Ирина Дубровская

Ирина Дубровская

Все стихи Ирины Дубровской

31 декабря

 

Ну вот и окончен 14-й год.

О нём мы не скажем, что время летело, –

мучительно шло,

задыхалось,

свистело,

и бритвой по сердцу вело,

и смотрело,

как смотрят на тех,

кто отправлен в расход.

 

Но вот миновал, отстрелялся, истёк.

А копоти столько, как будто полмира

в золу превратилось.

Сплошь чёрные дыры

и разъединённости страшный урок.

 

Так что ж пожелать вам, подруги, друзья?

Вот-вот и бокалы содвинем мы разом.

Так пусть же вернутся к нам солнце и разум!

И жизнь, как беглянка,

по краю скользя,

 

домой прибежит, возвратится из плена,

где мучили зверски, давили и жгли.

Пусть жизнь сохранится!

Хоть бренна, мгновенна,

а лучшей не сыщешь в пределах земли.

 

Белка на проводах

 

Скачет белка по проводам,

Распускается вешний цвет.

Словно в дом не пришла беда,

Словно дьявольских козней нет.

 

Словно все мы ещё глупы

И невинны, как в детском сне,

И озлобленный рев толпы,

И расколотый мир в огне

 

Не видны ещё, ещё не слышны,

И не вполз ещё в душу страх.

Словно нет никакой войны,

Только белка на проводах…

 

 

Бред

 

Ночная природа хранит тишину.

Лишь сетует внутренний голос негромкий:

Когда разрушали большую страну,

Не знали, как душу изранят обломки.

 

Пока о свободе заливисто пел

Кто был безрассуден, невинен и прыток,

Разрушенный дом его в пропасть летел,

И тот беловежский предательский свиток

 

Лежал на столе. Ожидался банкет.

(Ну как не отметить – обтяпали дело!)

Чернила подсохли, и начался бред.

Почти четверть века с тех пор пролетело,

 

А бреда всё больше. Он страшен, кровав.

А тот, кто был молод и пел беззаботно,

Стал горек и сед и, смертельно устав,

Душою израненной пишет полотна.

 

* * *

 

В монастырской ограде – дыра.

Донна Анна, молиться пора!

 

Незнакомец – антихрист, поди!

Донна Анна, не жжёт ли в груди?

 

На монашестве, кажется, крест?

Донна Анна, нехватка невест!

 

Поздний гость предвещает беду.

Донна Анна, Вы нынче в бреду!

 

Незнакомец, антихрист, наглец!

Донна Анна, Вы сплошь из сердец!

 

Водопад обжигающих струй, –

Донна Анна, – его поцелуй!

 

Райский сад – в монастырской глуши?

Донна Анна, Вы сплошь из души!

 

Как Вселенная радует глаз!

Донна Анна, ведь это для Вас!

 

Целомудренность чью-то дразня,

Донна Анна, Вы сплошь из огня!

 

Разгореться – и замертво пасть.

Донна Анна, карается страсть!

 

Командора заслуженный час!

Донна Анна, ведь это про Вас!

 

В разыгравшейся жизни – дыра?

Донна Анна, такая игра.

 

Незнакомец, возлюбленный – где?

Донна Анна, теперь-то – везде!

 


Поэтическая викторина

В ожидании катарсиса

 

Ленива мысль, упавший дух ничтожен,

С натугою скрипит земная ось,

И катарсис, к несчастью, невозможен –

Оболгано, фальшиво всё насквозь.

 

Сочувствую тому, кто только прибыл

На эту землю – счастья не найдёшь,

Где зло с добром от сделки делят прибыль

И кто есть кто, уже не разберёшь.

 

Конец времён. Повсюду смрад и скверна

Чумных пиров, кровавых кутежей.

Сгустилась тьма и грозное инферно

Висит над нами, гонит нас взашей

 

Из тёплых гнёзд – их пламя мировое

Уже коснулось хищным языком.

И в каждом миге – что-то роковое,

И вставшим в горле давишься куском

 

На сделавшейся будничностью тризне.

Как смертник, холодея, ждёшь вестей,

И катарсиса хочется, как жизни,

На пепелище судеб и страстей.

 

В эпистолярном стиле

 

Друг любезный,

нас остается мало,

тех, кто в бред антирусский

свою не вписал главу.

Интеллигенция по преимуществу

мыслит вяло

и, как обычно,

компромиссна по существу.

 

Мне её фальшь и вялость

давно противны.

Книжки читает и пишет она?

И что ж?

Связи её с Всевышним

весьма фиктивны,

ибо когда продаёшься

за медный грош,

 

нить обрывается,

к небу пути закрыты.

Интеллигенция, друг мой,

полсотни лет,

за исключеньем немногих,

ищет корыто,

где посытней похлёбка.

Культурный след,

 

ею оставленный,

неоспорим и вечен.

Лишь потому, мой друг,

я за честь сочту

к ней принадлежность.

Но больше похвастать нечем:

интеллигенция редко близка

к Христу, –

 

чаще к Иуде

и книжникам тем двуличным,

что отрекутся в любую минуту.

Что ж,

это считается в мире

вполне приличным.

Тех же, кто до сих пор

не приемлет ложь

 

и выбирает правду

своим подспорьем,

их остается мало,

но с ними Бог.

Что же до прочего –

может, ещё поспорим!

Если сумеет выжить

высокий слог,

 

не растворится

в едком земном тумане,

не поглотится

пеною бренных вод,

встретимся, может,

на острове том Буяне,

что нам с тобой завещан

из рода в род.

 

Время взрослых

 

Птичьи звонкие кочевья

Молчаливы и пусты.

Пожелтевшие деревья,

Облетевшие кусты.

 

Поздней осени картина,

Невесёлая краса!

Только лампа Аладдина

Обещает чудеса.

 

На страницах детской сказки,

Что читает мой сосед,

Блещут солнечные краски,

Те, которых в жизни нет.

 

Может, памятью последней

Всех моих прошедших дней

Будет мальчик пятилетний

С пёстрой книжкою своей.

 

В этих утрах предморозных

Задержись, не уходи,

Осень, осень, время взрослых

С детской сказкою в груди.

 

* * *

 

Всё меньше нужно слов,

Чтоб главное сказать.

Всё реже слышен зов

Божественного горна.

Должно быть, это знак,

Суровый, как печать,

Что жизнь разделена

На плевелы и зёрна.

 

Уже разделена,

Уже доведена,

Как выдержанный слог,

До чёткости звучанья.

Всё сдержаннее речь,

Всё дальше та весна,

Когда шумел поток,

Не зная окончанья.

 

* * *

 

Всё минует – ожиданья,

Чувства на износ.

Год-другой – и ты за гранью

Чаяний и слёз.

 

Пеленою равнодушья

Взгляд заволочёт,

Жизнь с побудкою петушьей

Мимо потечёт.

 

Тишина смирит ненастье,

Встанет над тоской,

Составляя разом счастье,

Волю и покой.

 

Влага пенная не бродит,

Позади страда.

Может, так они приходят,

Лучшие года?

 

 

Давно известные слова

 

Приобретают ценность письма –

Почти как те, в сороковых.

В них меньше трёпа, больше мысли,

Они – живые, от живых.

 

В них боль и скорбь, и состраданье, –

Палитра сердца, вся как есть.

Как будто мы от замерзанья,

Услышав горестную весть,

 

Очнулись – а вокруг цветенье

И жажда жизни в каждом дне.

Приобретает ценность пенье

Пичуги в синей вышине,

 

Бутонов розовых раскрытье

И струи майского дождя.

На жизни каждое событье

Мы смотрим, глаз не отводя.

 

И этим новым ощущеньям

Даются полные права,

И наполняются значеньем

Давно известные слова:

 

Про ясный свод над головою,

Про мирный труд и добрый лад…

Тем больше ценится живое,

Чем ближе выстрелы гремят.

 

* * *

 

Жизнь всё яростней, всё грубей,

И душа – как мешок без дна:

Сколько носит в себе скорбей,

Знает только она одна.

 

Что тебе до моих забот?

Как и мне до твоих… Увы!

И событий тревожный ход,

И дыханье полынь-травы, –

 

Словно всё против нас с тобой,

Одиночек в большой толпе.

Как ты хвост ни держи трубой,

Как ни смейся в лицо судьбе,

 

Ненадёжна твоя броня –

Что ни день, то удар под дых.

Сколько носишь в себе огня,

Знает только в тетради стих.

 

Хоть молчи о нём, хоть кричи,

Не изменится ни шиша.

Знает только звезда в ночи,

Чем богата твоя душа.

 

* * *

 

И вечный бой!

Блок

 

…И лишь во сне увидишь тот покой,

Который уж ничем не возмутить.

Уже пора, пора махнуть рукой

На то, что ты не в силах изменить.

 

А всё пыхтишь, твердишь про вечный бой.

Взгляни вокруг – всё кончено давно.

Бери шинель, пошли уже домой,

Грядущее не нами решено.

 

К чему опять устраивать трезвон,

Переживанье ставить во главу?

Всё пережито. Погружайся в сон.

Нет смысла в том, что видишь наяву.

 

Келейное дело

 

В. Зубаревой

 

И чувствуем вяло, и мыслим несмело,

И осень у нас средь зимы.

Поэзия нынче – келейное дело,

С тобою келейники мы.

 

На узких просторах страны виртуальной

Кому интересны? Увы,

Лишь тем, кто вот так же над схваткой глобальной,

Над жутью последней главы

 

Зашедшей в тупик эпопеи всемирной

Ещё умудряются жить.

Поэзия нынче – тот сгусток эфирный,

Который в душе сохранить

 

Непросто. Но нет нам обратной дороги:

Хоть в келье, хоть в тесном углу,

По звуку лирической этой тревоги,

Дав твёрдый обет ремеслу,

 

Вставать и лететь за земные пределы,

Раздвинув объятия тьмы.

Хоть чувствуем вяло,

Хоть мыслим несмело,

Хоть осень у нас средь зимы…

 

Кто ты?

 

Плохой иль хороший поэт,

вдруг стало неважно.

Лишь совесть,

лишь истины свет,

             лишь дух непродажный

имеют значенье теперь.

А можно и шире:

кто ты – человек или зверь –

в свихнувшемся мире?

 

 

* * *

 

Люблю в вечерний поздний час

По улице пустой

Пройтись. Вульгарный новояз

С базарной суетой

В такую пору не слышны,

Их будто вовсе нет.

Весь мир во власти тишины,

И звёзд далёких свет

Не устаёт ему светить,

И ясен лик Творца.

И веришь: так тому и быть,

Без края и конца.

 

Молодость

 

1

 

День согрел мимолётною негою,

Как костёр согревает скитальца.

Неужели ж вот так, будто не было,

Жизнь пройдёт, просочится сквозь пальцы?

 

Всё мгновенно – и ласка, и холодность,

И блаженство твоё, и мученье.

И в дверях уходящая молодость,

Задержавшись ещё на мгновенье,

 

Дарит сердцу улыбку прощальную.

Шум шагов, шорох платья в передней

И духи её розово-чайные

Будешь помнить до точки последней.

 

Сменит почерк перо заскрипевшее

И, дождавшись весеннего ветра,

Будет ямбы свои поседевшие

Посвящать её памяти светлой.

 

2

 

Их всё меньше, счастливых оказий,

Долгожданных и радостных встреч.

Отпадают изжитые связи,

Рекам высохшим больше не течь.

 

Не жалею, но горького взора

Не сдержать, оглянувшись назад:

Отчего всё проходит так скоро,

Так стремительно годы летят?

 

Не удержишь спешащего века,

И о прошлом любая строка –

Словно зимних, безлиственных веток

О былом одеянье тоска.

 

 

* * *

 

Мы нервны, сумрачны, убоги.

Под спудом страхов и клише

Душа сжимается, и в Боге

Мы видим то, что есть в душе.

И, проклиная час рожденья,

Жуём со скрипом соль земли:

В её фатальном оскуденье

Мы слаще яства не нашли.

Не веселимся – уж не те мы:

Чуть станут улицы темны –

Стремглав бежим в глухие стены,

Боясь и собственной спины.

А там – эфиром и экраном,

Как газом, дышим – и гниём

Во лжи, которая прибрала

И закопала нас живьём.

И ни во что уж мы не верим,

Потомство множим, не любя.

И жизнь сама уже – потеря:

Любви, Отечества, себя.

 

…Нова лишь форма, суть извечна –

Не изменяет нам закон:

Коль мастер есть, то дел заплечных,

Коль есть талант – твори тайком.

И возноси, и пресмыкайся,

А после – вдруг ударь в набат

И оглушительно раскайся

С кровавой пеной на губах.

И вновь юродствуй, бей баклуши,

С крестом за пазухой – греши.

А как спасти захочешь душу –

Так и своротит бес с души.

Мы вздорны, немощны и дики:

Одним подвластны небесам,

Всё ж ищем доброго владыки,

А злой уж нас находит сам.

Но, непостижны в каждом шаге,

Мы страшно светимся во мгле,

Как провода смертельной тяги,

Приговорённые к земле.

 

На пирсе

 

Море с шумом навстречу идёт,

С пеной, с птичьими визгами.

Нас дыханьем сырым обдаёт

И колючими брызгами.

 

Ух, какое оно! Угадать

Нрав морской – дело трудное.

Всё знакомо в нём – буря и гладь,

И пустое, безлюдное

 

Побережье в осенние дни,

И сумятица летняя.

Жизнь, лошадок своих не гони!

Знаем, годы последние

 

Перед новой эпохой живём,

Годы смутные, грозные.

Под напором гудит волнолом,

И большое, серьёзное,

 

Разрастается чувство в груди

Единения кровного

С тем, что было и что впереди,

И биенья неровного

 

Оглушает пунктир. Тяжек воз

Со страстями капризными.

Как же эти, родные до слёз,

Черноморские пристани?

 

Эти пирсы, с которых видна

Перспектива туманная?..

Дай нам Господи, во времена

Окаянные, бранные

 

Устоять, чтоб, набив сундуки,

Плыли в порт коробейники,

Чтоб не гасли во мгле маяки

Черноморского берега.

 

На человечьем языке

 

Кто я – поэт? свидетель? имярек,

Владеющий ритмическою речью?

В поэзии я только человек,

Я просто говорю – по-человечьи.

 

Когда весь мир повис на волоске

И пали с лиц привычные личины,

Хочу на человечьем языке

Сказать своё и выяснить причины.

 

Высоких не изыскивая слов,

Не прячась за лирическим героем,

Хочу сама добраться до основ

И свой ковчег построить вслед за Ноем.

 

Его живым дыханьем населить –

И пусть плывёт, Создателем хранимый,

Чтоб Слово как начало сохранить

В духовной купине неопалимой.

 

Наставление

 

– Смех твой, как в детстве, звонок,

Вспыхиваешь, краснеешь…

Всё ещё как ребёнок,

А ведь уже стареешь.

 

Так и не научилась

Взрослому лицемерью.

Ну и зачем открылась?

Ведь пообщиплют перья.

 

Мир этот груб и жёсток,

Видишь, как бьёт по нервам.

Нежных пород отросток

Будет задушен первым.

 

Горло зажмут тисками

Тем, кто смеялся звонче.

Если живёшь с волками,

Надо и выть по-волчьи.

 

Так что давай, не мешкай,

Кончилось бабье лето.

Этакой Белоснежкой

Быть меж волков нелепо.

 

Меньше глазами хлопай!

Разве ещё не ясно?

Этакой недотёпой

Быть меж волков опасно.

 

Вырви язык свой прежний –

Вырастет новый, волчий,

И без ножа зарежет

Тех, кто смеялся звонче.

 

Не ко времени

 

Время пришло утешаться малым,

Остыв от былой чрезмерности

И чувствуя себя отработанным материалом,

Негодным для современности.

 

Но если волна набежит, нагрянет,

Взволнует кровь не ко времени,

То сразу как-то теплее станет

Где-то в районе темени.

 

Как в растревоженном муравейнике,

Мысли роятся-маются.

И, как бывалые коробейники

По морю в путь пускаются,

 

Так выхожу я на строчный промысел,

Слово со словом вяжется.

Всё остальное – пустяк и домысел,

Так в тот момент мне кажется.

 

Одесская нота

 

Хоть порою и жить неохота,

А смеюсь откровенно и всласть.

Это значит, одесская нота

Не заглохла во мне, не сдалась!

 

Многозвучна она, многогранна:

Как зальётся, нутро бередя,

Так посыплются строчки нежданно,

Словно струи слепого дождя.

 

Повелось так ещё с малолетства,

Под опекой лучистой звезды:

Смех сквозь слёзы – от узости средство

И от мутной стоячей воды.

 

И какая б ни висла забота

Над поникшей моей головой,

Смех сквозь слёзы, одесская нота, –

Вот рецепт, как остаться живой.

 

Одесские дворики

(Личное впечатление)

 

Живут по старинке одесские дворики,

На новые правила глядя сквозь пальцы.

Неспешно метлою орудуют дворники,

Снуют завсегдатаи и постояльцы.

 

Бельё на верёвках, на крышах коты,

И местные модницы с лестниц дощатых

Сбегают игриво. Им дарят цветы

Заезжие франты из царств тридевятых.

 

Девчонки, морячки! Поди, до сих пор

Романтиков ищут из повести Грина.

А впрочем, совсем не о них разговор.

Меняются нравы, а дворик старинный

 

Всё дышит, всё шутит, всё полон тепла,

И солнце над ним, слава Богу, не меркнет.

Хоть жизнь беспощадна, горька, тяжела,

И к горлу приставлены новые мерки.

 

Уж вихрем колючим весь мир унесло,

Но, пляжницей выйдя на пик замерзанья,

Одесса ещё сохраняет тепло,

И этим оправдано в ней пребыванье.

 

 

 

* * *

 

Опять связались в стих слова,

Подняв часу примерно в третьем.

Ещё поэзия жива,

Ещё искрится семицветьем

 

Своей палитры огневой,

Высокой радуги небесной.

Дух стихотворства, ты живой!

В тисках обыденности тесной

 

И той зловещей полутьмы,

Что целый мир собой накрыла,

Ты как-то выжил. Средь зимы

Твоя свирель заговорила

 

Весенним, сочным языком.

Да, жизнь подобна горькой драме.

Лишь ты, пришедший со стихом,

Не обесцветился с годами.

 

* * *

 

Пока ещё тянется нить

И жизни не кончился бег,

Те дни, когда хочется жить,

Стараюсь запомнить навек.

 

На них золотая печать,

В них радостный трепет огня.

Как праздник хочу отмечать

Начало подобного дня.

 

А те, когда выключен свет

И душу окутала тьма,

Забыть, будто вовсе их нет,

Из сердца изъять и ума.

 

А впрочем, пускай и они

На дальних задворках живут.

Себе говорю: не кляни

Ни злых, ни унылых минут.

 

Пусть помнится всё и всегда,

Пусть две будут чаши полны.

Так с мёртвой живая вода

Соседствовать обречены.

 

Пять жизней

 

Помыслы о хорошем,

Чаяньям нет числа.

Это о жизни прошлой,

Той, что теперь мила.

 

Времени всё поспешней

Бег, всё мрачнее вид.

Это о жизни здешней,

Той, что сейчас томит.

 

Тьмою покрыта тьмущей,

Ближе к иным мирам.

Это о той, грядущей,

Что неизвестна нам.

 

Кончился слёзный, трудный

Путь твой – пари, как птах!

Это о лёгкой, чудной,

Той, что живёт в мечтах.

 

Холод пустыни млечной,

Судей суровый спрос.

Это о жизни вечной,

Той, что не знает слёз.

 

Свидетели

 

Не то чтобы край придёт

Под видом огня и шквала,

А просто тихо умрёт

Мыслящее начало.

 

Рассыплются в прах столпы

И птицы падут на взлёте.

Останется рёв толпы

И зов одичалой плоти.

 

И, в душных парах тщеты,

В базарах, кошмарах, бреднях,

Останемся я и ты,

Свидетели дней последних.

 

Сизиф

 

Вся жизнь – сизифов труд.

Но, даже зная это,

всё катишь камень свой, не можешь не катить.

Усилия твои – как чувство без ответа,

но если ты Сизиф, тебя не изменить.

 

Идёшь своим путём,

впустую, без надежды,

туда, куда ведёт тебя твой певчий слух.

И одиноко так, так больно, будто между

двух рёбер вставлен нож и вон выходит дух.

 

День следует за днём,

и мысль одна и та же

одним лишь веселит усталые черты:

что лучше всех иных привычная поклажа,

что если камня нет, то кто без камня ты?

 

Снежные дни

 

Так снежные дни тихи,

Что стала яснее суть:

Снег падает, как стихи, –

То ливнями, то чуть-чуть.

 

Снег падает и лежит,

Пока не придёт тепло.

А мне ещё надлежит

Прозрачною, как стекло,

 

Стихов своих сделать плоть,

Чтоб дух проявился сквозь,

Поскольку учил Господь,

Что дух это суть и ось.

 

И я, как большой стратег,

Бумажный терзаю лист,

И мне помогает снег,

Поскольку он бел и чист.

 

Творчество

 

Взволнованной крови броженье,

Раздумья о личной судьбе.

И творчество как выраженье

Того, что ты слышишь в себе.

 

Дерзанье твоё и взросленье,

Души круглосуточный труд.

И творчество как осмысленье

Того, что ты видишь вокруг.

 

Гармониям высшим служенье,

Земной одоленье тщеты.

И творчество как постиженье

Того, что не ведаешь ты.

 

Всё то, что предчувствуешь только,

Чем грезишь, боишься чего,

Исполнено смысла и толка

Как творчества суть твоего.

 

Но чтобы высокие речи

Струили живое тепло,

Язык сохрани человечий,

Как плотник хранит ремесло.

 

Как образ любимой лелеет

Влюблённое сердце певца…

Ну, разве само охладеет,

Истратив себя до конца.

 

Ну, разве само истощится,

Утратит черты бытия.

Но это, коль скоро случится,

Забота уже не твоя.

 

 

* * *

 

Нам не дано предугадать…

Тютчев

 

Увы, не гарантия это,

Не стоит уверенным быть,

Что если читает он Фета

И может о Блоке судить,

То значит, в добре преуспеет

И злом не прельстится вовек.

Не знаем мы, что одолеет,

Он разный, земной человек.

И разные ждут испытанья

Некрепкую душу его.

Но если своё обаянье

Однажды явит божество –

Хоть в строчках поэмы известной,

Хоть в мине какой-то иной, –

Душа к этой выси небесной

Метнётся от слизи земной.

Пускай на одно лишь мгновенье,

А после опять суета.

Но ветра того дуновенье,

Но образов тех красота

Едва ли минуют бесследно,

Кольнув золотою иглой.

Что искренне, что исповедно,

То встанет над ложью и мглой.

А как уж потом отзовётся,

То времени скрыто рекой.

Но Фет всё музыкою льётся,

Но Блоку всё снится покой.

 

* * *

 

Умаешься, скиснешь,

Все свечи задуешь.

Но всё ещё мыслишь,

Ещё существуешь.

 

И думаешь часто:

Зачем так случилось,

Что кануло счастье,

Что жизнь прохудилась,

 

Как старая лодка?

Средь грозной пучины

Плывёт, сумасбродка,

Без всякой причины.

 

Без всякой надежды

На светлое завтра,

Но всё ещё между

Тоской и азартом,

 

Холодным рассудком

И творческим пылом.

С земным промежутком,

Нескладным, немилым,

 

Прощаюсь помалу,

Но всё ещё ною

По шумному балу

С его суетою.

 

* * *

 

Я отсюда, отсюда, из южной земли!

И зачать и родить только здесь и могли

то, что мною зовётся;

то, что мается, плачет, смеётся,

в небо рвётся,

томится в земной колее,

но всегда и везде познаёт бытие,

как упрямый, дотошный школяр.

 

Это южная масть,

Это вьюжная страсть,

Это солнца полдневного жар!

 

Это я.

Это я?

Вроде строчка моя,

но о чём и зачем я пишу?

Неуютно вокруг,

жизнь, как птица из рук,

исклевав, измотав, вырывается вдруг.

Не за ней – за познаньем спешу.

 

ближе к ноябрю

 

Шепчет краткое мгновенье:

– Скоро догорю…

Всё сильнее запах тленья

Ближе к ноябрю.

 

За окном темнеет рано,

Дождь стучит в стекло.

Жизнь всё длится? Это странно.

Просто повезло,

 

Что в такую непогоду

Мы ещё с тобой

Помирать не взяли моду.

Купол голубой

 

Затуманился не в меру

И навис, как меч.

Сохранить бы только веру

Да любовь сберечь,

 

Чтоб, когда минует смута,

Буря сбавит прыть,

Нам хотя б ещё минуту

На земле пожить.