Андрей Баранов

Андрей Баранов

Новый Монтень № 36 (564) от 21 декабря 2021 г.

Полёт бабочки

(отрывок из романа)

 

Незадолго до окончания третьего курса Павел куда-то пропал.

Ната приходила на занятия одна, грустная и потерянная. Римме хотелось подойти к ней и спросить, что с Павлом, но в последнее время они почти не разговаривали.

По истфаку поползли слухи. Говорили, что Павел ушёл из дома, загулял, связался с плохой компанией, что его вот-вот исключат или уже исключили из института. Римма не знала, что в этих слухах правда, а что ложь. Игорь тоже мало что мог прояснить – Павел как будто избегал его. Иногда они случайно встречались в их общем дворе, и Игорь пытался заговорить с другом, но Павел на все вопросы отвечал расплывчато, отводил глаза – и старался побыстрее свернуть разговор.

В начале мая по коридорам и аудиториям пединститута начал циркулировать новый слух о том, что Ната и Павел поженились. Хотя никого из институтских на регистрацию не приглашали и никакой свадьбы не устраивали, весть каким-то непостижимым образом всё-таки распространилась, и все стали Нату поздравлять.

Подошла к своей бывшей подруге и Римма. Она нежно обняла и поцеловала её в щёку – и это были их последние объятия и последний поцелуй, мысленно Римма навсегда исключила Нату из своей жизни.

Павел перестал бывать не только на лекциях и семинарах, но и на репетициях в студклубе, однако здесь, в студклубе, информация о новой жизни Павла была более подробная и достоверная. Дело в том, что ребята из вокально-инструментального ансамбля «Конфетти» часто пересекались с Павлом на разных квартирниках и богемных вечеринках, в которых он, судя по всему, принимал самое активное участие.

Римма стала ходить на репетиции ансамбля, познакомилась со всеми его участниками и добилась, что её стали приглашать на тусовки «для своих», где она надеялась встретить Павла.

Однажды ей повезло. Дело происходило в чьей-то однокомнатной квартире. Мебели почти не было, но зато у стены напротив окна стояли две огромные колонки, подключённые к магнитофону «Маяк». В однушку набилось человек тридцать, не меньше. Расселись на диване, стульях и даже на полу, кто-то постоянно толкался на кухне и в прихожей. Входная дверь то и дело открывалась и закрывалась, впуская новых посетителей и выпуская желающих покурить на лестничной клетке. Курили также в комнате и на балконе – сизый табачный дым плотным туманом висел в воздухе. Из рук в руки передавались бутылки и стаканы с водкой, пивом, плодово-ягодным и сухим болгарским вином со странным названием «Медвежья кровь». Закуски практически не было – только плавленые сырки, заботливо нарезанные кем-то на узкие длинные ломтики. Молодёжь гудела, активно делилась последними новостями из столичной и зарубежной музыкальной жизни. Хозяин квартиры, как величайшую драгоценность, извлёк из коробки катушку с магнитной лентой и зарядил её в магнитофон. На чёрном корпусе «Маяка» зажглись какие-то кнопочки и окошки, задёргались стрелки, бобины начали своё неспешное вращение, и из огромных чёрных колонок полился мощный и чистый почти студийный звук. Это была группа «Карнавал».

Все разговоры моментально смолкли. Аудитория превратилась в единый организм, загипнотизированный волшебной флейтой крысолова. Басы колотили в грудь, заставляя сердце биться учащённо, гитарные рифы поражали своей виртуозностью, голоса вокалистов проникали глубоко внутрь и вибрировали там в каждом нерве. Рок-группа пела о том, что волновало, что было понятно и знакомо, тексты подкупали своей искренностью и  какой-то настоящностью:

 

Свет звёздных ливней.

Были счастливыми часто при них.

Мы и не думали, что где-то в сумерках

Ждёт нас тупик.

Слишком похожи мы, слишком похожи мы

Вот в чём беда.

Есть только прошлое,

Это прошлое путь в никуда.

 

Слова песни болью отзывались в душе Риммы, напоминая ей о её безответной любви: есть только прошлое, это прошлое – путь в никуда! А у её любви и прошлого-то нет!

В этот момент в дверях комнаты вдруг появился Павел. Он пришёл в сопровождении не знакомых Римме ребят и девчонок. Все были явно навеселе. Одна девица с густо накрашенными губами и ресницами повисла у него на правой руке. В комнате было темно, и Павел не мог увидеть Римму, а вот она очень хорошо его видела – застывшего в квадрате света, в шляпе, съехавшей на затылок, сером распахнутом плаще и с дымящимся окурком сигареты в свободной руке. На лице Павла застыла ухмылка человека подшофе, но в его глазах Римма прочитала такую тоску, что её захлестнула волна острой жалости к этому потерянному человеку.

Послушав пару композиций, Павел развернулся и направился к двери. Римма последовала за ним.

Компания вышла из подъезда и направилась по тихому вечернему двору к главной улице города. Эта улица – названная именем великого русского писателя – отличалась от всех других тем, что прямо по её середине проходил тенистый сквер, засаженный липами, клёнами и тополями, но самое главное – сиренью. Стоял май, и сирень благоухала, светясь под тусклыми фонарями бульвара.

Компания двинулась по бульвару в сторону центра, смеясь и громко разговаривая. Римма догнала Павла и взяла его за локоть. От неожиданности Павел вздрогнул и остановился. В следующую секунду он оглянулся, их глаза встретились.

– Римма? – удивился Павел, – что ты здесь делаешь?

– Я проходила мимо и случайно увидела тебя, – соврала девушка.

Компания остановилась и пьяно загудела, призывая Павла продолжить променад.

– Павел, мне очень надо с тобой поговорить! – выпалила Римма, не отводя взгляда, – ты можешь на минутку оторваться от своей компании?

Павел был явно озадачен и сбит с толку её поведением, во всём этом чувствовалась какая-то загадка, которую непременно хотелось разгадать.

– Ребята, вы идите без меня! У меня тут важный разговор! – извинился он перед своей компанией и направился в другую сторону вслед за Риммой.

Несколько минут они шли молча. Редкие машины освещали их фарами и исчезали в темноте, помигав на прощание красными сигнальными огнями. Изредка навстречу попадались одинокие прохожие, прогуливающиеся перед сном; плотно приросшие друг к другу, прошли влюблённые, не замечая ничего вокруг; толстая тётка в облезлой кацавейке выгуливала на поводке такого же облезлого пса неизвестной породы и говорила ему с укором: «Ну что ты опять натворил! Зачем ты туда полез? И не стыдно тебе?». Пёс виновато смотрел на хозяйку, как будто и правда мучился угрызениями совести.

Павел с Риммой всё шли и шли в направлении обелиска, возвышающегося на крутом уступе волжского берега. В этот поздний час обелиск был освещён яркими прожекторами и напоминал космический корабль, готовый к старту. Молчание затягивалось. Павел уже думал, правильно ли он сделал, что оставил весёлую компанию и теперь идёт по ночному городу с этой странной девушкой, больше похожей на мальчика-подростка в своей бесформенной куртке с капюшоном и неизменных джинсах. Наконец, Римма заговорила:

– Павел, прости меня, если я слишком назойлива, просто я очень хочу тебе помочь – я вижу, как тебе тяжело, и мне кажется, тебе нужен сейчас человек, который просто мог бы выслушать тебя, не задавая лишних вопросов. Если хочешь, я могу быть таким человеком.

Проговорив на одном дыхании эту заученную фразу, Римма снова замолчала, мысленно ругая себя за глупость и боясь, что Павел сейчас развернётся и уйдёт. Но вместо этого Павел вдруг улыбнулся и посмотрел на неё новым заинтересованным взглядом.

Павел давно замечал, что Римма неравнодушна к нему, но старался не думать об этом – ведь он слишком хорошо знал о чувствах Игоря к девушке. К тому же он любил Машу, а потом у него начался роман с Натой, короче ему явно было не до Риммы. Но теперь всё изменилось: Ната предала его, образ Маши на глазах тускнел, вытесняемый бурными событиями последних месяцев, – и Павел как будто впервые разглядел это искренне преданное ему существо .

– Что ж, давай попробуем, – согласился он. – только откровение за откровение – ты мне тоже расскажешь всё о себе!

– Идёт! – охотно приняла условие Римма и счастливо улыбнулась, в первый раз за много-много месяцев.

 

Так начался их странный роман. Если вообще эти болезненные надрывные отношения можно назвать романом.

В конце июня Павел уходил в армию, и в запасе у Риммы был всего месяц, чтобы достучаться до его сердца. Практически весь этот месяц шла летняя сессия, и Римма целыми днями сидела дома, внешне готовясь к зачётам и экзаменам, а внутренне ожидая встреч с Павлом.

Она жила с мамой в маленькой квартирке на последнем этаже шестиэтажного дома без лифта. Квартира состояла из тесной кухоньки, ещё более тесной прихожей, совмещённого санузла и двух смежных комнат: в большой, проходной, жила мама, а крохотная тупиковая была её девичьей обителью. На восьми квадратных метрах умещались шкаф, письменный столик со стулом у окна и диван, который, если его разложить, занимал почти всю комнату, но Римма его никогда не раскладывала и спала на его половинке. Комната была такой маленькой и тесной, что вполне могла бы стать причиной униполярной депрессии, если бы не потрясающий вид из окна – это был вид на волжских простор, по которому постоянно сновали баржи и теплоходы, юркие катера и парусные лодки. В ясные дни можно было различить противоположный берег реки, поросший сосновым лесом, но чаще всего он лишь угадывался и был вечно задёрнут какой-то сизой дымкой. А вот бескрайнее, текучее, непрерывно меняющееся небо над Волгой хорошо просматривалось в любой день, не уставая удивлять неповторимостью и богатством красок. Римма любила часами сидеть у окна и смотреть на проплывающие мимо облака, принимающие форму различных животных и сказочных существ.

Именно в эту квартирку приходил к ней Павел. Она всегда безошибочно угадывала его звонок. Бежала встречать в прихожую, сразу же повисала у него на шее. Он был большой и широкоплечий, а она маленькая и худенькая, поэтому он подхватывал её на руки, как ребёнка, и нёс в комнату. По пути они преодолевали мамину территорию, но мамы дома никогда не было, потому что встречи происходили только днём и только в рабочие дни.

Что они делали в её комнате? Да ничего особенного. Они сидели на диване – она у него на коленях, а иногда рядом, положив голову к нему на плечо, – или он лежал, положив голову ей на колени; порой они вместе смотрели в окно, фантазируя, на что похожи проплывающие мимо облака. Он то утыкался носом в её волосы, то нежно держал её руку в своих ладонях, иногда чуть касался губами её щёк, лба, подбородка. При этом они непрерывно разговаривали, точнее, говорил обычно Павел, а Римма его внимательно слушала. Так слушать, как слушала Римма, не умел ни один человек на свете. Павлу ни с кем не было так хорошо и спокойно.

Римма любила его до безумия. Он казался ей отцом, которого она никогда не знала, старшим братом, о котором мечтала с детства, мужем, хотя она отлично понимала, что он муж совершенно другой женщины, которая к тому же ждёт от него ребёнка.

Чувство вины перед Натой присутствовало, конечно. Ей неловко было встречаться с бывшей подругой на консультациях и экзаменах и невольно замечать всё округляющийся под лёгкими летними платьями животик, но запретить себе видеться с Павлом было выше её сил.

«Мы не делаем ничего предосудительного, – успокаивала свою совесть Римма, – Ната сама виновата в том, что мало любит его, что ему с ней плохо. В конце концов, Ната поступила нечестно: она знала, как я люблю Павла, но перешагнула через мою любовь. Сейчас я могла бы носить его ребёнка, а не она!»

Ещё больше неприязнь к Нате усилилась, когда Римма узнала, кто предал их дискуссионный клуб.

– И как она после этого может смотреть тебе в глаза? – возмущалась девушка.

– Римма, не сыпь мне, пожалуйста, соль на рану, – просил Павел, и Римма тут же замолкала, боясь, что в следующий раз он просто не придёт.

Павел рассказал ей о Маше. Он искренне переживал и раскаивался за то, как непорядочно поступил с девушкой, но, как ни странно, Римме было приятно это услышать. В то время в молодёжной среде ходила древняя народная мудрость: «На чужом горе своего счастья не построишь». Эта пословица постоянно кружилась у Риммы в голове, отравляя часы свиданий с Павлом. Узнав, что Ната сама разрушила отношения Павла с другой девушкой, Римма впервые применила пословицу не к себе, а к Нате. Теперь встречи с Павлом она начала воспринимать как восстановление попранной справедливости: Ната как бы получала по заслугам за страдания, которые она принесла Маше.

И всё было бы хорошо, но Римму удивляло, что за весь месяц их почти ежедневных встреч Павел ни разу не сделал даже попытки поцеловать её по-настоящему, потрогать её грудь или промежность, раздеть её или раздеться самому. Римма с радостью сама проявила бы инициативу, но она была ещё девственницей, очень боялась показаться нескромной и неумелой, неведомая ей область половых отношений пугала её, пугала и манила: она ждала со страхом и нетерпением, что вот-вот Павел приступит к главному. Внутри неё всё переворачивалось и сжималось от сладкого страха и мучительного ожидания, но минуты складывались в часы, часы в дни, дни в недели, а главного так и не происходило.

Срок отправки Павла в армию, тем временем, стремительно приближался, и вот настал день накануне его ухода на сборный пункт.

В этот день Павел был особенно нежен: он держал её на руках, гладил по волосам, покрывал поцелуями её лицо, даже касался губ. Внутри у Риммы всё кипело, в низу живота стало влажно и горячо, она ласкала его плечи, целовала лицо. В какой-то момент она почувствовала как увеличился и затвердел его член, у неё в голове всё кружилось, ещё чуть-чуть – и она сама бросилась бы расстёгивать его рубашку и снимать брюки. Но тут Павел, бережно освободившись от её объятий, встал и подошёл к окну. Римма осталась лежать на диване, призывно глядя на него, её глаза горели, губы пересохли.

Павел смотрел в окно и видел девушку лишь боковым зрением. По Волге проплывал большой четырёхпалубный теплоход, окно было открыто, и вместе с порывами ветра с реки долетали обрывки мелодии, звучащей на судне. Гигантские кучевые облака, похожие на горы Кавказа, громоздились на горизонте.

– Павел, возьми меня, я больше не могу так, я вся твоя, вся-вся, до последней капельки – говорила Римма в каком-то полубреду. Кисти её рук были тесно зажаты между коленями. Голубые глаза превратились в два тёмно-синих бездонных колодца, в которые было страшно заглянуть.

– Римма, сейчас мы можем сделать непростительную ошибку, – сказал вдруг Павел, и Римма поразилась тому, как сухо и нравоучительно прозвучал его голос.

– Плевать на ошибку, – застонала она, – иди ко мне. Я не могу без тебя жить. Ты это понимаешь?

– Это тебе сейчас так кажется, – продолжал чужим голосом Павел, – завтра ты проснёшься и поймёшь, что я поступил совершенно правильно. Прости, но сейчас я должен уйти.

Не глядя на неё, он стремительно направился к выходу. Римма была так потрясена, что даже не пошла его провожать. Она слышала, как щёлкнула собачка в замке, как открылась, а затем захлопнулась дверь. И всё стихло.

 

Со следующей недели Римма стала каждый день проверять почтовый ящик – нет ли там солдатского письма без марки, но за два года службы Павел не написал ей ни строчки. В сентябре Ната не появилась в институте вместе с другими студентами, вернувшимися с каникул, а в октябре стало известно, что она родила сына. Студенты быстренько собрались ей на подарок, накупили каких-то пелёнок-распашонок, и делегация девиц с курса поехала устраивать смотрины малышу. Римма, разумеется, не поехала.

Ей казалось, что жизнь её закончилась, появилась навязчивая мысль, что смерть была бы счастливым избавлением от той душевной муки, в которую она погрузилась после расставания с Павлом. Ложась спать, она подолгу смотрела на упаковку таблеток снотворного, размышляя: не выпить ли их все? Принимая ванну, рассматривала голубые дорожки вен на руках и вскрывала их опасной бритвой в своём воображении.

Игорь между тем продолжал ошиваться рядом: приглашал её то в кино, то на танцы, провожал до дома и дарил всякие забавные мелочи, причём постоянно шутил и развлекал её, как мог. Он был милый и забавный, этот Игорь, а Римма была несчастна и одинока. По ночам она рыдала в подушку, чтобы не слышала мама за стенкой. Мама чувствовала, что с дочерью происходит что-то неладное, пыталась вызвать её на откровенность, но дочь уклонялась от разговора.

Время, как известно, лечит всё, что не убивает, а Римма была слишком молода и здорова для того, чтобы покончить счёты с этой жизнью, поэтому однажды хмурым ноябрьским утром она вдруг почувствовала себя вполне выздоровевшей от болезни по имени Павел.

Римма очень хорошо запомнила тот день, по нелепой случайности совпавший со смертью Брежнева. День был тревожный и инфернальный, казалось, небеса разверзлись над страной, и в образовавшуюся дыру ворвались ледяные космические ветры. Гудели сирены противовоздушной обороны, по радио звучала траурная музыка, были приспущены красные флаги, и на них появились чёрные траурные ленты. Раньше казалось, что Брежнев никогда не умрёт, он был всегда, сколько Римма себя помнила, и вот он умер. Это всё равно, как вдруг исчезла бы луна с небосвода – висела-висела каждый вечер, и вдруг пропала навсегда.

В тот день Римма и Игорь ушли с занятий раньше обычного, потому что и занятий-то толком никаких не проводилось. Бродя по городу, они не заметили, как снова оказались на том самом месте волжской набережной, где Игорь впервые признался в своей любви Римме. С той поры минул год, но чувства Игоря нисколько не переменились: он был всё так же чуток, надёжен, предупредителен.

Дойдя до памятного места, оба, как по команде, замолчали. И без слов было понятно, что они вспоминали событие годичной давности. Первой тишину нарушила Римма:

– Предложение ещё в силе? – спросила она.

– Конечно. Можно было и не спрашивать, – покраснев и смутившись, ответил Игорь.

– Что ж, испытательный срок у нас был долгий. Я всё обдумала и решила – я принимаю твоё предложение.

Игорь просто ошалел от радости. Он бросился к Римме, обнял за талию и стал покрывать поцелуями её лицо. Римма закрыла глаза и подставила губы для поцелуя. Это был первый в её жизни настоящий поцелуй, ей казалось, что это Павел целует её, она усилием воли пыталась отогнать непрошеное видение, но оно не исчезало.

Свадьбу сыграли в феврале, а уже в марте Римма поняла, что беременна. По странной иронии судьбы девочка появилась на свет одиннадцатого ноября, навечно закрепив в их семейном календаре дату помолвки родителей.

Ксюша росла болезненным и тревожным ребёнком. Днём могла спать только на улице в движущейся или покачивающейся коляске. К счастью, недалеко от дома Игоря, где на первое время поселились молодые, находился уютный детский парк с тенистыми аллеями и игровыми площадками. Первый год Ксюшиной жизни Римма наматывала круги по этому парку, обеспечивая дочурке дневной сон.

Именно в этом парке в один из летних дней примерно через полгода после рождения Ксюши Римма случайно встретилась с Павлом. Она помнила, что он вот-вот должен был вернуться из армии, но не знала, что он уже вернулся. В этот день Павел с сыном Женькой навещал своих родителей и после визита решил показать малышу парк своего детства. Женя был уже полуторагодовалым крупным бутузом, очень похожим на своего белокожего и сероглазого папашу. Щёки торчали из-за ушей, если смотреть сзади, волосы вились золотой волной, он сидел в раскладной коляске и сурово взирал на проплывавшие мимо него транспортные средства других малышей.

В армии Павел сильно возмужал. Это был уже не тот нежный и романтичный юноша, окрылённый коммунистической идеей, каким запомнила его Римма, а зрелый мужчина с загрубевшими чертами лица и спокойным умным взглядом несколько потемневших от времени глаз.

Римма была в домашнем сарафане, стареньких шлёпанцах, без макияжа, с гладко зачёсанными и стянутыми в хвост волосами. Когда она заметила Павла, первым желанием её было развернуться и скорее убежать, но бежать было уже поздно – Павел узнал её и приветливо помахал рукой.

Их коляски поравнялись. Они поздоровались. Стали рассматривать деток и взаимно восторгаться ими. Ни словом, ни пол словом не обмолвились они о том незабываемом месяце два года назад в маленькой квартирке на шестом этаже, как будто бы его и не было.

А ведь был! Был! Сейчас Римма жила совсем другой жизнью, но воспоминания постоянно захлёстывали её, врывались в ночные сны. Из-за этих назойливых воспоминаний она старалась реже бывать у мамы, а когда всё-таки бывала, никогда не заходила в свою девичью комнату, как будто там поселился дух их любви, с которым Римма боялась встретиться.

Они проговорили примерно с полчаса. Как Ната? Ничего. Как Игорь? Замечательно. Обменявшись новостями последних двух лет, постояли немного молча, и Римма сказала: «Ну, ладно, я пойду – пора Ксюшу кормить! Приятно было увидеться…» И всё. И никаких воспоминаний. Всё, что было, было не с ними теперешними, а совсем с другими людьми. Юными и безгрешными. Они умерли, те другие люди. Их больше нет. Павел, казалось, хотел ещё что-то сказать, но промолчал.

– Ну, пока! – нарушила молчание Римма и стронула Ксюшину коляску с места.

– Пока! – откликнулся Павел и повёз экипаж своего сына в другую сторону.

Распрощавшись, Римма быстро зашагала к выходу из парка, чтобы случайно не встретиться с Павлом ещё раз. Всё было ещё слишком больно. И неотступно в мозгу звучала одна и та же мысль: «Это мог быть наш ребёнок!» Кого именно Римма имела в виду – свою дочку или Пашиного сына – она и сама не смогла бы ответить на этот вопрос.

 

 

С полным текстом романа можно ознакомиться по ссылке:

 https://ridero.ru/books/polyot_babochki/#stock