Игорь Меламед

Игорь Меламед

Все стихи Игоря Меламеда

  • Ангел
  • Ариадна
  • Беспечный мальчик
  • Бессоннница
  • В бездушной вечности
  • В ненадёжных и временных гнёздах
  • В это лето
  • Воспоминание
  • Вот и всё. Не мучь себя виною
  • Всё навсегда похоронено
  • Господи, что же случилось со мной?
  • Два голоса
  • Душа моя, со мной ли ты ещё?
  • Жизнь против стрелки часовой
  • И лёд на полыхающем виске
  • И печка железная в классе продлённого дня
  • К тени
  • Квартира гостями полна
  • Колыбельная
  • Любимая, мне страшно за тебя
  • Может быть, оттого не должны
  • На львовском базаре помешанный старый скрипач
  • Над увядшим вертоградом
  • Наступает мутный вечер
  • Откуда ты? Зачем ко мне приник
  • Памяти Арсения Тарковского
  • Памяти мамы
  • Пока ещё в Кузьминках снегопад
  • Светает
  • Сквозняк скребётся в дверь
  • Снег засоряет мрак
  • Снег, укрывший всё навеки
  • Так эта ночь нежна
  • Элегия
  • Эта ночь древна
  • Этот поезд отходит навек
  • Я не хочу сравнений – эта блажь
  • Я неожиданно пойму
  • …И ангелов я вопрошаю
  • …И опять приникаю я к ней ненасытно

Ангел

 

Я уже не верил в чудо,

но услышал голос твой:

«Хочешь, ангелом я буду

в изголовье над тобой?»

 

Милый ангел, поздно очень

оказался рядом ты.

Не страшны мне больше ночи,

дни мои не так пусты.

 

Помнишь, как тебя я прежде

из последних самых сил

в легкой облачной одежде

прилететь ко мне просил?

 

Как тебя бы полюбил я!

Как бы стало нам светло!

А теперь твои мне крылья

грудь сдавили тяжело.

 

Улетай же ради Бога!

Нам не весело вдвоём.

Милый ангел, слишком много

света в облике твоём!

 

Слишком позднее свиданье

нам сулили небеса.

Слишком позднее сиянье

обожгло мои глаза.

 

Что ты, милый, я не плачу!

Даже плакать не могу.

Я глаза от света прячу

и дыханье берегу.

 

Что ты, милый! Бог с тобою!

Я спокоен, отчего ж

сам ты плачешь надо мною,

крылья на руки кладёшь?

 

Полно, милый! Ну не надо!

Что так жалобно приник?

Всё равно ведь сердце радо,

что ты всё-таки возник.

 

Ты сдержал ведь обещанье:

появился рядом ты.

Пожелай мне на прощанье

очень лёгкой темноты.

 

Я, как милую надежду,

отпущу тебя к другим.

Влажный край твоей одежды

поднесу к губам своим.

 

1986

 

Ариадна


…И сердцу в лад по стёклам дождь стучит
бессмысленно и скучно – вероятно,
его, как нить напрасную, сучит
возлюбленная мною Ариадна.

И нить прядётся, но спасенья нет.
Чернеет небо, дождь холодный сея.
Тебе уже не вывести на свет
навеки изнемогшего Тесея.

– Приди! Приди! – шепчу тебе во мглу, –
над прялкою бессонною усердствуй!
Слепую нить проталкивай в иглу,
настойчиво нацеленную в сердце.

– Из лабиринта нет пути, родной!
– Из лабиринта нет пути, родная!
Молись и плачь, над пряжей изнывая.
Все кончено. Лишь слабый голос мой
хрипит во тьме, себя не узнавая…

 

1984

 

 

* * *

 

Беспечный мальчик, жизнь одна лишь –

да и её прожить невмочь.

Читаешь, пишешь, а не знаешь,

какая наступает ночь,

 

какая тьма уже струится

в окно сквозь тусклое стекло…

Перелистни ж ещё страницу,

пока глазам твоим светло.

 

2001

 

Бессоннница

 

1.

Такую ночь, как враг, себе назначь.

Как враг, назначь, прими, как ангел падший,

где снег летит, опережая плач,

летит, как звук, от музыки отставший.

И тьма вокруг. И снег летит на вздох,

ни слухом не опознанный, ни взглядом.

В такую ночь бессилен даже Бог,

как путник, ослеплённый снегопадом.

И Бог – уже никто. Он – темнота

за окнами. Он кроною ночною

ко мне в окно глядит. Он – немота.

Он задохнулся снегом за стеною.

В такую ночь кровати, двери, шкаф

подобны исполинским истуканам:

вот-вот и оживут они, припав

к оставленным, недопитым стаканам…

 

2.

Я помню: так же ветер завывал

в такую ж ночь – ни звёзд, ни Божьих знаков.

Я собственное имя забывал

во сне – и называл себя Иаков.

И снилось мне, что это – сон навек

и никогда не будет пробужденья.

Всю ночь я колыхался, как ковчег,

на волнах отчужденья и забвенья.

И было пробуждение. И явь,

казалось, в окнах светом брезжит утло.

Но как преодолеешь море вплавь? –

То был лишь сон, в котором снилось утро.

Там, в этом сне, я тихо умирал.

И сам себе я снился пятилетним.

И снег летел безмолвно, наповал,

и падал с неба лебедем балетным.

Меня куда-то с хлопьями несло.

Умершие со мной играли дети.

И календарь не помнил про число.

И ночь не вспоминала о рассвете.

Я умирал на гребне января,

и холод, наступивший наконец-то,

все окна в доме настежь отворя,

увёл меня в пожизненное детство…

 

3.

И я тогда не умер. Я живу.

Но, тем же снегом к стёклам прилипая,

всё та же вьюга, только наяву,

крушит окно, как всадница слепая.

И снег летит в былые январи.

И в комнате безжизненно и пусто.

И двери открывает изнутри

ночной сквозняк, и вслед за ним искусство

уходит прочь из комнаты моей

на снег, на смерть – сродни пустому звуку.

И всё никак не может до дверей

ко мне Господь пробиться в эту вьюгу.

Но, Господи, услышь хотя бы плач!

Узнай, о ком я плачу хоть, о ком я…

Уже не хлопья в окна бьют, как мяч,

а чёрные кладбищенские комья.

…Не о тебе ль я плачу, не твою

ищу ли руку, жалуясь и каясь?

И в темноте то на руку свою,

то на свою молитву натыкаюсь…

Не дай тебе, беспомощный Господь,

в такую ночь проснуться – о, не дай же!…

Он сам уже – одна больная плоть.

Он лишь на шаг продвинулся – не дальше…

 

4.

Кто ж эту ночь на боль короновал? –

пусть мой вопрос никем уже не слышим! –

Кто выдумал нелепый карнавал,

где в маске снега страх течёт по крышам?

То страх мой потерять тебя впотьмах,

и страх ещё покуда не имущих,

и страх уже утративших, и страх

ещё своих утрат не сознающих,

и страшный страх лишённых сна навек,

кто сам – непоправимая утрата...

Так вот что означает этот снег,

точнее, то, что в маске снегопада.

И снег летит неведомо куда.

И длится страх мой, в грех перерастая.

И длится шаг Господень без следа.

И длится ночь, безбожная, пустая.

И мы с тобой навеки длимся врозь,

невыплаканной тьмою отчуждаясь.

И снег летит, как поезд под откос,

своим ночным крушеньем наслаждаясь…

 


Поэтическая викторина

* * *

 

В бездушной вечности, увы,

мы все уже смежили веки.

Вы, современники, и вы,

рождённые в грядущем веке,

для вечности давно мертвы,

как ионические греки.

 

Душа, разбился твой сосуд,

забудь о бренном человеке,

и пусть, как встарь, тебя несут

мифологические реки

в подземный плен, на Страшный суд,

в огонь, не гаснущий вовеки,

 

в сиянье, где тебя спасут.

 

1998

 

* * *

 

В ненадёжных и временных гнёздах

и тела обитают, и души.

Но Спаситель приходит, как воздух

посреди мирового удушья.

 

Посреди мирового мороза,

в безысходных глубинах страданья,

раскрывается сердце, как роза,

от Его дорогого дыханья.

 

Всё оплачено было сторицей

и искуплено страшною кровью,

чтобы ты бесприютною птицей

возвратился под вечную кровлю.

 

2000

 

В это лето

 

От воркованья голубиного

Я просыпался в это лето,

чтоб ощутить себя, любимого

тобой, очнувшегося где-то

в чужой квартире на окраине,

невероятной этой ранью

являющей подобье рая, мне

дарованного Божьей дланью,

столь осязаемой – хоть тронь её –

и столь же не потусторонней…

И тело, словно постороннее,

ещё в тепле твоих ладоней,

оглядывал я с удивлением:

да полно! уж и впрямь – моё ли?..

……………………………………

С невыразимым выражением

недоумения и боли,

о, не гляди, прошу, из прошлого,

из ворожбы и волхвованья,

из голубиного, истошного,

помешанного воркованья, –

не то в ночи опять заплачу я

и поцелуями покрою

твои тогдашние, горячие

и Божьи длани надо мною…

 

1988

 

Воспоминание

 

В небе вечернем, окрашенном в йод,

ворон, как чёрная нитка, снуёт,

перешивающий сумрак во мрак.

Бедная женщина, как же я так?..

(Остановись, отдышись, покури.

Рифму ищи, сам с собой говори.

С ритма сбивайся, спички ломай.

Плачь. Вспоминай. Умирай.)

 

Боже, я зла никому не хотел!

Я лишь боялся сплетения тел.

Пусть оборвёт свою чёрную нить

ворон, меня пожелавший винить.

Господи, я не прошу ничего! –

Только её из ребра моего

вновь, умоляю Тебя, сотвори!..

(Остановись, отдышись, покури.)

 

В брошенном доме блуждает сквозняк.

Как же я так и за что же мне – так?..

 

1984

 

* * *

 

Вот и всё. Не мучь себя виною.

Оставайся слабою, земною.

Забывайся Моцартом и сном.

Жалобно свернувшись на кровати,

ты едва ли ветра виноватей,

холода и мрака за окном.

 

Как ты там? Легко ль тебе, светло ли?

Больше никогда не будет боли.

Всё уже искуплено с лихвой.

Никому не надобно возмездья,

если слышен Моцарт и созвездья

заживо горят над головой.

 

Я уже смиреннее и тише

снега, устилающего крыши.

Страшная такая тишина…

Будь любима, Господом хранима,

и не помни, как неумолимо,

непреодолимо прощена.

 

1990

 

 

* * *

 

Всё навсегда похоронено

и не воскреснет вовек.

Только небесная родина

есть у тебя, человек.

 

И превратилось в проклятие,

в камень незримых могил

всё, что, сжимая в объятии,

ты в этой жизни любил.

 

1999

 

* * *

 

Господи, что же случилось со мной?
Глохнет душа, утомляется тело.
Стало бедою моей и виной
все, что ласкалось, и льнуло, и пело.

Детство к рассвету подходит к концу.
Ты его пьёшь, умирая от жажды,
видя себя, вопреки мудрецу,
в прежнюю реку вступающим дважды.

Только вступаешь с иного конца,
освободясь от истлевшего платья,
мёртвую ветвь отведя от лица,
тёплые руки убрав из объятья.

Вслед за собой устремляешься вплавь
и в прибывающем утреннем свете
вновь попадаешь в постылую явь,
словно в свои же забытые сети.

Господи, я ничего не могу!
Мне не доплыть до свиданья с собой же!…
Я очертанья на том берегу
с каждым рассветом теряю всё больше.

Это – меня убивающий свет,
ставший бедою моей и виною,
неотвратимо сводящий на нет
даже родство между мною и мною.

 

1988

 

Два голоса

 

«Бог даст, и ты покинешь эту явь,

как милое, но скудное предместье

иного града, лучшего…» – «Оставь!

Ещё никто блаженного известья

не подавал оттуда никому…» –

«Увы, не сообщаются сосуды.

Бог даст, и ты покинешь эту тьму…» –

«Ещё никто не присылал оттуда

ни голубя, ни голоса… Дыряв

его челнок…» – «Но сказано ж: не весь я…

И надобности нет в поводырях…» –

«Ещё никто ни ласточкой, ни вестью

оттуда не выпархивал…» – «И что ж?..» –

«Ни отклика, ни смутного глагола.

Всё ненавистней слабых пальцев дрожь.

Всё нестерпимей привкус валидола…»

 

1988

 

* * *

 

Душа моя, со мной ли ты ещё?

Спросонок вздрогну – ты ещё со мною.

Как холодно тебе, как горячо

под смертной оболочкою земною!

 

Ужель была ты некогда верна

иному телу? Милая, как странно,

что ты могла бы жить во времена

какого-нибудь там Веспасиана.

 

Душа моя, была ли ты – такой?

Не представляю чуждую, иную.

Ко праху всех оставленных тобой

тебя я, словно женщину, ревную.

 

Душа моя, услышишь ли мой зов,

когда я стану тусклой горстью пыли?

Как странно мне, что сотни голосов

с тобой из тьмы посмертной говорили!

 

И страшно мне – какой ты будешь там,

за той чертой, где мы с тобой простимся,

и вознесёшься к белым облакам

иль поплывёшь по чёрным водам Стикса.

 

И там, где свет клубится или мгла,

родство забудешь горестное наше…

Я не хочу, чтоб ты пережила

меня в раю, в заветной лире – даже.

 

И как тебя сумел бы воплотить

в безумное и горькое какое

творенье? Твой исход предотвратить

нельзя мне и бессмертною строкою.

 

Но если нет возвратного пути,

то, уходя к неведомой отчизне,

душа моя, за всё меня прости,

что сделал я с тобою в этой жизни.

 

1985

 

* * *


Жизнь против стрелки часовой
к небытию стремится.
Там рыбы с крыльями со мной
и с плавниками птицы.

А я – всё младше под конец.
И в дождевом накрапе
так страшно молод мой отец
в нелепой чёрной шляпе.

По тёмным водам Стикса вплавь
вернётся гость из рая,
во снах, опередивших явь,
подарки раздавая.

И наступают времена,
похожие на грёзы,
где, несмышленого, меня
целуют прямо в слёзы.

Всё так туманно, мир так пуст…
И всё потусторонней
прикосновенья чьих-то уст,
дыханий и ладоней…

 

1986

 

* * *

 

И лёд на полыхающем виске,

и пламень за картонною стеною…

И если всё висит на волоске –

не мучь меня, но сжалься надо мною.

 

И камень, что летит наискосок,

и пламень, обрывающий молитву…

И Тот, Кто держит тонкий волосок,

другой рукой уже заносит бритву.

 

1999

 

* * *

 

И печка железная в классе продлённого дня.

И пчёлка на клумбе мне в палец впивается, жаля.

И, кажется, нет человека несчастней меня –

за парту к другому отсажена девочка Валя.

Но все ещё живы. И шумная наша родня

ещё не прощается с нами на чёрном вокзале.

 

Кто в землю уедет чужую, кого-то родной

засыплют, сверкая на солнце проворной лопатой.

Пока же соседи справляют в саду выходной

и пробует водку весёлый Валера горбатый.

Чрез четверть столетья он выпьет ещё по одной

с дружками в беседке и свежею станет утратой.

 

Бессмысленно всё. И ничто не вернётся назад –

ни старый еврей, ни соседские пьяные песни.

И новым хозяином вырублен маленький сад.

Зачем же душа моя плачет и молит: воскресни?

Что делать мне с жизнью моей, превращённою в ад?

Покончить с собою? Ложиться в больницу на Пресне?

 

О Господи Боже, зачем эта гибель и мрак?

И горькая водка, и сладкая музыка эта?

Рукою ужаленной шарит несчастный дурак,

меся пустоту в беспорядочных поисках света.

Зачем он родился? Что в жизни он сделал не так?

Кто даст мне ответ? И к чему домогаться ответа?

 

2000

 

 

К тени


Всю жизнь свою страшась могильной тьмы,
страдая, ненавидя и любя,
тепло и свет накапливая, мы
обречены отбрасывать тебя.

Блуждавшая за мною столько лет,
ты мне чужою стала, ты – ничья.
А я теперь отбрасываю свет,
как с двух концов зажжённая свеча.

Не жалуйся на горький свой урон
и верь, что там, у ночи на краю,
тебя возьмёт какой-нибудь Харон
в свою гостеприимную ладью.

Так на прощанье я тебе скажу,
когда настанет мой последний день,
и я тебя навек освобожу,
печальная, отверженная тень.

 

1985

 

* * *

 

Квартира гостями полна.

На матери платье в горошек.

И взрослые делятся на

хороших и очень хороших.

 

Звон рюмок, всеобщий восторг.

У папы дымит папироса.

Вот этот уедет в Нью-Йорк,

а тот попадёт под колёса.

 

Осенний сгущается мрак,

кончаются тосты и шутки.

И будет у этого рак,

а та повредится в рассудке.

 

И в комнате гасится свет.

И тьмой покрываются лица.

И тридцать немыслимых лет

в прихожей прощание длится.

 

Как длится оно и теперь,

покуда сутулы, плешивы,

вы в нашу выходите дверь,

и счастливы все вы, и живы.

 

2002

 

Колыбельная

 

Усни, дитя моё! Над миром

царит покой и благодать.

Лишь призрак, созданный Шекспиром,

повелевает нам страдать.

 

Не плачь, мой мальчик! Успокойся!

Любовью Божий мир объят.

И лишь в воображенье Джойса

возник нечаянный разлад.

 

Ну что ты?.. Зеленеет травка.

Не плачь же! Солнышко блестит.

А что выдумывает Кафка –

пустое! Бог ему простит!

 

1995

 

* * *

 

Любить и лелеять недуг бытия…

Баратынский


Любимая, мне страшно за тебя.
Зачем, недуг лелея и любя,
об исцеленье думаешь заране?
Земную жизнь пройдя почти на треть,
зачем в иную пробуешь смотреть,
водя пером по их незримой грани?..

Не видя в этом времени пути,
сердца свои мы держим взаперти,
и опыт нас безвыходности учит:
пойдешь направо – злую встретишь ложь,
прямым путем и вовсе пропадёшь,
свернёшь налево – жалостью замучат.

Я плачу, плачу – всё обречено.
Я тупо пью холодное вино.
И постепенно зреет безразличье
во мне к себе, к другим и к небесам,
к невыносимым чьим-то голосам,
срывающимся на косноязычье…

Но часто всё ж мне кажется – я жив,
и в общем хоре голос мой не лжив
лишь оттого, что ты на этом свете.
И за тебя в ночной моей тоске
я помолюсь на странном языке
местоимений, слёз и междометий.

И, может быть, не в том моя беда,
что ты со мной не будешь никогда,
не в том, что врозь отправимся с тобою
мы и туда, чего и мысль, и речь
страшатся, от чего не уберечь
друг друга ни объятьем, ни мольбою.

Но в том беда, любимая, что нам,
скорей всего, не встретиться и там,
куда глядишь ты так неосторожно.
И если тот же холод там и тьма –
что остается?.. Не сойти с ума,
и жить, когда и выжить невозможно.

 

1987

 

Это стихотворение адресовано Марине Георгадзе,

русской поэтессе, скончавшейся в 2006-м в Нью-Йорке в возрасте сорока лет.

 

* * *

 

Может быть, оттого не должны
умирать мы по собственной воле,
чтоб на тех не осталось вины,
кто не смог защитить нас от боли.

Может быть, оттого и должны
мы забыть об отравленных чашах,
чтобы меньше осталось вины
на невольных мучителях наших.

И должно быть, затем не вольны
мы покинуть земную обитель,
чтобы меньше осталось вины
и на тех, кто нас гнал и обидел…

 

1988

 

* * *

 

На львовском базаре помешанный старый скрипач

играет на скрипке, и смех вызывая и плач.

 

На призрачной скрипке какой-то беззвучный мотив

старик исполняет, на мальчика взор обратив.

 

В округе скрипач безобидным слывёт дурачком:

никто здесь не помнит со скрипкой его и смычком.

 

Он вскоре исчезнет, но лет через сорок опять

на скрипке таинственной мальчику будет играть.

 

А в мире, куда он вернулся из детского сна,

нет музыки больше и скрипка его не нужна.

 

Но он не уходит: теперь ему мир нипочём,

и чем-то незримым всё водит над левым плечом.

 

2003

 

* * *

 

Над увядшим вертоградом

веет холодом, распадом,

яростною тьмой.

Отчего ж, не тронут адом,

чей-то слабый голос рядом

шепчет: «Боже мой!»

 

Бесы кружат с новой силой,

дразнят чёрною могилой.

Как тебя спасти?

Отчего же голос милый

шепчет: «Господи, помилуй!

Господи, прости!»

 

2000

 

 

* * *

 

Наступает мутный вечер,

а за ним – ночная тьма.

Ад, наверное, не вечен.

Лишь бы не сойти с ума.

 

Ибо в это время суток

боль струится через край.

Боже, попадут ли в рай

потерявшие рассудок?..

 

2007

 

* * *

 

Откуда ты? Зачем ко мне приник,

полубезумный, бедный мой двойник?

В пустой ночи страшны твои объятья.

Как поздний гость с распахнутой душой,

несносен ты, совсем уже чужой.

Уж лучше бы упреки и проклятья…

 

Откуда ты? И правда ли, что жив?

И голос твой по-прежнему не лжив?

Не плачь, родной, не мучайся – я верю,

Я даже помню что-то: летний дождь,

обрывки речи, шарканье подошв

и долгий детский ужас перед дверью…

 

И как ты был неловок и смешон,

одёргивая милый капюшон,

беря её за мокрое запястье…

Зачем ко мне приходишь ты, такой?

Да-да, конечно, – воля и покой.

А счастья нет. Но это было – счастье…

 

Я больше ничего уже не жду.

Я пережил и дружбу, и вражду.

Я зло творил с лицом невиноватым.

Я всею кожей чувствовал своей,

как страх сквозил из окон и дверей

и воздух стал удушливым и ватным.

 

Уже я столько горечи вкусил,

что мне тебя и выслушать нет сил.

Я твоего не стою утешенья.

Откуда ты? Тебя ведь нет давно!..

Лишь чёрный дождь на тёмное окно

летит, моё смывая отраженье.

 

1988

 

Памяти Арсения Тарковского

 

Так светло свершалось отпеванье,
точно это было упованье
на ему назначенное там
Словно отделенные стеною,
целованье клали костяное
на чело, открытое устам.

Тяжесть гроба сковывала плечи.
А ладья плыла уже далече
и легка была, как колыбель.
И, едва ступившего на сушу,
целовали мальчика Арсюшу,
постелили чистую постель.

Желчь и соль душа пила бессрочно.
Но такое утро было, точно
расцветало новое родство.
Обернулось явью вероятье:
сын любимый, в отчие объятья
нежно заключающий его.

А внизу средь пения и зноя
смертью пахла сложенная хвоя.
Свет скользил по жёлтому лицу.
И, теряя скорбное значенье,
пребывали в странном облегченье
и молились Сыну и Отцу.

 

1989

 

Памяти мамы

два стихотворения

 

1.

 

Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться…

 

В детство моё, покинув сырую яму,

в снежной ночи ко мне ты придёшь обратно.

Я по слогам прочту, как ты мыла раму, –

в прописях тех чернил не просохли пятна.

 

В тёмном проёме так силуэт твой светел,

что и не надо мне никакого утра.

Раму из рук твоих вырывает ветер,

на подоконник мёрзлая сыплет пудра.

 

Вот за оледенелою крестовиной

ты по пустому воздуху водишь тряпкой…

– Игорчик, ты недавно болел ангиной,

в шарф запахнись и уши укрой под шапкой.

 

Голос твой тонет в мутной метельной каше

и остаётся в той недоступной жизни.

Только и слышу я твой предсмертный кашель

в обетованной, чуждой тебе отчизне,

 

да на далёкой свежей твоей могиле

жаркого ветра тяжкое дуновенье,

да заунывный, горестный вой Рахили,

плачущей, не желающей утешенья.

 

2.

 

Ещё никто не должен умирать.

И бабочка, вплывая в палисадник,

на тёмную твою садится прядь –

божественный и мимолетный всадник.

 

И пахнет мятой мокрая скамья.

И снег летит над Средиземным морем.

И проступает из небытия

её пыльца, захватанная горем.

 

И жизнь твоя стремится напролом

вот в эту ночь с бездонною зимою,

шуршащая папирусным крылом,

оранжевая, с траурной каймою.

 

1999

 

* * *

 

Пока ещё в Кузьминках снегопад*

беги за ней, скользящей и спешащей.

Хватая тьму на ощупь, наугад,

дыши в плечо любови уходящей.

 

Пока ещё превыше прочих благ

в последний раз к руке её приникнуть –

беги за ней, хоть ветер дует так,

что ни вздохнуть, ни вскрикнуть, ни окликнуть.

 

И зная, что сведёшь её на нет, –

не отставай, беги за нею следом,

пока её скользящий силуэт

не станет мраком, холодом и снегом…

 

1983

 

---

*«45»: Изначально ни автор, ни редакция не намеревались включать этот текст в сентябрьскую подборку. Однако, когда выяснилось, что стих Игоря Меламеда беззастенчиво присвоил себе Владимир Спектор, мы решили напомнить читателям «Историю одного плагиата».

 

* * *

 

Светает. Сна не в силах досмотреть,

на простыне больничной холодея,

Тебя невольно спрашиваю: где я

и я ли это, Господи?.. Ответь,

 

зачем так жалок пасмурный рассвет,

зачем Твой свет так страшен? Для того ли,

чтоб я вернулся, плачущий от боли,

в рыбачьей лодке на Геннисарет?

 

Зачем Тебе улов ничтожный мой?

Не мучь меня, но вызволи из ада.

Мне больше ничего уже не надо –

я так устал бороться с этой тьмой.

 

Но всё ж светает, смерти вопреки.

На том рассвете, на Геннисарете,

забрасывать заштопанные сети

меня Твои научат рыбаки.

 

Я нищ и наг. Ни мудрствовать, ни петь,

ни царствовать я больше не умею.

Но если я увижу Галилею –

спасибо, что не дал мне умереть.

 

2000

 

* * *


Сквозняк скребётся в дверь, щекочет мой замок,
скользит по волосам, как в поредевшей кроне.
Сегодня я не так ужасно одинок:
за то, что все ушли, я разлюбил их, кроме
одной тебя… Но ты ко мне не постучишь.
Оранжевый фонарь кошмарным конвоиром
сквозь стёкла жжёт глаза… Вокруг – такая тишь,
которая уже не связывает с миром,
а исподволь сулит разлуку и урон.

Неужто оттого я так немного значу,
что плачу посреди утрат и похорон
я только о себе, когда о ком-то плачу?..

 

1984

 

 

* * *

 

Я вас любил…

                                        Пушкин

 

Снег засоряет мрак, угнетает зренье.

Явь убивает сон и окурки множит.

Как упоительно это его сомненье,

это его смиренье: ещё быть может

 

Спи же, дитя моё, – не совсем угасла.

Только совсем замёрзла и так ей плохо…

Яви не хватит ночи, лампаде – масла,

сердцу – тепла, пересохшей гортани – вдоха,

 

чтобы я вас – продолжить, и комом к горлу

что-то подступит тяжко, немилосердно…

Видно, не нужно время тому глаголу,

если не повторить нам его посмертно.

 

Если метель такая – не то что бесы –

даже и ангел взвоет: темно и снежно.

Только и хочешь выжить, и то лишь, если

будет совсем безмолвно и безнадежно

 

1987

 

* * *

 

Снег, укрывший всё навеки,

клонит в сон, смежает веки,

словно манит в мир иной.

С именем, на дар похожим,

ты была мне даром Божьим,

стала горем и виной.

 

Снег валит неумолимо,

и болит неутолимо

всё во мне и всё вокруг.

Даже ты, со мной измучась,

избрала другую участь.

Бог с тобою, милый друг.

 

Снег летит над смертной сенью,

заметает путь к спасенью.

Спи, дитя моё, не плачь.

Ангел мой, кружа над бездной,

из пекарни занебесной

принесёт тебе калач.

 

2008

 

* * *

 

И. Х.

 

Так эта ночь нежна, так ливень милосерден.

Так бескорыстен плач, так бесконечна тишь.

Я руку приложил – ты стала правым сердцем.

Покалываешь чуть. Почти что не болишь.

 

Я знаю – этот страх к рассвету вновь воскреснет,

войдёт, как секундант, и спросит: не пора ль?

И будет щебет птиц так тяжек и надтреснут,

как будто снится им пожизненный февраль.

 

Я – жаворонок… нет… я – речью этой жалок.

Гортань моя суха, темнее темноты

забота о себе: рука бы не дрожала,

нога б не затекла, забыться бы, но ты

 

усни, усни, усни под чуткою ладонью.

Ты – правое во мне. На свете нет потерь.

Я ревновал тебя к сиротству и бездомью –

под правою рукой ты вся во мне теперь.

 

Но та рука влажна – от ливня ли, от слёз ли,

и крестовиной страх растёт в моём окне:

ты вся теперь во мне, но ты лежала возле

и стала пустотой на смятой простыне.

 

Не мучься – ты права под правою рукою.

Но справа пустота на тело, как ледник,

ползёт – я потерплю, я поплотней укрою

её и притворюсь, что это – твой двойник.

 

Так милосерден дождь, что речь моя промокла.

Уже словам нужна защита немоты.

Не бейся ж так во мне, как бьётся дождь о стёкла.

Не бойся – я с тобой. Но ты… но ты… но ты…

 

1984

 

Элегия

 

А. Р.

 

Что-то неможется, что-то не спится.

Ходит кругами секундная спица –

существованья скудеет клубок.

Во поле ветер ночной негодует,

с полуживою рябиной враждует.

Сон твой, как снег новогодний, глубок.

 

В ночи такие, охваченный страхом,

стать не хочу я ни духом, ни прахом.

Смерти не будет, и я не умру.

Прекраснодушны, несчастны и лживы,

может быть, мы только начерно живы

 в этих снегах и на этом ветру.

 

Может, и впрямь наши бедные жизни

 бережно примут в грядущей отчизне,

смоют обиды и снимут грехи.

Смех будет радостен, свет будет ярок,

И воссияем мы там без помарок,

перебелённые, словно стихи.

 

Или и там, за безвестным пределом,

невосполнимым зияя пробелом,

будет бессрочно кружиться во мгле,

будет скитаться невнятный набросок,

как неприкаянный тот недоносок,

небу ненужный и чуждый земле?..

 

Тихий твой вздох от меня в полуметре.

Что тебе снится при вьюге и ветре?

Спи – просыпаться ещё не пора.

Ходит кругами секундная спица.

Холодно. Ночь, как бессмертие, длится.

И невозможно дожить до утра.

 

1994

 

* * *

 

Эта ночь древна, словно время оно.
Погаси же свет, поспеши раздеться.
Отыщи игрушку в своем бездонно
потонувшем детстве,

где размытый врач удаляет гланды,
умоляет: спи, поскорей улягся…
Эта тьма, как будто в строке диктанта
растянулась клякса.

Это страхи: будем ли утром живы?
Лишь погаснет свет – опасайся крысы
и дневных гостей, оттого что лживы,
велики и лысы.

Это – злая пасть над уснувшим миром
рыбы жирной, местью грозящей, ибо
меня мама долго поила жиром
этой хищной рыбы.

Оттого и снится она, тугими
плавниками синими негодуя.
По её же воле горю в ангине
сорок раз в году я…

 

1985

 

* * *

 

Этот поезд отходит навек.

Этот поезд уходит в крушенье.

И тяжёлый, немыслимый снег

налетит, замедляя движенье.

 

И не зная, откуда идёт

и куда этот поезд прибудет,

проводник по вагонам пройдёт –

на фуражке кокарды не будет.

 

И в ночи, на пустынных путях

попадётся нелепый обходчик:

он отскочит во тьму второпях,

обернётся – и вслед захохочет.

 

Кто-то в чёрном, пред самым концом,

за версту до ужасного места,

с искажённым от горя лицом

просигналит флажком у разъезда.

 

И, томимый неясной тоской,

убедит себя в поезде каждый,

что рождён под счастливой звездой,

уберёгшей его не однажды.

 

Но холодная эта звезда,

как раскрытая страшная тайна,

воссияет на небе, когда

ни один не спасётся случайно.

 

И минута, как век, истечёт.

И от смерти следа не оставит.

Только эта звезда упадёт

под откос и снега окровавит…

 

1983

 

* * *

 

Я не хочу сравнений – эта блажь

мне надоела – «как», «как будто», «точно».

Фальшивым блеском их не передашь,

как без тебя мне холодно и тошно.

 

И о тебе писать я не хочу:

«упала, как звезда на бездорожье» –

и добавлять: «как лишнюю свечу,

задув меня…» – всё это будет ложью.

 

Вот человек испытывает страх.

Он просто плачет, просто что-то пишет.

И комкает бумагу второпях,

и в окна обмороженные дышит.

 

И взгляд его рассеян и зловещ,

и, шевеля бескровными губами,

он с полки опрокидывает вещь.

И дым под потолком стоит клубами.

 

И он стучится в комнату к другой,

и задаёт нелепые вопросы,

терзая свитер правою рукой,

а левой – предлагая папиросы.

 

И входит он, и гордую главу

роняет к ней на круглое колено.

И говорит: «Как тяжко я живу!» –

вздыхая и смелея постепенно…

 

А за окном – бездомность, снегопад.

И человек заботится о малом:

спешить к себе, в потёмках, наугад,

забыться под шершавым одеялом;

 

уйдя в свое несвежее тепло,

в остывший чай швыряя липкий сахар, –

о том, что город страшно замело,

не вспоминать, и думать без метафор

 

о том, что мать больна, и позабыть,

что мать больна, что столько эгоизма

в той женщине, и надо бы запить,

и спрятать пересчитанные письма.

 

Но, обложившись ворохом бумаг,

он снова пишет, чёркает и плачет.

И знает он, что эти «словно», «как»

и «будто» – ничего уже не значат.

 

И лбом стекло оттаивая, он

зовет её, вышептывая ямбы.

Но только ночь течёт со всех сторон

на душный свет его безумной лампы.

 

1983

 

 

* * *

 

Я неожиданно пойму:

какая ночь бы ни нависла –

никто, свою лелея тьму,

не просветляется до смысла.

 

Никто, в себе лелея мрак,

не прозревает своевольно.

И не бессмыслен мир, но так

бывает тяжело и больно…

 

Так холодна моя рука

поверх чужого одеяла.

Так бесконечно далека

моя любовь от идеала…

 

И всё ж мне чудится порой

какой-то смутный шорох рядом,

как будто кто-то надо мной

склонился с предпоследним взглядом.

 

И как бы я ни пал на дно

жестокого миропорядка –

я верю вновь, что всё равно

мне суждена его оглядка,

 

что всех нас ждёт его ответ,

быть может, и невыразимый,

что нас зальёт какой-то свет,

быть может, и невыносимый.

 

О, как я счастлив осознать,

что я ещё люблю и плачу,

что в этом мире благодать

я не меняю на удачу.

 

И задыхаюсь, и молю,

и трепещу перед расплатой.

И называю жизнь мою

то лучезарной, то проклятой.

 

В блистанье солнечного дня,

в сиянье лунного разлива

он только смотрит на меня

то потрясённо, то брезгливо.

 

1985

 

* * *

 

…И ангелов я вопрошаю Твоих:

зачем я остался в живых?

 

Осеннею ночью с промозглой травы

зачем меня подняли вы?

 

Уж лучше б меня унесли далеко,

где так бы мне стало легко,

 

в ту местность, куда провиденьем благим

ко мне бы – один за другим –

 

в свой срок прибывали любимые мной

из горестной жизни земной.

 

2007

 

* * *

 

…И опять приникаю я к ней ненасытно.

Этой музыки тёплая, спелая мякоть.

Когда слушаю Шуберта – плакать не стыдно.

Когда слушаю Моцарта – стыдно не плакать.

 

В этой сказке, в её тридевятом моцарстве,

позабыв о своём непробудном мытарстве,

моя бедная мама идёт молодою,

и сидят мотыльки у неё на ладони.

 

Ты куда их несёшь, моя бедная мама?

Ты сейчас пропадёшь за наплывом тумана.

Эта музыка, словно пыльца мотылька,

упорхнувшего в недостижимые страны.

Твоя ноша для Моцарта слишком легка,

а для прочих она непосильна и странна.

 

И опять ненасытно я к ней приникаю.

И она приникает ко мне ненасытно.

Остаётся стакан полутёплого чаю

в полутёмном вагоне, где плакать – не стыдно…

 

1982