Галина Ицкович

Галина Ицкович

Четвёртое измерение № 6 (426) от 21 февраля 2018 г.

Подборка: Каллиграфия: практикум на стене

Глаз Кусамы

 

I

Я посетила выставку Кусамы

Кусама не приехала сама:

У нас – вялотекущая зима,

Зачем мы ей? Но странно:

Вода и свет, сводящие с ума,

Сочатся из её горсти упрямой,

Благословив промасленный пейзаж

И мусора шуршащую позёмку.

Безумье на продажу! Глаз и чёлка.

У живописца кризис или ломка,

А мы глядим – не стоит вернисаж

Ни цента. Смыт дождями макияж,

За ним – вуайериста голый глаз

И точки в рамке.

 

II

Кусама (часть вторая)

Нам прислала

Смешную инсталляцию в консервах.

Не буду в этой очереди первой:

Сюда явилась истощить запас

Зима с пакетом тающей пороши.

Промёрзшие любители горошка

Послушно ждут возможности припасть

К весёлой белизне (a я, бывало,

За баночным ещё не так стояла

В предпраздничном безумии своём),

Видениями выстелить витрины:

Фалличен пестик, девственны тычинки.

Ещё немного – и дверной проём.

А там – проход в кусамину палату.

Я вспоминаю. Я ли виновата,

Что мыслям не собраться больше трёх.

Кусама бьёт горохом по стене,

А в кухне нарезают оливье.

 

И там, и здесь проныры-тараканы

За плинтус катят краденый горох.

Картошка вся в глазках. Глаза Кусамы

Глядят из всех прорех.

_____

Яёи Кусамa – японская художница

 

Эмигрантский серпантин

 

I

Эмигранты легко узнаваемы на фотографиях.

Это за их спиной ломятся распахнутые багажники

свежезарентованных кадиллаков;

талии надёжно схвачены спасательным кругом

североамериканского жира:

«У нас его много, так что мы никогда не утонем».

Горизонты лоснятся радугой:

«Это мы всей семьёй по дороге в «WhiteCastle».

Червоточины писем со старой родины

Отправляются в спам высокомерным

великодержавным сервером. Всё в цвету.

Имена, которыми они окликают друг друга,

похожи на лошадиные масти или сорта хлеба,

а фамилии – вехи былого позора, разменная монета очередей

в учреждениях немилосердного стыда.

 

Эмигрантам снятся многоязыкие сны в монохроме,

потеря купонов на питание, потеря билетов на родину,

чугунная челюсть чиновницы-англосаксонки.

Но в конце концов и у них случается воскресенье,

и они позируют на парковке, на фоне чужого багажника.

 

II

Дети, рождённые в эмиграции, красивы и крупны,

как птицы, выращенные в неволе.

У них новые, звучные,

щекочущие горло и ухо имена.

Oни – талисманы,

обладатели паспортов, – самим фактом рождения

в голубой прохладе городской больницы,

превращают семейство из своры мышей

в серых кучеров, в ливреях цвета государственного флага.

 

Старшие дети взрослеют рано, просиживают в залах

бессмысленного ожидания,

любезно и торопливо переводят ложь своих взрослых,

полуобъясняют семейные тайны

(«Мама никогда не была замужем за папой,

и брат мой – не кровный брат», –

«Да, все семеро по одному адресу,

но не используйте его для переписки»),

сонное зелье очередей

запивают, не морщась, одним глотком,

чёрной водой чужих решений.

 

III

Кукольный театр эмигрантского дома:

папa-марионеткa подвешен на ниточках срочной работы,

брат-клоун вечно судится с корпорацией,

жонглирует просороченными платежами,

мамa-матрешкa вытаскивает талисманы (Тиффани и Тайсонa)

из округлого таинства деревянной утробы.

Голоса как визгливые тормоза,

давят расплавленным жаром.

Разноцветная кровь переливается

на расцарапанной коленке самого младшего,

с двойным именем Принц-Талисман

(губы поджаты, ногти подстрижены,

каллиграфия практикуется на кирпичной стене школы).

 

IV

Набережная в европейском захолустье, восточный базар.

Воскресный угар

покупок, примерок

нарядов с вешалки «Всё за пять евро»,

помятых сердитых кур, депрессивных кроликов

в клетках,

дюнеров, новой немецкой еды,

льежских вафель, ожогов от жира.

– SpeakFrench, – говорит мне продавец средних лет

в отливающей фиолетовым древней щетине,

с диковинным акцентом, как будто в горле у него пламя или слива.

Сколько раз он слышал это за годы бельгийского уюта,

сколько раз ему снилось написание слов, касание фразы.

– SpeakFrench, comme ça?

Стайка одинаковых девочек-птиц примеряет все по очереди,

всем сёстрам по селфи,

отправляют снимки своим Али и Салимам.

Так мы живём, по обновке в неделю.

Приезжай, ну когда же.

Заплывают лёгким жиром разбитные мальчишки,

забывшие страх/голод/хлопки выстрелов/

кому надо отправить выручку в конце месяца,

и подходят к лоткам их серьёзные сёстры,

а может, они улыбаются под никабом.

Набережная Рузвельта

Следует за Де Голлем,

За Рузвельтом следует излом реки.

 

Как и предполагалось, до рассвета. Не-видение

 

Суббота, семь утра.

Пальцами раскрываю невидящие глаза:

Не пора ли спасать человечество?

На автобусной остановке

В темноте притаился Тед,

успешный пользователь банка TD,

Запаянный в тусклый плексиглас,

Ростом в полторы меня.

Мы доверяем TD, я и Тед,

Но сомневаемся в субботнем расписании автобусов.

Возможно, мне так и не удастся

Спасти ни одного пуэрториканца

Из вытащенных на нью-йоркский берег.

Фейсбук, к счастью,

раскрашивает ожидание

В цвета надежды и гнева:

Поэт грезит о воображаемой опасности;

Поэтесса, если есть такое слово,

вспоминает о несбывшейся любви,

Добавляя нотки абсурда в утренний коктейль.

Фейсбук – это книжка-раскраска, на обложке –

Прокисшие плоды воображения.

Фейсбук, как голодный птах, разевает клюв

В ожидании лайков.

Я забанила всех.

Лучше б сходила в баню,

Где мокрая листва имитирует осень,

Но хотя бы не холодит коленки.

На остановке я не более полезна, чем в бане.

Неспасеннное мной человечество досматривает субботний сон,

И первые симптомы рассвета уже подкрашивают губы Теда.

Автобусов нет как нет.

Мы так и не определились, наши пуэрториканцы или не наши.

Загадаю: если доеду-таки к утру, то наши,

а если опоздаю – всегда можно ещё вернуться

В тёплую ночь постели.

 

11.2017

Авторский перевод с англ.