, 

И звенит тишиной колыбельная по округе: 

«Засыпай, мой хороший, больно уже не будет, 

Всё закончилось –

Больше никто не придёт за нами». 

 

…Ничего нет страшнее чёрного снега в храме. 

 

* * *

 

Что останется нам? Невозможность сказать, что хотели, 

потому что никто не услышит – лишь сделают вид. 

Мы – как взрослые дети, сидящие у постели, 

где в предсмертной агонии корчится и хрипит 

изувеченный жизнью, уставший от снов родитель, 

вязкий воздух хватает искривлённым от боли ртом. 

И читаешь в глазах: «Пожалуйста, не смотрите, 

чтобы не было страшно вам уходить потом». 

В ожидании помощи в окна стучали, в двери, 

но никто не открыл и спасительный свет гасил. 

Очутившись во тьме и не высказав, что хотели, 

растеряли последнее: нет больше веры и сил. 

Не бывает чудес, не бывает единственной правды –

что искали мы здесь столько лет и найдём ли теперь? 

На руинах вчерашних не выстроить новое завтра. 

Нам останется только нестерпимая горечь потерь. 

 

* * *

 

Я снова хочу

Стать маленькой девочкой

И говорить всем взрослым вокруг:

«Купите сандалики,

Я девочка маленькая,

Я в садик пойду –

Там ждёт меня друг.

Он рвёт мне цветы,

Он дарит цветы

С детсадовской клумбы,

А я не беру.

Купите сандалики,

Тётеньки, дяденьки,

Я девочкой маленькой лучше умру,

Чем замуж,

Чем взрослой

Без сна и отрады

В ночи говорить с отражением себя.

И большей потери, пожалуй, не надо,

Чем русые косы 

Обрезать, как розы,

Как больше не надо 

Любви и огня».

 

* * *

 

Вольному – воля, сильному – шаг вперёд

и журавля с синицей да крепко в руки.

Только где тонко – ломается хрупкий лёд,

нить обрывается и затихают звуки:

жизнь замирает, как сломанные часы.

Вольному – воля. Сильному – боль да слёзы.

Кажется, не о чем больше Его просить,

кажется, больше нет никаких вопросов.

Сильному – смелость да не сорваться вниз,

стоя у края пропасти в одиночку.

Вольному – воля. Сильному – белый лист:

выписать слабость. После – поставить точку.