Игорь Бяльский

Игорь Бяльский

Четвёртое измерение № 1 (169) от 1 января 2011 г.

Подборка: сам себе амалек

* * *

 

Дмитрию Сухареву

 

Что касается формы, то я формалист,

и в миру – не рифмованный фиговый лист

предпочту, а кленовый, к примеру.

Он трепещет, и фирменный чёткий узор,

узнаваемый сходу, смягчает мой взор

и связует с надеждою веру.

 

В растерявшийся, диалектический век

на арыки разобранных начисто рек,

удобрений и дефолиантов –

переносного смысла журчащий поток

не унёс бы взаправдашний звёздный листок

в пустоту запасных вариантов.

 

Но покуда в своих очертаньях живёт

среди химии всяческой и нечистот,

только солнечным светом влекома,

молодая листва, да пребудет здесь лад

и анютиных глазок бесхитростный взгляд

на куранты у горисполкома.

 

Сто цветов и три тысячи разных дерев,

сохранить свою плоть неизменной сумев,

мне даруют отраду и в сквере.

Мой единственный, мой совершившийся мир!

Да и фига пускай, если это инжир.

Лишь любови хватило бы вере.

 

* * *

 

до края дошли до предела

и дальше пошли за предел

и всякая тьма поредела

и всякий огонь поредел

 

когда же и мгла отлетела

ни слов не осталось ни тем

а следом и всякое дело

не тем показалось не тем

 

и всё-то их отъединяло

и дело и сам идеал

и не было им идеала

и по небу ангел летал

 

и дольше небесного тела

нагие светились тела

и больше в упор не глядела

сидела разглядывала

 

* * *

 

...свою дорогу. Не смущай других

ни тихим голосом, ни умным взглядом.

Сентябрь их сам одарит звездопадом.

На чёрный день свечу побереги.

 

А в эту ночь, когда небесный свет

искрится в звёздах и костром искрится,

из вежливости спрошенный совет

не изреки – пора и отшутиться.

 

Ты прошлым летом здесь уже прошёл,

прожил и уложил в рюкзак пожитки.

И анорака парашютный шёлк

отцвёл под солнцем до последней нитки.

 

Махрится переношенная ткань

два раза перешитого наряда.

Иди не глядя, ибо как ни глянь,

а свежего не происходит взгляда.

 

В степную зону ли, на горный зов,

ступай, прощальных лет не умножая.

Куда-нибудь! но прочь от берегов,

где молодость сбывается чужая.

 

Ах только бы не сбиться ей... Не тронь

несказанное песнею пропетой.

Спеши, покуда осень спорит с Летой

и звёзды не слетелись на огонь.

 

На улицу Хеврон

 

…на улицу Хеврон. Вдоль синагоги

в тени таких архитектурных вилл,

что я и сам купил полуподвал.

А выше проживают полубоги,

полубогини... Иностранец Билл,

спецкор от CNN, и та же Хана...

Прочёсывая города и страны,

на иерусалимский карнавал

(вы поняли, что речь о фестивале)

она привозит всяческих Ла-Скал.

Как жаль, что вы их тоже не видали.

А этот плющ по розовой стене...

Но я сказать не собирался, кроме

того, что в этой солнечной стране

я тоже грезил об отдельном доме

 

...на улицу Хеврон. А сам Хеврон,

где Ирод обустраивал гробницы

и праотцев надёжно оградил

от в общем-то не золотых времён,

отсюда в километрах сорока,

ну, тридцати. А стоит ли молиться

святыням наподобие могил –

вопрос отдельный; прошлые века

его не разрешили, да и этот,

уже прошедший век не убедил.

Что ни еврей – то свой, отдельный метод.

 

...на улицу Хеврон. Или, буквальней,

на улицу «Дорога на Хеврон»

ежевечерний мой поход недальний

картошки прикупить и макарон,

а говоря ещё исповедальней,

и прочих ед. Десятка два ступенек,

свернул на переход – и снова вниз.

Тому назад, любви безумный пленник,

я прочитал: «Нет денег кроме денег».

Теперь я уточняю: кроме «виз».

Во чреве придорожного продмага,

где полки ломятся дарами юга,

кредитной карточке иной предел –

слоёный, марочный, сырокопчёный.

Вези, тележка, всё, что углядел

репатрианта разум возмущённый.

Терпи страна, живущая в кредит.

Своё она всегда возьмёт, природа.

Кого из нас не переубедит

добыча ежедневного похода?

А впрочем, он уже еженедельный.

Но о машинах разговор отдельный.

 

...на улицу Хеврон. Поток машин

не так уж и силён, когда солдаты,

просматривают теудат-зеуты

и сумки зажигательных мужчин

из города Хеврона, где когда-то

и сам Давид семь с половиной лет,

помазанник, но также и поэт,

в те годы лучший друг филистимлян,

свою родню уничтожал как вид –

хромых и прочих без толку горячих,

слепых и, чтобы неповадно, зрячих,

любил и пел, плясал и воевал,

покуда всё-таки не основал

столицу повсемирнее Хеврона.

В ней жив и я почти непринуждённо

с тех пор, как оборвалась связь племён

в душе, не говоря уже о карте.

 

...Поток машин не так уж и силён,

особенно весной, точнее, в марте,

когда почти военные солдаты,

с иголочки одеты и обуты,

рассядутся с утра на остановках

при амунициях и при винтовках

автобусные сторожить маршруты

уже наутро после похорон.

Но ждут, скорей, не утоленья мести,

а тихо бредят выигрышным «Лото» –

пускай не пять, хотя б один мильон...

И вот, со всей своей страною вместе,

я выхожу на улицу Хеврон.

 

Ханука 5766

 

Инне Винярской

 

не сын пророка и не пророк но вижу и говорю

и этому царству уходит срок и этому декабрю

ещё судам не видать конца сады плодоносят но

желтеют листья и у дворца становится всё равно

густеет смог выцветает флаг ржавеет закатный блик

и ежеутренний телефак чернеет равно безлик

и ежедневная пелена вечерних полна теней

 

но я же помню и времена что были ещё равней

в краю где жил я не так давно немало кружило бед

в глазах темнело но всё равно не остановило свет

я шёл не зная зачем куда почти от самых карпат

светились горы и города и струны звенели в лад

большой фонтан и малый чимган в мотив слагались один

берёза тополь арча платан хранили от злых годин

и русский песенный стих берёг меня от всего равна

и вдоль дороги и поперёк была мне судьба одна

на юг на юго-юго-восток но к западу от перми

и вдаль меня уносил поток и бог одарял людьми

 

объятый осенью и зимой и лета не так легки

но я вернулся домой домой где светятся огоньки

на юдо-юдо-восток в холмы что к небу взошли гуртом

и здесь хватает кромешной тьмы но светится отчий дом

мой дом куда я привёл отца и брата и сыновей

и что гадать о конце дворца правей он чуток левей

какая разница новый год минувших столетий ряд

когда от века не ждут погод ни пальма ни виноград

и воин бравый бежит назад окрестности веселя

и судия источает яд и плачет моя земля

течёт и мёдом и молоком и чем только не течёт

но это смывшееся бочком оно всё равно не в счёт

иди себе и прямей бери к себе иди вопреки

и царства смертны и декабри но светятся огоньки

мой дом заборами неделим до самых корней и крон

за той горою ерусалим за этим холмом хеврон

и свет ещё не устал гореть а видишь и говори

и надо ещё посадить успеть орешни хотя бы три

 

* * *

 

когда взойдёт непроезжий знак

и солнце зайдёт в тупик

и рок зажжет негасимый зрак

и друг покажет язык

 

и громко скажет вчерашний зэк

утрись мол и знай шесток

и вмиг восставший из пепла смог 

накроет ближний восток

 

и весь каир вашингтон париж

и ближний и дальний мрак

тебе такой уготовят впрок

что может быть и поймёшь

 

что сорок восемь часов не срок

когда закончился век

и ты никакой им не доктор спок

а сам себе амалек.

 

В миру

 

Дине Рубиной

 

И всё же этот мир небезнадёжен.

В какой-то мере – непрерывен даже.

Я всё ещё не износил одёжек,

в которых провожался (по уму), – 

дерюжек отварных и трикотажей.

ОВИРа нет наряду моему.

Не говоря уже о вере. Та же.

 

Во всё хорошее. Люблю грозу.

В начале. И потом. Пускай грозится.

И грезится пускай. А заграница...

Да и была ли... Где она? В Камбодже?

Гляжу на смерть – и ни в одном глазу,

и твердь не разверзается внизу,

ну а небесная – помилуй, Боже.

 

Помилуй. Не прощай, но упаси

от вожделения переитожить.

Всё то, чем жил, суди. Но сохрани же

мой путь на той же временной оси.

В садах Турана, и в полях Руси – 

и там – обитель духа Твоего же,

а не экологические ниши.

 

От Пушкинской до улицы Гилель,

С Алайского на Маханэ-Йеуда

я всё своё несу, небезутешен.

И этот нескончаемый апрель

несёт меня за тридевять земель

к Обетованной. А уже оттуда – 

на небеса. Грозящиеся. Те же.

 

Лошадиное-2

 

И другая судьба – беспородная сивая кляча –

полоумные выкатит очи на новый бедлам

и потащит меня, спотыкаясь, но как бы не плача,

к апельсиновым рощам и обетованным холмам.

 

Из апреля, где ночи – прощания все и разлуки,

по бессонному тракту в беспечно полуденный май.

В эти райские запахи, в эти гортанные звуки...

И чего уже проще – молчи, обоняй и внимай.

 

Не люби эти лики и не понимай эти речи,

но прикладывай руки и голову, целы пока.

А другая судьба задрожит на субботние свечи

и сойдёт на обочину, втянет худые бока.

 

И на медленный шаг перейдёт, а ещё на таблетки.

Мол, не дорог овёс, только это уже не про нас.

И от солнца панаму надвинет военной расцветки.

И от страха натянет резиновый противогаз.

 

И отвоют сирены, и ласковый дождик заладит –

ты беги не тужи, расслабляйся, и наоборот.

Но застынет в обиде и снова ушами запрядет,

и дорогу забудет. Да мало ли новых ворот...

 

А потом успокоится. Может быть, даже с лихвою.

И кипы не оставит от всей маскарадной тщеты.

И на взмыленной морде с водою проступят живою,

не скажу «дорогие» – знакомые, скажем, черты.

 

Погоди. Но она же простилась. Поведать кому бы,

как молил и уламывал. – Нет. Наотрез. На дыбы.

...И оскалит улыбку во все лошадиные зубы:

Неужели, дружок, ты рассчитывал на две судьбы?

 

Апрельское

 

О себе я сказал, а теперь – мои речи о Боге.

Да, конечно, – религия, опиум, знаю, согласен.

Я еще в позапрошлой стране, не в четвёртом ли классе,

декламировал атеистические монологи.

 

И показывал книги с портретами Бруно и Браге,

и рассказывал про человекообразных горилл...

Дед ничуть не сердился, старинные марки дарил,

и про вихри враждебные пел, «подрастёшь...» говорил.

Я на похороны не слетал, телеграммку отбил.

За дипломным проектом в своей отсиделся общаге.

 

Бога нет. И не то чтобы очень мешал он, отнюдь.

Отмечтав о бессмертии, мамой обещанном в детстве, –

мол, таблетки придумают, стоит одну лишь глотнуть...

и о разоруженье всеобщем – ряды, мол, сомкнуть, –

я и сам бы не прочь утонуть в чудодейственном средстве.

 

Но таблеток не изобрели. И не изобретут.

Кубик Рубика – да, аэробика – да, нарасхват.

И хватается за автомат бородатый Бейрут,

и в цветном телевизоре снова небрит Арафат.

 

И покуда не нас, то есть нас, но покуда не в нос,

но уже началось – и навылет уже, и на снос.

Нет, не тот апокалипсис, нет, но чем далее в лес,

этот мирный процесс – он уже и всемирный процесс.

 

Нет, я не возражаю ни против безъядерных зон

на Таити или в Антарктиде, ни против заботы

о курящих и пьющих – любой принимаю резон

и работать согласен хоть все до единой субботы.

 

Бога нет – может быть, и устал, но своё отпотел.

И сработанный мир – хоть и несправедлив, но прекрасен

от божественных вёсен и дьявольски женственных тел

до торжественных песен и нравоучительных басен.

 

И теперь всё, что ни происходит, несётся, плывёт,

по-пластунски ползёт и на небо глядит возбуждённо,

не нуждается в Боге нисколько, поскольку живёт.

И нуждается в нас – ибо смертно и вооружённо.

 

Оставляя приёмник включённым, входя в интернет –

пробегая по сводкам едва ли последних злосчастий,

редактирую меру причастий и деепричастий.

Деда нет. И отец мой состарился. Времени – нет.

 

Свободный поиск

Club Vylсan

Club Vylсan

kingvulcan.com