Инна Кашежева

Инна Кашежева

Четвёртое измерение № 15 (363) от 21 мая 2016 г.

Подборка: Как пекут лакум

Эпос

 

Богатыри заснули вечным сном.

Ещё их мёртвый меч для боя поднят,

ещё их губы рог победный помнят...

И женщины в родном дому наполнят

их чаши богатырские вином.

Ещё певцы их поимённо славят

на похвалы по-княжески щедры...

Но пал на них тумана вечный саван:

как веки, неподвижны их щиты.

И самый первый ворон к ним прокрался,

всё угадав в зловещем мираже...

Ещё летит навстречу им пространство,

хотя они недвижимы уже.

И каждый в небо взглядом опрокинут...

Их больше нет, их возвратить нельзя,

но – поднят мёртвый меч, хоть руки стынут,

победный рог к губам не донеся.

Пусть так...

Бессмертие в бою – нелепость.

Богатыри – прообразы людей.

И создаётся настоящий эпос

из настоящих жизней и смертей.

 

1966

 

* * *

 

Заговори, отец, по-кабардински,

хотя б немного внуков поучи,

звеня уздечкой звуков, проскачи

в тот край, где ты на счастье им родился!

Заговори на языке отца,

отец мой, замолчавший от недуга!

Не значит, если лопнула подпруга,

что конь твой не доскачет до конца.

Заговори на языке родном,

таком гортанном и неповторимом,

пусть в нашем доме будет пахнуть дымом

костров пастушьих... Пусть греметь лавинам,

синеть горам, объятым снежным сном.

Заговори, отец, заговори!

Заговори назло проклятой хвори,

назло уколам вспомни иглы хвои,

сшивающие лоскуты зари

для твоего весеннего бешмета...

Прошу, отец, сегодня об одном:

заговори на языке бессмертья,

заговори на языке родном!

 

1971

 

* * *

 

Ну, теперь вы, девчонки, пропали,

Никуда не уйти от судьбы,

Мои братья надели папахи

На свои смоляные чубы.

И луна опустила так низко

Над селом золотую ладонь,

И недаром взяла гармонистка

В руки лучшую в мире гармонь.

 

* * *

 

«Кавказ подо мною...» – а тропы все вверх,

туда, где туманы сплошной пеленою.

Ах, Пушкин! В какую затею ты вверг

меня этой фразой: «Кавказ подо мною...»!

«Кавказ подо мною...» А он – надо мной.

Скажи, что мне делать с твоею строкою?

Хотя высоко я – достану рукой

луну, словно шарик она надувной.

Хотя я смотрю на орлов свысока,

и где-то внизу облака проплывают,

и губы мои без конца повторяют:

«Кавказ подо мною...» Ах, эта строка!

Сместила понятья, смутила меня...

Запутала не по своей ли вине я?

Ведь я не могу утверждать, что в огне я,

когда я всего лишь стою у огня!

Но только судьбы не ищу я иной,

довольствуясь даром, какой мне отпущен.

Так мало поэзии дал он... А Пушкин

по праву владеет Кавказом и мной.

И всё же не надо мне доли иной,

и всё же идти мне дорогой одною.

«Кавказ подо мною...»

И вечно, как Пушкин,

Кавказ – надо мной!

 

1973

 

* * *

 

Я пью судьбу, подобно

кувшину с молоком:

не дробно, не подробно,

а сразу – целиком.

Я пью судьбу, как будто

большой кувшин, – до дна!

Ведь только было утро,

а вот и ночь видна...

Что капли почему-то

вдруг иногда горчат,

не виноваты утро,

кувшин или гончар.

И ночь не виновата

последнего глотка...

А всё же маловато

в кувшине молока!

Пьёшь – на себя посетуй,

что думаешь опять:

«...За капелькой последней

всё снова бы начать...»

И я, и ты, и каждый,

приговорённый жить,

с рожденья болен жаждой

бездонное испить.

Не оскудеть потоку

с достигнутых вершин,

когда вручишь потомку

наполненный кувшин!

 

1980

 

Прозрение

 

Улыбаясь пасторально,

как блаженный казначей,

я теряю постоянно

сотни разных мелочей.

То ключи, то авторучку,

зажигалки – всё подряд...

То перчатки, то получку,

как в народе говорят.

Никуда не обращаюсь,

провидению назло,

никогда не обольщаюсь,

что с той вещью мне везло.

Я не верю в талисманы,

виноваты, знаю я,

то дырявые карманы,

то рассеянность моя.

У любой моей потери

есть счастливый оборот:

вдруг случайно к чьей-то двери

ключ мой точно подойдёт?

Пусть ночную темень плавя,

солнцем крошечным в зенит,

зажигалочное пламя

грусть бессонниц озарит.

Деньги для того, чтоб тратить,

а с нежданными не грех

сделать самобранкой скатерть

на столе своём для всех.

Это всё я представляю

и открытию дивлюсь:

ничего я не теряю,

не теряю, а делюсь.

Вещи нами править рады:

сосчитай, запри, проверь...

Соболя, авто, караты...

Человек! Руби канаты

щедростью своих потерь!

 

1980

 

* * *

 

Случилось это как-то в ночь:

болело сердце – не помочь

и знающим латынь.

Я говорю ему: «Зачем

нам малярийный жар поэм?

Отринь его, остынь!»

Оно ни слова мне в ответ.

Скорей бы уж стекал рассвет

по клювам петухов...

Но только ночь, но только боль

и – в этом соль! – терпеть изволь

рождение стихов.

А я при чём? Здесь, например,

уместней был бы акушер,

ну, фельдшер, наконец...

Но вдруг – часами на стене –

в пульсирующей тишине

я чувствую: стучат во мне

две тысячи сердец.

И ритм не ритм, и звук не звук,

а в тёмном хаосе вокруг

лишь сполохи огня...

И чей-то голос: «Принимай!»

Как демонстрация на Май,

толпа вокруг меня.

Внутри – сплошная пустота...

О ты, святая простота,

что хуже воровства!

А сердцу надо так болеть,

когда бессильна даже смерть

остановить слова.

И ты, великий лекарь – жизнь,

спасать меня не торопись,

со лба ладонь стряхни...

Я соглашусь опять страдать,

крик боли, словно кость, глодать,

то возникать, то пропадать,

но только бы вопрос задать:

– Вы кто?

– Твои стихи.

 

1981

 

* * *

 

Про всё пишу, тебя не трогаю,

Как будто не было и нет,

Хотя тащу тяжёлой торбою

Тоску и радость прошлых лет.

Ко всем хожу, тебя не жалую,

Как будто сторож у дверей.

И каждую попытку жалкую

Войти гашу в себе скорей.

Но знаю, будет наказание

За чистоту грехов моих,

За нежеланье осязания

И губ и рук – таких живых!

Но знаю, за моё монашество,

За этот мой великий пост

Ты мне в последний миг покажешься

Светлей и ярче прежних звёзд.

И я через разлуку долгую,

Сорвав вериги встреч и строк,

Неистово тебя потрогаю,

Как перед боем образок.

 

* * *

 

Плати, плати, за всё плати,

за всё плати всегда.

И словно векселя – пути,

и как счета – года.

Плати любовью за любовь,

враждою за вражду.

К пустой суме себя готовь,

сумей прожить в аду.

А на миру и смерть красна,

людьми её укрась.

На чёрта мне твоя казна?

Я выбираю казнь

платить, платить, за всё платить

из той, пустой сумы:

писать, любить и, может быть,

тебе ссудить взаймы.

 

1981

 

* * *

 

Жизнь – одуванчик, мы – пушинки,

дунь, и кого-то нет уже…

А если дунут по ошибке,

куда лететь моей душе?

Не знаю мира я иного,

любя земные рубежи…

Душа к полёту не готова.

Поосторожнее дыши.

 

* * *

 

Хочу лакума, пахнущего детством,

его когда-то бабушка пекла...

А мне, знакомой с кухней европейской,

в её меню, прелестном, только пресном,

такого вот не встретилось пока.

 

Хочу лакума, пахнущего дымом,

из кукурузной тающей муки...

Хочу хотя бы лакомством любимым

вернуть года в краю неповторимом,

где излечимы раны все мои.

 

Где слаще нет для бедствия лекарства,

где сразу в счастье от печальных дум...

Хочу лакума в жёлтых каплях масла,

но бабушкина печь давно погасла,

а я не знаю, как пекут лакум...

 

* * *

 

Господи! Какие сны нам снятся!

Как же нас природа создала?

Но до этой тайны не добраться,

не разбив волшебного стекла.

И не будем сетовать на это:

не вернуть погасший блик свечи...

Лучше сохраним под сердцем где-то

всё, что остаётся там – в ночи.

Силуэты, символы и лица,

странных происшествий череда...

Только бы не перестало сниться

то, что исчезает навсегда.

Взлётов и падений вереница,

тёмное знахарское вино...

Воспарить во сне или разбиться, –

ах, какое счастье нам дано!

Надписей магических страница –

вновь шаманит мозг усталый наш.

Может, это завтра повторится?

Но ведь сну приказа не отдашь.

Трудно утром с грёзами расстаться,

только жизнь диктует нам своё...

Господи! Какие сны нам снятся!

С них и начиналось бытиё.

 

1982

 

* * *

 

Не уходите в сытость, люди,

о, сколько нас ушло уже!

Я не о чарке, не о блюде,

не о наряде – о душе.

Россия голодала много,

в ярме двужильности дыша,

но шире поля, выше Бога

была всегда её душа.

Я знаю, вы меня поймёте,

и пусть не будет мнений двух:

мы кровь от крови, плоть от плоти

того, что есть России дух.

К излишествам не привыкайте,

не заходите за черту.

Изголодаемся давайте

по человеку, по труду.

По песне, но не электронной:

ведь есть на свете соловьи…

По, чёрт возьми, неразделённой,

но все же, Боже, по любви!

Не будет музыки без лютни,

без муки в сердце мёртв поэт.

Не уходите в сытость, люди,

назад пути оттуда нет.

 

* * *

 

Сутулый поручик

глядит на Машук из окна...

Он пулю подучит,

чтоб в сердце попала она.

Своею любовью

он зло переспорить не смог...

Великою кровью

поэзии вышит висок.

Прекрасный застенок –

рождённая мукой строка.

И красный оттенок

с тех пор у травы Машука.

И белый-пребелый

орёл над могилой парит...

И – что там ни делай! –

в груди моей пуля болит.

Так в каждом поэте

живёт, не старея, она.

...Опять на рассвете

я вижу Машук из окна.

 

1982

 

* * *

 

Сад в дождь склонил своё лицо –

спасительная влага...

И разлиновано крыльцо,

как детская бумага.

Двадцатый век отвергнуть рад

любое повторенье.

Но – этот дождь? Но – этот сад?

Но – первый день творенья?

 

Стихи, написанные в Бресте

 

Мне судьбою забыть не дано

всех, чью жизнь оборвали враги.

Я тебя уже старше давно,

младший дядя мой, Джебаги!

От вершинных заоблачных мест,

где Эльбрусских снегов молоко,

далеко крепость мужества – Брест,

и бессмертье твоё далеко.

Предвоенною той весной

прибыл ты в гарнизон служить.

Фотография предо мной, –

только ей, не старея, жить.

Ах, какой ты был молодой!

И косая сажень в плечах...

Но тебе ползти за водой

в пересохших от пуль ночах.

А у Буга вражеский пост:

недвижимо надо лежать,

чтобы встать потом в полный рост

и воде навстречу бежать.

Тяжелы кандалы-сапоги...

Добеги, Джебаги, добеги!

 

Сколько раз ты проделывал путь

на мозолях колен и локтей,

чтоб могло хоть глоток глотнуть

пламя ртов матерей и детей!..

Эту пару израненных рук

навсегда бы в бронзу, в гранит...

До сих пор легендарный Буг

отраженье твоё хранит.

Нет могилы твоей нигде,

Память вновь отворю, как сезам:

до сих пор ты бежишь к воде,

полумёртвый от жажды сам.

А на стенах следы от пуль

глубоки, как твои шаги...

Я кричу тебе в тот июль:

«Добеги, Джебаги, добеги!»

 

1983

 

* * *

 

Театр начинается... Сразу

улыбка упрёка в ответ:

мол, эту банальную фразу

не вам повторять бы, поэт!

Театр начинается... Боже!

Да я не о том, не о том...

Мороз пробегает по коже,

как лебедь летит над прудом.

Театр начинается... Это

предчувствие праздничной тьмы.

И сладко, как в детстве средь лета

коснуться губами зимы.

Театр начинается... Сколько

начал позади, впереди?

И сердца горячее соло

у целого зала в груди.

Театр начинается... Значит,

душа возликует твоя,

и в малом пространстве проскачет

стреноженный конь бытия.

Театр начинается, бурно

собою с тобою делясь.

Театр начинается... Будто

Земля только что родилась.

Подмостков счастливые слуги

сто жизней в одно проживут...

Театр начинается с ... муки,

которую Музой зовут!

 

1983

 

* * *

 

В необозримых просторах,

главы седые клоня,

горы стоят, без которых

не проживу я и дня.

Это они заслонили

землю мою от огня,

это они сохранили

мир красоты для меня.

В каменных их разговорах

слышится эхо веков.

Горы стоят, без которых

трудно, как без земляков.

Это они заточили

в плен клокотанье струи,

это они научили

мужеству скулы мои.

Снег для лавин, словно порох

в пороховницах храня,

горы стоят, без которых

нет – и не надо! – меня.

 

* * *

 

Быть возлюбленной поэта –

это (ах, пойми же ты)

быть хоть лучиком, но света

в темноте его беды.

Быть возлюбленной поэта –

это вдруг самой не стать:

в муках ада, в строках бреда

постепенно оживать.

Быть возлюбленной поэта –

это с грустью наблюдать,

как дымится сигарета,

чтобы пеплом рифмы стать.

Это с ночи до рассвета

слышать гулкий стук в груди.

Быть возлюбленной поэта –

это... Бог не приведи!

 

1984

 

* * *

 

Какое-то странное чувство,

что скоро с весенних небес

нагрянет нежданное чудо,

хотя не бывает чудес.

Решится какая-то тайна,

которая мучит давно.

Случится, решится... А странно

и боязно чуть всё равно.

Как напрочь забытая рифма,

во мне оживает опять

в биенье смятенного ритма

глагол удивительный – «ждать».

А долго ли – это неважно.

На счастье своё, на беду,

живу напряжённо, отважно

в коротком спряжении – жду!

 

* * *

 

Родина, родившая отца,

Никогда не ведавшая страха,

Вся ты – оттиск моего лица,

Вся ты – взгляд с вершины Ошхамахо.

Родина, родившая меня,

Поколений трепетное эхо,

Вся ты – свет пастушьего огня,

Мягче моха он, теплее меха.

Родина, хранящая огонь

Наших дел, сердец, стихотворений,

Ты не любишь долгих уверений –

Просто я на грудь кладу ладонь

И твержу безмолвно, без конца:

«Ты – грядущих слов моих основа,

Ты – сама единственное слово,

Родина, родившая отца!»

 

1984

 

Ностальгия

 

Я забываю болезни другие,

Вне Родины только одна – ностальгия.

Я помню, как мы проезжали Дунай,

Дунай, что звенел, как пригоршня динар.

И вспомнилось мне –

Ружьё на стене

И фотография: дед на коне.

Белая речка, Чёрная речка,

Старого дома родное крылечко.

Бабка, ушедшая в старенький плед,

Усы теребящий, улыбчивый дед...

Они над письмом заграничным корпят,

Они никогда не видали Карпат.

И с наспех уложенными вещами

Они не сходили в весенней Варшаве.

Их лица туманом своим не белил

Осенний дождливый и шумный Берлин.

А я им пишу без единой помарки,

Я трачу последние марки на марки,

Чтоб сели с конвертом они на крылечко...

Белая речка, Чёрная речка...

Названья земли, для меня дорогие,

Вы – лучшее снадобье от ностальгии!

 

* * *

 

Я слышу, как небом синим,

я вижу, как веткой клейкой

кричит моя Россия

Кавказу: «Салам алейкум!»

Я слышу, блеснув просторы

рассветом большим и красным,

кричат в ответ мои горы

по-русски ей: «Здравствуй!»

 

* * *

 

Старики понимают детей,

как земля понимает растенья,

как хозяйка – желанных гостей,

как поэт – своё стихотворенье.

Непохожи исток и итог,

отличается радость от грусти...

Но пробивший песок родничок –

это тоже грядущее устье.

У детей всё ещё впереди:

и любовь, и мечты, и обиды,

потому столько смеха в груди,

потому-то и слёзы обильны.

Столько ждёт их затей и страстей,

столько копий они поломают...

Старики понимают детей,

потому что себя понимают.

 

* * *

 

Лето от солнца устало,

юное не по летам,

и на свидания – тайно! –

ходит к дождю по ночам.

Дождь нас с тобой запирает

в терем шуршащего сна

и до утра забивает гвозди на раме окна.

Сквозь дребезжащие линзы

хлынут потоки лучей...

Но полиняло, как джинсы,

небо от влажных ночей.

Трактор для озими пашет,

словно готовит постель...

Лето то плачет, то пляшет

в предощущенье потерь.

И по листочку теряет

щедрую вешнюю дань...

В губы дождя повторяет

очень твоё: «Перестань!»

Дождь, как ни в чём не бывало,

кончится в раннюю рань...

Лето от солнца устало.

Ты от меня не устань!