Евгений Чепурных

Евгений Чепурных

Евгений ЧепурныхРодился в 1954 году вблизи города Чапаевска, в посёлке деревенского типа, прозванного в народе Садовкой. Нельзя ответить на вопрос, когда в его жизнь вошла поэзия. Скорее всего, с первым дыханием или даже в материнском чреве. Во всяком случае, поэтом он ощущал себя всегда и, может быть, именно поэтому даже самые ранние его стихотворения вызывали тайную злость почти у всех членов литературных кружков и объединений, куда Евгений Чепурных спускался, словно рождественский снег, свежо и чисто.

Будучи уверенным в своём предназначении, Евгений Чепурных не очень-то отвлекался на обустройство собственной жизни. Он успешно поступал в Университет и в Литературный институт имени Горького, но очень быстро покидал стены учебных заведений, считая, что нерождённые стихи, которыми он пожертвовал ради никчёмных лекций, никогда не простят ему этого. Конечно же, он был прав, поскольку и у Господа Бога нет документов, подтверждающих Его полномочия.

В 1978 году Евгений Чепурных отправил свою рукопись в журнал «Юность», и вскоре стихи его были напечатаны огромной подборкой. В те годы так печатали только Беллу Ахмадулину, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского.

А потом были тридцать лет жизни – тяжёлой и злой, как у всех истинных поэтов. Увы, но поэт в Самаре вовсе не поэт, а никому (по большому счёту!) не нужное существо. Отсюда – вечное безденежье и, известные всем нам, методы спасения и забвения. Обидно? Обидно. Ведь в любой другой стране поэт такого уровня был бы живым классиком, со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями. Много лет назад почти то же самое сказал Булат Окуджава. Произошло это в тот день, когда выступление великого барда, как говорится, разбавили выступлением самарского мальчика в стареньком пиджаке и в потёртых брюках.

Уже после первых стихотворений Евгения Чепурных, Булат Окуджава сказал в зал слова, звучавшие из его уст в первый раз. Он очень просто и естественно признал молодого самарского стихотворца равновеликим себе. И очень порадовался за Самару. Хотя сама Самара до сих пор не желает понимать, что обладает сокровищем, какого ещё поискать! 

 

Укоренение

(Фрагмент статьи)

 

Евгений Чепурных пишет, как дышит, а дышать ему, в отличие от деревьев и трав, тяжело и больно. Складывается ощущение, что все незримые токи Вселенной, таящие в себе тысячелетнюю человеческую память, пронизывают его тело, мерцают в нём, как сполохи, невидимые постороннему взгляду. Каждое его стихотворение похоже на дверь в каморке папы Карло. Происходит это вовсе не от того, что Евгений Чепурных большой мастер живописных мазков, а по другой, чисто мистической, причине: за каждым стихотворением Евгения Чепурных, словно за закрытой дверью, живёт ещё одно стихотворение, и оно, в свою очередь, становится дверью ведущей в другие пространства, в другие миры, в другие времена, где каждая кукла нашего мира может стать кукловодом, а каждый апостол, дождавшись своей очереди, непременно будет предан Иудой и распят на кресте.

«Я умоляю вас не прерывать партии!»

Рано или поздно, поэт должен проделать дырку в иллюзорном котелке, а затем – открыть заветную дверь, обнаруживая за ней целый мир – новый кукольный театр, готовый к Игре.

Помнится, Алексей Толстой, восхищаясь безграничными способностями своего ума, иронически говорил, что в таком состоянии хочется носом проткнуть свод Вселенной.

За нарисованным очагом открывается дверь с портретом самого Буратино – вход в собственную сущность!

Золотой ключ – знак успешной инициации. В результате таинственного обучения куклы стали кукловодами – пастушками народов, новыми Карабасами: «Это сами куклы открыли кукольный театр, они сами пишут пьесы в стихах, сами играют… О, дивный новый мир! Нижнее подобно верхнему: кажется, что, заглянув в окошко одного из этих игрушечных домов, мы увидим, как новый папа Карло задумчиво поглаживает узловатыми пальцами крохотное полено. И значит, во времена незапамятные кто-то выстругал тех, кто играет с нами». И не так-то прост был граф Толстой, сочинявший сказку про Буратино! Чего стоит только одно имя – Карабас! Смотрите! КА – душа; РА – бог солнца, РАБ – равный богу, БАС (с арабского) – пробуждение, воскресение. Таким образом, Карабас – вовсе не безмозглое чудовище, а демиург, пробуждающий уснувшие куклы, которые обречены стать богами другого мира! Вот вам и вся тайна Ивана Грозного и Иосифа Сталина! Непостижимая казалось бы тайна!

Артур Римбо с лёгкость говорил о необходимости разрушения человеческого мира только потому, что был убеждён, что именно хаос будет истоком нового мира. Однажды он даже сказал, что Господь давно уже не творит мир, а просто оживляет литературных героев, и получается, что все наши радости и беды созданы поэтами. И я понимаю, и верю, что именно от того, какая создаётся литература, зависит то, каким будет наш мир в будущем. Вот почему великие провидцы древности настаивали на том, что поэтов-чернушников необходимо приговаривать к смертной казни.

Евгений Чепурных, будучи ещё совсем молодым поэтом, хорошо понимал промысел папы Карло, и писал так:

 

Ни огня во мраке длинном,

Где и зрячий – как слепой.

Спит коробка с пластилином,

Спим в коробке мы с тобой.

 

Поутру, как замаячит

Проблеск дня в щелях дверей,

Снова слепит тихий мальчик

Дом, деревья и людей,

 

Солнце, брёвна на запруде,

Нас, коляску и дитя.

Если ж ныне позабудет,

Слепит тыщу лет спустя.

 

В каждом герое Евгения Чепурных словно задремали мифические герои и события.

Складывается ощущение, что любой странный герой его стихотворений, будь то прожжённый пьяница, философствующий бомж или человек, живущий в трамвае, знают, что наш мир – странное, намного более странное, чем кажется нам, место... Не от того ли все они так дорожат случайными встречами и скупыми словами-жестами, соединяющими их в огромном и яростном мире, что все они являются родственными осколками одной великой души, когда-то давно торжествующей во вселенной, а потом – расколотой и рассеянной по земле?

Не оттого ли любая мелочь, любая случайная встреча, оклик, отзвук, всхлип, смех, дыхание, эхо – всё это не затихает, не кончается, не перестаёт быть в поэтическом мире Евгения Чепурных, а напротив – чертит в душе его такие невероятные траектории, по сравнению с которыми орбиты созвездий кажутся ничего незначащими проселочными тропинками.

Может быть, именно об этом сказано когда-то давно: «Словно незнакомцы мы ходим друг подле друга в течение нескольких секунд или нескольких лет, или даже нескольких жизней, хотя любой случайный жест пробуждает эхо памяти древних несчастий или влечёт за собой продолжение старой истории, вновь оживающей на других широтах, под другими небесами... Миллионы случайностей сплетаются в один случай, но мы не знаем, какой Тициан собрал их вместе, хотя, может быть, всё связано одной нитью, и одна картина открывается нашим глазам...»

 

А в этом окне – девятнадцатый век,

А в этом – девятый.

А в этом идёт серебрящийся снег,

А в этом – лохматый.

 

Не бойся, издёрганный в кровь человек.

И будь ты хоть трижды распятый,

Из нашей любви – серебрящийся снег,

Из нашего детства – лохматый.

 

Ложись на подушку поближе к стене,

Под утро теплее укройся.

А если себя назовёшь ты во сне,

То я не услышу. Не бойся.

                                                                                                                                         

Перефразируя Жана Жене, можно сказать, что одна из задач поэзии – помочь нам избавиться от времени, которое называют историческим, но, на самом деле, являющегося теологическим.

С первой же строки истинного поэтического произведения время перестаёт исчисляться по известным календарям, поскольку уже не относится ни к христианской, ни к революционным эрам. Даже если время, называемое историческим, которое берёт своё начало от мифического и сомнительного события, именуемого Пришествием, не полностью исчезнет из сознания читателя, то протекает и другое время, не имеющее ни начала, ни конца, и его хорошо различают люди, живущие в мире поэзии. Поэт должен преодолеть все исторические условности, вызванные общественной жизнью, а затем и все социальные условности, но не во имя какого-то беспорядка, а ради освобождения.

Не верьте учёным шарлатанам. Мы живём в мире, где хронологии – нет! Поэты знают, что настоящее, прошлое, будущее иррелевантны.

С. Аверинцев, говоря о истинной поэзии, утверждал, что тайное устройство всего сущего напоминает поэтическую мелопею; в её глубине немало подводных рек, идущих навстречу или наперерез друг другу. Каждое стихотворение духовно локализовано как бы на пересечении различных линий, расчерчивающих всё пространство целого, уподобляя его конструкциям готической фантазии. Стихотворения ставят друг другу вопросы, дают друг другу ответы, причём их взаимная соотнесённость выявляет самые разные степени формальной фиксации – от самой жестокой – через множество промежуточных вариантов к противоположному полюсу, где само наличие связи обнаруживает себя только очень прилежному взгляду

Увы, даже самый прилежный взгляд не всегда спасает поэтов.

Антон Чехов всю свою жизнь мучился от невозможности постичь тайны человеческой души. Чехов – гений, но он не может объяснить, отчего несчастны его герои, что мучает их, раздражает, разрывает на части чистые их сердца? Кто виноват? Что делать? Почему продают вишнёвый сад? Зачем убивают чайку? Герои Чехова живут в измерении и изменении одного дня, не понимая, что они могут быть съедаемы своей прошлой жизнью, и, что, стреляя в профессора Серебрякова, дядя Ваня стреляет в самого себя, а потому промахивается буквально с двух шагов. Представляете, если бы после этого фарса дядя Ваня, уподобляясь Гамлету, произносящему сакральную фразу «На мне играть нельзя», произнёс бы не менее страшную и восхитительную фразу: «Нет, нет! Теперь я знаю точно: себя убить нельзя!» Жаль, что Чехов так и не произнёс эту фразу, хотя самоубийства своих героев он устраивает таким образом, что зритель всё равно должен подойти к этим мыслям: ведь смерть Треплёва вовсе не повод для того, чтобы прекратилась игра в лото! И, может быть, только после наложения друг на друга этих фактов – смерти и игры – мы можем правильно истолковать стоны вечных трёх сестёр: «Если бы знать! Если бы знать!»

Похоже, что Евгений Чепурных знает.

Знает, как больно жить в теле проститутки богине Леде, а в теле погибающего от тоски алкаша – Гераклу; вот почему в его мире до сих пор продолжается Троянская война; вот почему, спускаясь к Волге по заляпанной рекламой улице, он слышит свист половецких стрел, продолжающих полёт сквозь призрачные времена.

И поэтому сами строки становятся подобны безднам, призывающим друг друга.

Конечно же, вытворять такое может только человек, познавший, что такое быть песчинкой в пустыне и каплей воды в океане. И только такой человек мог написать золотые строки двадцатого века:

 

И стояло песочное время,

Упираясь в песчинку одну.

 

Порой мне кажется, что поэтический мир Евгения Чепурных даже в самые холодные времена обогревает лёгким и чистым дыханием необыкновенная девочка, имени которой он не знает и узнать боится. К тому же, об этой девочке он до сих пор не произнёс ни одного слова. Наверное, он прав: потому что любой человек, посмевший написать о своей сокровенной любви, непременно потеряет её и никогда уже не сможет отыскать её на земле. Написать о своей любви – всё равно, что раньше времени сжечь шкурку Лягушки-Царевны.

Мне кажется, что я знаю имя этой девочки. Иногда она тоже приходит ко мне, и тогда я бываю счастлив.

Светлую необыкновенную девочку зовут Впечатлительность. Именно она живёт в сердце поэта и становится источником истинной поэзии. Пока Впечатлительность жива, пока поэт не убил её, она неустанно комбинирует прекрасные мгновения, обрывки, обломки, запахи, мелочи, случайные обстоятельства, оттенки и поэт сам не понимает, как легко он создаёт те или иные произведения. Это и есть сотворчество. Убивает необыкновенную девочку гордыня и жажда славы. И тогда поэт вынужден имитировать то, что когда-то было истинным, живым и настоящим. Сергей Есенин хорошо это знал, когда писал своё стихотворение «Не жалею, не зову, не плачу...»

«Увеличьте число чувствительных людей, – говорил Дидро, – и вы увеличите число хороших и дурных поступков». Здесь одно вытекает из другого. Девочка Впечатлительность может заниматься своим божественным ремеслом только до тех пор, пока поэт не становится толстым и спокойным. Вот почему практически нет поэтов среди попов. Они все толстые и одинаковые, как русско-японские словари.

Стерн говорил, что поэт остаётся поэтом, пока в нём есть две составляющих: впечатлительность и вдохновение. Наверное, так оно и есть. Умер же живописец Франчиа от восхищения – после того, как увидел картину Рафаэля!

Истинный Поэт умирает сразу же после того, как его покидает Впечатлительность. Остальные живут долго, пользуясь услугами проституток.

 

Михаил Анищенко

 

Прививка задушевности

…давайте вместе порадуемся, что… Самара преподнесла читающей России своеобразный запоздалый подарок в лице Евгения Петровича Чепурных, нашего сегодняшнего «красивого, двадцатидвухлетнего» пятидесяти пяти лет, чья седая борода, ну, никак не старит его живёхоньких глаз.

На фотографии с обложки книги «Перелётное счастье» (2009), заботливо изданной в серии «Народная библиотека Самарской губернии», эти любопытные, хотя и чуть побитые за любопытство, глаза искрят не скоротечным дискотечным счастьем, а вечно молодой грустной мудростью, понимающей драгоценность жизни, несмотря на все горькие обманы.

Этого поэта отличают трогательная исповедальность, неизлечимая незащищённость души, мягкий русский юмор, который ничего общего не имеет с разнузданным стёбом, заполонившим телеэкраны. Стихи Евгения Чепурных – это прививка задушевности, веры в любовь на всю жизнь без какого-либо назойливого поучительства. Уверен, что он и читает свои стихи так же доходчиво, как пишет их, и его выступления будут иметь успех в любой аудитории – и в самой высоколобой, и в самой неискушённой. Он поэт для всех, и, как ни странно, при всей своей полузатаённой непростоте весьма простой-простой, но ни в чём не упрощенческий и не простоватенький, а сейчас это редкость.

Евгений Чепурных учился в Куйбышевском университете, а потом и в Литературном институте, но по традициям Алексей Максимыча сам себя достаточно пошвырял по разным работёнкам, был даже составителем поездов, чему я, составитель одних антологий, могу только позавидовать.

Несмотря на щедрую порцию малозаметных в национальном масштабе премий-малюток, помогших ему выжить, он ни к каким тусовкам не прибился – ведь сам с усам. Ухитрился состояться ни на кого не похожим. Но его не только не раскрутили, но даже не размотали как твердёнький, крепенько сам себя держащий клубок очень русских противоречий…

Я вижу, как необходим людям, обделённым нежностью, Евгений Чепурных с его добрым характером, с прирожденной нехамскостью, по которой скучают порой даже наши отечественные хамы. Он способен на такие пронзительные строки, на которые мало кто способен: «Ах, ничего не понимая, / Легко в пути. Легко в пути. Я тут живу в одном трамвае. / Так, ради Бога, заходи. / В окно посмотрим, поскучаем. / Сквозь воздуха и влаги смесь / Деревья, лица посчитаем: А вдруг одно родное есть? / Ведь даже у любой собаки / Есть покровитель в небесах. Вдруг отразится жизнь, как факел, / В случайно-любящих глазах? / И вот тогда – не будь в обиде, / Душа, к душе. Наедине. / Убей меня, чтоб я не видел / В них сострадания ко мне».

 

Евгений Евтушенко

 

Первоисточник: газета «Новые известия», 29 января 2010 года,
фрагмент статьи «“Красивый, двадцатидвухлетний” лет пятидесяти пяти»

 

Иллюстрации:

фотографии Евгения Чепурных разных лет;

обложки двух книг поэта

Подборки стихотворений

Свободный поиск

Мостбет вход войти

мостбет вход войти

my-mostbet.ru