Анатолий Жигулин

Анатолий Жигулин

Все стихи Анатолия Жигулина

  • Архангельское
  • Ах, мама, мама! Как ты пела, мама...
  • Ах, речка, речка Тебердинка!...
  • Белеет зябь морозными ожогами...
  • Белый лебедь
  • Белый-белый торжественный снег...
  • Берёза
  • Больше многих других потрясений...
  • Бурундук
  • В округе бродит холод синий
  • Вина
  • Воронеж!.. Родина. Любовь...
  • Воспоминание о воронежских садах
  • Вот и жизнь пошла на убыль...
  • Вот и снова мне осень нужна
  • Всё в этом мире ново, всё здесь вечно...
  • Всё труднее, всё труднее пишется...
  • Вспоминаются чёрные дни...
  • Встреча с Воронежем
  • Голубеет осеннее поле...
  • Горят сырые листья...
  • Град
  • Гулко эхо от ранних шагов...
  • Давно с берёз слетели листья
  • Дальние предки – католики...
  • Деревья с чёрными грачами...
  • Дирижабль
  • Дорога
  • Жизнь! Нечаянная радость!
  • За вербным перелеском...
  • Забытый случай
  • Загорелась листва на берёзах...
  • Заколоченные дачи...
  • Закончилось наше прекрасное лето...
  • Здравствуй, лоза у оврага...
  • Земля
  • Земля необычная здесь...
  • Значок ГТО на цепочках...
  • Золото
  • И припомнилась негромко
  • И пусть была лишь одурь пьяная
  • Из больничной тетради
  • Из российской истории
  • Ирине
  • Как сердце устало!...
  • Калина
  • Капустная синяя свежесть...
  • Качается мёрзлый орешник...
  • Кладбище в Заполярье
  • Коломенское
  • Колымская песня
  • Кордон Песчаный
  • Коршево
  • Кострожоги
  • Крещение. Солнце играет...
  • Кукует поздняя кукушка...
  • Летели гуси за Усть–Омчуг
  • Лисёнок
  • Марта
  • Марта, Марта! Весеннее имя...
  • Мелкий кустарник...
  • Мне помнится
  • Мой бедный мозг, мой хрупкий разум...
  • Москва
  • На Острожном бугре
  • На почерневших ветках дуба
  • Наконец пришло спокойствие...
  • Начало поэмы
  • Не надо бояться памяти
  • Невыразимы сладкой тишью...
  • Неуютный, невесёлый...
  • Ночная смена
  • О мои счастливые предки!
  • О Родина!
  • О, жизнь моя, не уходи...
  • О, жизнь! Я всё тебе прощаю
  • О, Родина! В неярком блеске...
  • Обвал
  • Обложили, как волка, флажками...
  • Опять в полях светло и пусто...
  • Осень, опять начинается осень...
  • Отвлекающий десант
  • Отец
  • Памяти друга
  • Памяти друзей
  • Перепёлка над пшеничным полем...
  • Песня
  • Пишу о душе
  • Подъёмный кран раскачивает ветер...
  • Поезд
  • Пожелтели, облетели кроны...
  • Полынный берег, мостик шаткий...
  • Полынь
  • Полярные цветы
  • Понимаю понемногу...
  • Поэзия не спорт
  • Поэт
  • Правда
  • Предок
  • Приехала мать из Воронежа
  • Приход зимы в краю суровом...
  • Работа
  • Рассвет в Бутугычаге
  • Рельсы
  • Ржавые ёлки...
  • Рига
  • Родина
  • Романс
  • Россия Бога не забыла...
  • Сани
  • Себя ни капли не жалея
  • Снова дрогнуло сердце от боли...
  • Сны
  • Соловецкая чайка
  • Сон-трава
  • Сосны на скалах
  • Спит рядами тёплый ельник...
  • Стихи (Когда мне было...)
  • Стихи Ирине
  • Сухой красноватый бурьян на заре...
  • Тайга за рекой пылала...
  • Трудная тема
  • Ты о чём звенишь, овёс...
  • У степного переезда...
  • Упал снаряд, и совершилось чудо...
  • Утиные Дворики
  • Холодный день на Иссык-Куле...
  • Храм белел сквозь чёрные деревья...
  • Художник
  • Чёрные листья осины...
  • Чёрный ворон, белый снег
  • Эпоха
  • Я был назначен бригадиром...
  • Я спал, обняв сырую землю...
  • Я сыну купил заводную машину...

Архангельское

 

Осинники да черные стога.

Забор нависшей над обрывом дачи.

Да синим льдом обмерзли берега.

И белый луг ветлою обозначен.

 

И с высоты — туманным молоком

Подернуты леса, овраги, реки...

А здесь, в церквушке,— выставка икон,

Написанных в каком-то дальнем веке.

 

Какое буйство красок и любви,

Какие удивительные блики!

Не верится, что созданы людьми

Бессмертные возвышенные лики.

 

Каким путем сюда они пришли

И почему их власть с веками крепла?

Их на кострах совсем недавно жгли.

Но вот они — восставшие из пепла.

 

И снова нынче, семь веков спустя,

В сиянии из золотистых пятен

С какой тревогой за свое дитя

Владимирская смотрит Богоматерь!

 

Что вдохновляло древних мастеров,

Что виделось им в окна слюдяные?

Конечно, бог — задумчив и суров.

Но и простые радости земные.

 

Далекое предчувствие весны.

Любовь, что так кротка и терпелива.

Тревожный ветер.

Мокрый ствол сосны.

И эта даль холодная — с обрыва.

 

1973

 

Ах, мама, мама! Как ты пела, мама...

 

Ах, мама, мама! Как ты пела, мама.

Тебя уж нет, но голос твой во мне.

Он все звучит и нежно, и упрямо,

И сердце стынет в горьком полусне.

 

В той тихой песне было много боли.

Про черный омут, вербы, тростники,

Про васильки, которые для Лели

Вы собирали в поле у реки.

 

Ушло навеки все, что было близко,

Лишь васильков - косою не скосить.

Забыл слова из песни материнской.

Забыл слова, и некого спросить.

 

1998

 

 

Ах, речка, речка Тебердинка!...

 

Ах, речка, речка Тебердинка!

Меня напрасно не зови.

В тебе растаял,

Словно льдинка,

Последний след моей любви.

 

Любви случайной, ненадежной

И сердце тронувшей слегка,

Но светлой, звонкой и тревожной,

Как эта горная река.

 

Она ушла куда-то в небыль,

Как тонкий луч за край земли,

И стала соснами, и небом,

И пылью солнечной вдали.

 

И только в памяти небыстрой

Она осталась навсегда

Незамерзающей и чистой,

Как эта синяя вода.

 

1967

 

Белеет зябь морозными ожогами...

 

Белеет зябь морозными ожогами.

За голым лесом дымная заря.

Опять иду звенящими дорогами

Бесснежного сухого декабря.

 

Опять, наверное, погибнут озими,

Промерзнут обнаженные поля.

От этой долгой,

Бесконечной осени

Устала и измучилась земля.

 

Уже дубы в последнем редком золоте

На пустыре застыли не дыша.

И беззащитна,

Как свеча на холоде,

В глухом просторе хрупкая душа.

 

И словно нет предела безотрадности,

И страшно в этом холоде пропасть...

Пора бы сердцу отогреться в радости,

Пора бы снегу теплому упасть!

 

1970

 


Поэтическая викторина

Белый лебедь

 

Дворянский род Раевских, герба Лебедь,

    выехал из Польши на Московскую службу в

    1526 г. в лице Ивана Степановича Раевского.

    Раевские служили воеводами, стольниками,

    генералами, офицерами-добровольцами в

    балканских странах, боровшихся против

    османского ига.

       По энц. сл. Брокгауза и Ефрона, т. 51

 

Ян Стефанович Раевский,

Дальний-дальний пращур мой!

Почему кружится лебедь

Над моею головой?

 

Ваша дерзость, Ваша ревность,

Ваша ненависть к врагам.

Древний род!

Какая древность -

Близится к пяти векам!

 

Стольники и воеводы...

Генерал...

И декабрист.

У него в лихие годы -

Путь и страшен, и тернист.

 

Генерал - герой Монмартра

И герой Бородина.

Декабристу вышла карта

Холодна и ледяна.

 

Только стуже не завеять

Гордый путь его прямой.

Кружит, кружит белый лебедь

Над иркутскою тайгой.

 

Даль холодная сияет.

Облака - как серебро.

Кружит лебедь и роняет

Золотистое перо.

 

Трубы грозные трубили

На закат и на восход.

Всех Раевских перебили,

И пресекся древний род -

 

На равнине югославской,

Под Ельцом и под Москвой -

На германской,

На гражданской,

На последней мировой.

 

Но сложилося веками:

Коль уж нет в роду мужчин,

Принимает герб и знамя

Ваших дочек

Старший сын.

 

Но не хочет всех лелеять

Век двадцатый, век другой.

И опять кружится лебедь

Над иркутскою тайгой.

 

И легко мне с болью резкой

Было жить в судьбе земной.

Я по матери - Раевский.

Этот лебедь - надо мной.

 

Даль холодная сияет.

Облака - как серебро.

Кружит лебедь и роняет

Золотистое перо.

 

1986

 

Белый-белый торжественный снег...

 

Белый-белый торжественный снег

И холодная свежесть окраин.

И машины стремительный бег.

И рябины горят, не сгорая.

 

И по-прежнему сердце влечет

Эта радость равнины окрестной,

Этот тонкий сверкающий лед

У обрыва над речкой безвестной.

 

Эта в поле сухая трава,

Эта заметь у старого тына.

Эти в первом снегу дерева.

Больше прочих, конечно, рябина.

 

1991

 

Берёза

 

Звенел топор, потом пила.

Потом — последнее усилье.

Берёза медленно пошла,

Нас осыпая снежной пылью.

 

Спилили дерево не зря,—

Над полотном, у края леса,

Тугие ветры декабря

Могли свалить его на рельсы.

 

Его спилили поутру,

Оно за насыпью лежало

И тихо-тихо на ветру,

Звеня сосульками, дрожало...

 

Зиме сто лет ещё мести,

Гудеть в тайге, ломая сосны,

А нам сто раз ещё пройти

Участок свой

По шпалам мёрзлым.

 

И, как глухой сибирский лес,

Как дальний окрик паровоза,

Нам стал привычен тёмный срез —

Большая мёртвая берёза.

 

Пришла весна.

И, после вьюг,

С ремонтом проходя в апреле,

Мы все остановились вдруг,

Глазам испуганно не веря:

 

Берёза старая жила,

Упрямо почки распускались.

На ветках мёртвого ствола

Серёжки жёелтые качались!..

 

Нам кто-то после объяснил,

Что бродит сок в древесной тверди,

Что иногда хватает сил

Ожить цветами

После смерти...

 

Ещё синел в низинах лед

И ныли пальцы от мороза,

А мы смотрели,

Как цветёт

Давно погибшая берёза.

 

1963

 

Больше многих других потрясений...

 

Больше многих других потрясений,

Что отпущены щедрой судьбой,

Помню солнечный день предвесенний,

Помню город разрушенный мой.

 

Бело-розовый, зыбкий - от снега.

От кирпичных разрубленных стен, -

Он теснился до самого неба,

Словно в белом тумане летел.

 

Незнакомый, притихший, суровый -

Словно призрачный дымный погост...

А вдали золотился сосновый,

Наведенный саперами мост.

 

На ступенях знакомого спуска,

Ах, как сердце забилось тогда!

Вот и домик на улице узкой...

Но была за углом пустота...

 

Только виделись дальние дали -

Необычно, просторно, светло.

Только черные птицы летали

И поземкой с обрыва мело.

 

Тополей обгорелые руки.

Обнаженный пролет этажа...

В первый раз

Содрогнулась от муки

Защищенная детством душа.

 

1972

 

Бурундук

 

Раз под осень в глухой долине,

Где шумит Колыма-река,

На склоненной к воде лесине

Мы поймали бурундука.

 

По откосу скрепер проехал

И валежник ковшом растряс,

И посыпались вниз орехи,

Те, что на зиму он запас.

 

А зверек заметался, бедный,

По коряжинам у реки.

Видно, думал:

«Убьют, наверно,

Эти грубые мужики».

 

- Чем зимой-то будешь кормиться?

Ишь ты,

Рыжий какой шустряк!..-

Кто-то взял зверька в рукавицу

И под вечер принес в барак.

 

Тосковал он сперва немножко

По родимой тайге тужил.

Мы прозвали зверька Тимошкой,

Так в бараке у нас и жил.

 

А нарядчик, чудак-детина,

Хохотал, увидав зверька:

- Надо номер ему на спину.

Он ведь тоже у нас - зека!..

 

Каждый сытым давненько не был,

Но до самых теплых деньков

Мы кормили Тимошу хлебом

Из казенных своих пайков.

 

А весной, повздыхав о доле,

На делянке под птичий щелк

Отпустили зверька на волю.

В этом мы понимали толк.

 

1963

 

 

* * *

 

В округе бродит холод синий

И жмется к дымному костру.

И куст серебряной полыни

Дрожит в кювете на ветру.

 

В такие дни

В полях покатых

От влаги чернозем тяжел...

И видно дали,

Что когда–то

Путями горькими прошел.

 

А если вдруг махры закуришь,

Затеплишь робкий огонек,

То встанет рядом

Ванька Кураш,

Тщедушный «львiвский» паренек.

 

Я презирал его, «бандеру».

Я был воспитан – будь здоров!

Ругал я крест его и веру,

Я с ним отменно был суров.

 

Он был оборван и простужен.

А впереди – нелегкий срок.

И так ему был, видно, нужен

Махорки жиденький глоток.

 

Но я не дал ему махорки,

Не дал жестоко, как врагу.

Его упрек безмолвно–горький

С тех пор забыть я не могу.

 

И только лишь опустишь веки –

И сразу видится вдали,

Как два солдата

С лесосеки

Его убитого несли.

 

Сосна тяжелая упала,

Хлестнула кроной по росе.

И Ваньки Кураша не стало,

Как будто не было совсем.

 

Жива ли мать его – не знаю...

Наверно, в час,

Когда роса,

Один лишь я и вспоминаю

Его усталые глаза...

 

А осень бродит в чистом поле.

Стерня упруга, как струна.

И жизнь очищена от боли.

И только

Памятью

Полна.

 

1964

 

Вина

 

Среди невзгод судьбы тревожной

Уже без боли и тоски

Мне вспоминается таежный

Поселок странный у реки.

 

Там петухи с зарей не пели,

Но по утрам в любые дни

Ворота громкие скрипели,

На весь поселок тот — одни.

 

В морозной мгле дымили трубы.

По рельсу били — на развод,

И выходили лесорубы

Нечетким строем из ворот.

 

Звучало:

«Первая! Вторая!..»

Под строгий счет шеренги шли.

И сосны, ругань повторяя,

В тумане прятались вдали...

 

Немало судеб самых разных

Соединил печальный строй.

Здесь был мальчишка, мой соклассник,

И Брестской крепости герой.

 

В худых заплатанных бушлатах,

В сугробах, на краю страны —

Здесь было мало виноватых,

Здесь было больше —

Без вины.

 

Мне нынче видится иною

Картина горестных потерь:

Здесь были люди

С той виною,

Что стала правдою теперь.

 

Здесь был колхозник,

Виноватый

В том, что, подняв мякины куль,

В «отца народов» ухнул матом

(Тогда не знали слова «культ»)...

 

Смотри, читатель:

Вьюга злится.

Над зоной фонари горят.

Тряпьем прикрыв худые лица,

Они идут

За рядом — ряд.

 

А вот и я.

В фуражке летней.

Под чей-то плач, под чей-то смех

Иду — худой, двадцатилетний —

И кровью харкаю на снег.

 

Да, это я.

Я помню твердо

И лай собак в рассветный час,

И номер свой пятьсот четвертый,

И как по снегу гнали нас,

 

Как над тайгой

С оттенком крови

Вставала мутная заря...

Вина!..

Я тоже был виновен.

Я арестован был не зря.

 

Все, что сегодня с боем взято,

С большой трибуны нам дано,

Я слышал в юности когда-то,

Я смутно знал давным-давно.

 

Вы что, не верите?

Проверьте —

Есть в деле, спрятанном в архив,

Слова — и тех, кто предан смерти,

И тех, кто ныне, к счастью, жив.

 

О, дело судеб невеселых!

О нем — особая глава.

Пока скажу,

Что в протоколах

Хранятся и мои слова.

 

Быть может, трепетно,

Но ясно

Я тоже знал в той дальней мгле,

Что поклоняются напрасно

Живому богу на земле.

 

Вина!

Она была, конечно.

Мы были той виной сильны.

Нам, виноватым, было легче,

Чем взятым вовсе без вины.

 

Я не забыл:

В бригаде БУРа

В одном строю со мной шагал

Тот, кто еще из царских тюрем

По этим сопкам убегал.

 

Он лес пилил со мною вместе,

Железной воли человек,

Сказавший «нет» на громком съезде

И вдруг исчезнувший навек.

 

Я с ним табак делил, как равный,

Мы рядом шли в метельный свист:

Совсем юнец, студент недавний

И знавший Ленина чекист...

 

О, люди!

Люди с номерами.

Вы были люди, не рабы.

Вы были выше и упрямей

Своей трагической судьбы.

 

Я с вами шел в те злые годы,

И с вами был не страшен мне

Жестокий титул «враг народа»

И черный

Номер

На спине.

 

1962-1963

 

Воронеж!.. Родина. Любовь...

 

Воронеж!.. Родина. Любовь.

Все это здесь соединилось.

В мой краткий век,

Что так суров,

Я принимаю, словно милость,

Твоей листвы звенящий кров.

 

Согрей меня скупою лаской,

Загладь печальные следы.

И приведи на мост Чернавский,

К раскатам солнечной воды.

 

И как навязчивая морочь,

Как синих чаек дальний плач,

Растает вдруг пустая горечь

Московских бед и неудач.

 

И что ты там, судьба, городишь?!

Тебе вовек не сдамся я,

Пока на свете

Есть Воронеж —

Любовь и родина моя.

 

1966

 

Воспоминание о воронежских садах

 

Клубится в близком редколесье

Подземный атомный завод.

Сады и кладбища за весью -

Спасение от тех невзгод.

 

В садах писалось мне прекрасно,

Но продан сад и сломан дом.

И над заводом жить опасно,

Но мы не ведали о том.

 

Он под землей гудит ракетой,

Вулканом пышет из леска,

Но яблоня в цветы одета

И сердцу моему близка.

 

И быль-Чернобыль мне не страшен

Над ним я вырастил свой сад

Среди полей, лесов и пашен,

Среди кладбищенских оград.

 

Я перенес из леса ясень,

Березу, елки, бересклет.

В их окружении прекрасном

Стихи писал я много лет.

 

И мне плевать на излученье,

Пока в глазах моих живет

Весенней яблони свеченье

И елки радостный полет.

 

Что мир спасется красотою,

Наивно знал я в те года.

Но вот стою над пустотою...

Как ошибался я тогда!

 

1998

 

Вот и жизнь пошла на убыль...

 

Вот и жизнь пошла на убыль,

Словно солнце на закат.

И серебряные трубы

В стылом воздухе звенят.

 

Жизнь моя! Сентябрь звенящий!

Время в прошлом торопя,

Все отчетливей и чаще

Вспоминаю я тебя.

 

Вспоминаю ранний-ранний

С колокольчиками луг.

На изломах белых граней —

Солнце шумное вокруг.

 

Вспоминаю малым-малым

Несмышленышем себя...

К тем истокам,

К тем началам

Ты зовешь меня, трубя.

 

1966

 

* * *

 

Вот и снова мне осень нужна,

Красных листьев скупое веселье,

Словно добрая стопка вина

В час тяжёлого, злого похмелья.

 

Вот и снова готов я шагать

По хрустящим бурьянам за город,

Чтобы долго и жадно вдыхать

Этот чистый целительный холод…

 

Тяжелее струится вода,

Горизонт недалёк и прозрачен,

И полоскою тонкого льда

Тихий берег вдали обозначен.

 

А вокруг не единой души.

И обрывы от инея белы.

И в заливе дрожат камыши,

Словно в сердце вонзённые стрелы.

 

Всё в этом мире ново, все здесь вечно...

 

Всё в этом мире ново, всё здесь вечно.

Восходит солнце,

Словно жизнь моя,

Чтобы опять светло и быстротечно

Сгореть над вечным ходом бытия.

 

И краткий миг судьбы моей тревожной

И нов и вечен в этой чуткой мгле,

Как нов и вечен

Смятый подорожник

На влажной и суглинистой земле.

 

1967

 

 

Всё труднее, всё труднее пишется...

 

Всё труднее, всё труднее пишется -

Слишком жизнь безоблачно светла.

Хорошо то пишется,

Что выжжется

Болью раскалённой добела.

 

Шёл по жизни.

В трудных бедах выстоял.

Были строки – память грозных лет.

Получилось что-то вроде выстрела:

Боль, как порох, вспыхнула – и нет.

 

Всё пустое, что теперь я делаю.

Я писать, как прежде не могу.

Сердце – словно гильза обгорелая,

Лишь слегка дымится на снегу...

 

1966

 

Вспоминаются чёрные дни...

 

Вспоминаются чёрные дни.

Вспоминаются белые ночи.

И дорога в те дали – короче,

Удивительно близки они.

 

Вспоминается мутный залив.

На воде нефтяные разводы.

И кричат,

И кричат пароходы,

Груз печали на плечи взвалив.

 

Снова видится дым вдалеке.

Снова ветер упругий и жёсткий.

И тяжёлые жёлтые блестки

На моей загрубевшей руке.

 

Я вернулся домой без гроша...

Только в памяти билось и пело

И берёзы дрожащее тело,

И костра золотая душа.

 

Я и нынче тебя не забыл.

Это с той нависающей тропки,

Словно даль с голубеющей сопки,

Жизнь открылась

До самых глубин.

 

Магадан, Магадан, Магадан!

Давний символ беды и ненастья.

Может быть, не на горе –

На счастье

Ты однажды судьбою мне дан?..

 

1966

 

Встреча с Воронежем

 

Вот переулок у заставы.

Я много лет мечтал с тоской

К твоим булыжинам шершавым

Припасть небритою щекой.

 

О город юности бессонной!

Чем дышишь ты и чем живешь?

Быть может, в ватнике казенном

Меня теперь не узнаешь?

 

Я жил в тайге угрюмым зверем,

В глухих урановых горах:

Я знаю, Город, ты не верил,

Что я преступник или враг.

 

На Колыме в краю острожном,

В моих мечтах с тех давних пор

Зеленый твой бугор Острожный

Был выше всех колымских гор.

 

1954

 

Голубеет осеннее поле...

 

Голубеет осеннее поле,

И чернеет ветла за рекой.

Не уйти от навязчивой боли

Даже в этот прозрачный покой.

 

Потемнела, поблекла округа -

Словно чувствует поле, что я

Вспоминаю погибшего друга,

И душа холодеет моя.

 

И кусты на опушке озябли,

И осинник до нитки промок.

И летит над холодною зябью

Еле видимый горький дымок.

 

1970

 

Горят сырые листья...

 

Горят сырые листья,

И вьется горький дым.

В саду, пустом и мглистом,

Он кажется седым.

 

В молчанье нелюдимом

Я думаю о дне,

Когда растаю дымом

В холодной тишине.

 

Листок заледенелый

Качается, шурша...

Уже почти сгорела,

Обуглилась душа.

 

Не будет продолженья

В растаявшем дыму.

И нету утешенья

Раздумью моему.

 

1965

 

Град

 

Побило градом яблони,

Ударило из мглы,

Сломало, словно ядрами,

Некрепкие стволы.

 

В лохмотья измочалена

Зеленая кора.

Стояли и молчали мы

Над грудой серебра.

 

Обняв руками деревце,

Разбитое вконец:

— И что же это деется?..—

Чуть выдохнул отец.

 

Погибла в утро летнее

С деревьями в соку

Мечта его.

Последняя,

Быть может, на веку...

 

О, градины небесные!

Вы очень нам горьки.

Но били нас увесистей

Земные кулаки.

 

До сей поры не найдены,

В метели и в дожди

Болят шальные градины

Под ребрами в груди.

 

Войною ли,

Обидами,

Пайком гнилой крупы —

Сполна нам было выдано

Ударов от судьбы.

 

...Настанут дни погожие,

Добавим в грунт золы,

Закутаем рогожами

Разбитые стволы.

 

Наплывами затянется

Кора, где выбил град.

И выдюжит,

Поправится

Наш перебитый сад.

 

1963

 

Гулко эхо от ранних шагов...

 

Гулко эхо от ранних шагов.

Треск мороза — как стук карабина.

И сквозь белую марлю снегов

Просочилась,

Пробилась рябина.

 

А вдали, где серебряный дым,—

Красноклювые краны, как гуси.

И столбов телеграфные гусли

Всё тоскуют над полем седым.

 

У дороги, у елок густых,

Если в зыбкую чащу вглядеться,

Вдруг кольнет задрожавшее сердце

Обелиска синеющий штык.

 

А простор —

Величав и открыт,

Словно не было крови и грусти.

И над белой сверкающей Русью

Красно солнышко

В небе горит.

 

1966

 

 

* * *

 

Давно с берёз слетели листья,

И на рябинах у крыльца

Повисли трепетные кисти,

Как обнажённые сердца.

 

И всюду видится нетвёрдость,

Непостоянство бытия…

И не горит, как мокрый хворост,

Душа притихшая моя.

 

И сердце бьётся неприметно,

Оно устало на весу

Дрожать от холода и ветра

В пустом неприбранном лесу.

 

Дальние предки католики...

 

Дальние предки – католики.

Это теперь всё равно.

Столики, столики, столики.

Белое злое вино.

 

Что же, помянем родителей,

Раз уж обычай такой.

Крепко их в жизни обидели.

Только в могилах покой.

 

Били, стреляли, кулачили –

Город, деревню, село.

Было судьбою назначено

Долгое, долгое зло.

 

Долгие тюрьмы с погостами.

В памяти это свежо.

Пусть же хотя бы у Господа

Будет вам всем хорошо.

 

12 мая 1998

 

Деревья с чёрными грачами...

 

Деревья с чёрными грачами

И горечь тающего льда.

И размываемый ручьями

Остаток санного следа.

 

А за темнеющим сараем

В тумане пойменных низин –

Кора зелёная, сырая

Уже оттаявших осин.

 

И на окраине селенья,

Где тучи тёплые висят,

Тревожным духом обновленья

Уже окутан сонный сад.

 

И рядом с древней колокольней,

Где синий свет и высота,

Опять надеждою невольной

Душа наивно занята...

 

О, если б всё-таки оставить

В грядущей неизбежной мгле

Пускай не жизнь,

Хотя бы память

Об этой жизни на земле!

 

1972

 

Дирижабль

 

Один и тот же незабытый

Я вижу полдень вдалеке:

Бегу босой по теплым плитам

К нагретой солнечной реке.

 

Туда, где лодки пахнут краской,

Где на лугу стоит яхт-клуб,

Где довоенный мост Чернавский

С перилами из старых труб.

 

Бегу с бугра тропой полынной

В дремучей чаще лебеды.

В моей руке пятак старинный,

Позеленевший от воды.

 

И все доступно,

Все открыто,

И ничего еще не жаль.

И надо мной плывет, как рыба,

Огромный сонный дирижабль.

 

Куда он плыл светло и прямо —

На дальний полюс, на парад,—

Забытый, вымерший, как мамонт,

Несовершенный аппарат?

 

Канатов черные обрывки

Под ним чертили высоту.

И было видно на обшивке

Ряды заклепок

И звезду.

 

Он пролетел над лугом желтым,

Где в лужах светится вода,

И утонул за горизонтом

В дрожащей дымке —

Навсегда.

 

А я его так ясно помню.

А я всю жизнь за ним бегу.

В мир непонятный

И огромный

С былинкой тонкой на лугу.

 

1966

 

Дорога

 

Все меньше друзей

Остается на свете.

Все дальше огни,

Что когда-то зажег...

Погода напомнила

Осень в Тайшете

И первый на шпалах

Колючий снежок.

 

Погода напомнила

Слезы на веках.

Затронула в сердце

Больную струну...

Давно уж береза

На тех лесосеках

Сменила

Спаленную нами сосну.

 

И тонкие стебли

Пылающих маков

Под насыпью ветер

Качает в тиши.

Прогоны лежневок

И стены бараков

Давно уже сгнили

В таежной глуши.

 

Дорога, дорога...

Последние силы

Злодейка цинга

Отнимала весной.

И свежим песочком

Желтели могилы

На черных полянах

За речкой Чуной.

 

Зеленые склоны

Да серые скалы.

Деревья и сопки,

Куда ни взгляни.

Сухие смоленые

Черные шпалы -

Как те незабытые

Горькие дни.

 

Дорога, дорога

По хвойному лесу.

Холодная глина

И звонкая сталь...

Кому-то стучать

Молотком по железу.

Кому-то лететь

В забайкальскую даль.

 

Дорога, дорога.

Стальные колеса.

Суровая веха

В тревожной судьбе.

Кому-то навеки

Лежать у откоса.

Кому-то всю жизнь

Вспоминать о тебе.

 

1973

 

* * *

 

Жизнь! Нечаянная радость!

Счастье, выпавшее мне.

Здесь вечерняя прохладность,

Белый иней на стерне.

 

И война, и лютый голод,

И тайга – сибирский бор,

И колючий, жгучий холод

Ледяных гранитных гор.

 

Всяко было, трудно было

На земле твоих дорог.

Было так, что уходила

И сама ты из-под ног.

 

Как бы ни было тревожно,

Говорил себе: держись!

Ведь иначе – невозможно,

Потому что это – жизнь.

 

Всё приму, что мчится мимо

По дорогам бытия…

Жаль, что ты неповторима,

Жизнь прекрасная моя.

 

За вербным перелеском...

 

За вербным перелеском

Куски речного льда

Несет с веселым плеском

Весенняя вода.

Стоит дымок в березах,

И солнце вдоль реки

Горит на красных лозах

Пушистой шелюги.

 

И от глухой обиды,

От всех моих забот

Остался только битый

Голубоватый след.

 

Изломанный и острый,

С подтаявших низин

Его вода уносит

До следующих весен,

До следующих зим.

 

1969

 

 

Забытый случай

 

Забытый случай, дальний-дальний,

Мерцает в прошлом, как свеча...

В холодном БУРе на Центральном

Мы удавили стукача.

 

Нас было в камере двенадцать.

Он был тринадцатым, подлец.

По части всяких провокаций

Еще на воле был он спец.

 

Он нас закладывал с уменьем,

Он был «наседкой» среди нас.

Но вот пришел конец терпенью,

Пробил его последний час.

 

Его, притиснутого к нарам,

Хвостом начавшего крутить,

Любой из нас одним ударом

Досрочно мог освободить.

 

Но чтоб никто не смел сознаться,

Когда допрашивать начнут,

Его душили все двенадцать,

Тянули с двух сторон за жгут...

 

Нас «кум» допрашивал подробно,

Морил в «кондее» сколько мог,

Нас били бешено и злобно,

Но мы твердили:

«Сам подох...»

 

И хоть отметки роковые

На шее видел мал и стар,

Врач записал:

«Гипертония»,-

В его последний формуляр.

 

И на погосте, под забором,

Где не росла трава с тех пор,

Он был земельным прокурором

Навечно принят под надзор...

 

Промчались годы, словно выстрел...

И в память тех далеких дней

Двенадцатая часть убийства

Лежит на совести моей.

 

1964

 

Загорелась листва на берёзах...

 

Загорелась листва на берёзах.

Засветился в низинах туман.

И в предчувствии первых морозов

Помрачнел придорожный бурьян.

 

И за ветками чёрных осинок,

За сырым и холодным жнивьём

Пробивается зелень озимых,

Словно память о детстве моём.

 

Вспоминается звон у колодца

На далёкой-далёкой заре,

Безымянная речка, болотце,

Голубая трава в серебре...

 

И в предчувствии вечной разлуки

На краю убывающих дней

Вспоминаются нежные руки,

Руки матери милой моей.

 

1969

 

Заколоченные дачи...

 

Заколоченные дачи.

Дятел будит тишину.

Талым снегом сосны плачут.

Чуют близкую весну.

 

И идет со мной Татьяна

И о чем-то говорит.

Это весело и странно

Называется - «кадрит».

 

Эх, Татьяна! Хвостик рыжий,

Челка лисьего огня.

Ни черта не закадришь ты

Волка старого - меня.

 

Это все когда-то было:

И ресницы и глаза.

Это все, как прежде, мило.

Жаль, что вечно так нельзя.

 

Жаль березу, ту, чье семя

Пало в снежную постель.

Жаль, что время, время, время

Разбивается в капель.

 

1967

 

Закончилось наше прекрасное лето...

 

Закончилось наше прекрасное лето.

Закончилась наша прекрасная осень.

Холодного чистого зимнего света

Полна тишина

Над вершинами сосен.

И замерла флюгера чёрная стрелка.

И в дюнах пустынных -

Раздолье воронам...

И наша любовь,

Как озябшая белка,

Ушла, ускакала

По розовым кронам...

 

1967

 

Здравствуй, лоза у оврага...

 

Здравствуй, лоза у оврага,

Домик и милая ель!

Радостно лает дворняга,

Милый, приветливый зверь.

 

Цепью железной грохочет,

Рвется ко мне на крыльцо.

Очень лизнуть меня хочет,

И непременно в лицо.

 

В пику недоброму веку

Даль молода и свежа.

Радостно льнет к человеку

Добрая песья душа.

 

В дебрях житейского мрака,

В час, когда сердцу невмочь,

Друг человеку — собака.

Только не может помочь.

 

1980

 

Земля

 

Мы сначала снимали

Твой снежный покров.

Кисти мерзлой брусники

Алели, как кровь.

 

Корни сосен рубили

Потом

Топором

И тебя обжигали

Горячим костром.

 

А потом мы ругались,

Суглинок кайля:

До чего ж ты упряма,

Родная земля!

 

Наконец ты сдавалась,

Дымясь и скорбя.

Мы ведь люди, земля!

Мы сильнее тебя.

 

1961

 

Земля необычная здесь...

 

Земля необычная здесь,

В Подмосковье.

Над бурым суглинком

Туман невесом...

И вдруг осенило

Забытой любовью

К тебе,

Мой далекий

Степной чернозем.

 

Там черные комья

Блестели как уголь,

И в них, как солома,

Ломались лучи.

И в яростном солнце

Скакали за плугом

Такого же черного цвета

Грачи.

 

Там осенью сердце

Сжималось в тревоге

И давняя память

Стучала в виски.

И, как золотинки,

На черной дороге

Желтели

Потерянные

Колоски.

 

1966

 

 

Значок ГТО на цепочках...

 

Значок ГТО на цепочках

На форменной куртке отца.

И тополь в серебряных почках,

И желтый песок у крыльца...

 

В эпоху сомнений и бедствий

До самого смертного дня

Нетленная память о детстве

Уже не оставит меня.

 

И видится, словно вначале,

Та первая в жизни беда,

Как будто по свету не мчали

Меня роковые года.

Все видится дымное небо,

Изломанный танками сад,

Горбушка казенного хлеба,

Что дал незнакомый солдат.

 

Видения дальнего детства

Опять меня сводят с ума,

Как будто не вдавлены в сердце

Россия, Сибирь, Колыма...

 

Как некое странное бремя,

С тревожным моим бытием

Дано мне застывшее время

В усталом сознанье моем.

 

Там хата с колючей соломой,

Поющий за печкой сверчок...

Какой-то солдат незнакомый,

Какой-то старинный значок.

 

1971

 

Золото

 

Глыбу кварца разбили молотом,

И, веселым огнем горя,

Заблестели крупинки золота

В свете тусклого фонаря.

 

И вокруг собрались откатчики:

Редкий случай, чтоб так, в руде!

И от ламп заплясали зайчики,

Отражаясь в черной воде...

 

Мы стояли вокруг.

Курили,

Прислонившись к мокрой стене,

И мечтательно говорили

Не о золоте — о весне.

 

И о том, что скоро, наверно,

На заливе вспотеет лед

И, снега огласив сиреной,

Наконец придет пароход...

 

Покурили еще немного,

Золотинки в кисет смели

И опять — по своим дорогам,

К вагонеткам своим пошли.

 

Что нам золото? В дни тяжелые

Я от жадности злой не слеп.

Самородки большие, желтые

Отдавал за табак и хлеб.

 

Не о золоте были мысли...

В ночь таежную у костра

Есть над чем поразмыслить в жизни,

Кроме

Золота-серебра.

 

1963

 

* * *

 

И припомнилась негромко

В тишине лесного дня

Ненаглядная знакомка,

Что покинула меня...

А берёза тихой свечкой

Свет роняет на стога.

И качается над речкой

Золотистая ольха...

Улетела, упорхнула,

Как сорока на сосну,

Больно в сердце встрепенула

Незатихшую струну.

И сидит себе стрекочет.

Может, думает: грущу.

Только зря она хлопочет –

Я и так её прощу.

Не подвергну укоризне

За пустячные грехи –

Ради краткой нашей жизни,

Ради веточек ольхи.

 

* * *

 

И пусть была лишь одурь пьяная,

Пусть вовсе не было любви, –

Возникло тонкое и странное,

Что не изучено людьми.

 

Неощутимое, невнятное,

Неразличимое почти,

Как та звезда голубоватая,

Едва мелькнувшая в ночи.

 

Её как будто бы и не было,

Но, догоревшая дотла,

В холодном мраке, в чёрной небыли

Она ведь всё-таки была.

 

 

Из больничной тетради

 

Ничего не могу и не значу.

Словно хрустнуло что-то во мне.

От судьбы получаю в придачу

Психбольницу -

К моей Колыме.

 

Отчужденные, странные лица.

Настроение - хоть удушись.

Что поделать - такая больница

И такая «веселая» жизнь.

 

Ничего, постепенно привыкну.

Ну, а если начнут донимать,

Оглушительным голосом крикну:

- Расшиби вашу в Сталина мать!

 

Впрочем, дудки! Привяжут к кровати.

С этим делом давно я знаком.

Санитар в грязно-белом халате

Приголубит в живот кулаком.

 

Шум и выкрики как на вокзале.

Целый день - матюки, сквозняки.

Вот уже одного привязали,

Притянули в четыре руки.

 

Вот он мечется в белой горячке -

Изможденный алкаш-инвалид:

- Расстреляйте, убейте, упрячьте!

Тридцать лет мое сердце болит!

 

У меня боевые награды,

Золотые мои ордена...

Ну, стреляйте, стреляйте же, гады!

Только дайте глоточек вина...

 

Не касайся меня, пропадлина!..

Я великой Победе помог.

Я ногами дошел до Берлина,

И приехал оттуда без ног!..

 

- Ну-ка, батя, кончай горлопанить!

Это, батя, тебе не война!..

- Отключите, пожалуйста, память

Или дайте глоточек вина!..

 

Рядом койка другого больного.

Отрешенно за всей суетой

Наблюдает глазами святого

Вор-карманник по кличке Святой.

 

В сорок пятом начал с «малолетки».

Он ГУЛАГа безропотный сын.

Он прилежно глотает таблетки:

Френолон, терален, тизерцин.

 

Только нет, к сожалению, средства,

Чтобы жить, никого не коря,

Чтоб забыть беспризорное детство,

Пересылки, суды, лагеря...

 

Гаснут дали в проеме оконном...

Психбольница, она - как тюрьма.

И слегка призабытым жаргоном

Примерещилась вдруг Колыма...

 

...От жестокого времени спрячу

Эти строки в худую суму.

Ничего не могу и не значу

И не нужен уже никому.

 

Лишь какой-то товарищ неблизкий

Вдруг попросит, прогнав мелюзгу:

- Толик, сделай чифир по-колымски!..

Это я еще, точно, смогу.

 

Все смогу! Постепенно привыкну.

Не умолкнут мои соловьи.

Оглушительным голосом крикну:

- Ни хрена, дорогие мои!..

 

1975

 

Из российской истории

 

Мне страшную быль рассказали, –

Ее повторить я готов, –

Как древние книги сжигали

В начале двадцатых годов.

 

Далёко, на севере где-то,

Стоял монастырь у воды.

Стоял на окраине света,

Не видел татарской орды.

 

Тевтонцы туда не пробились,

Ни ляхи,

Ни Наполеон.

Там древние книги хранились

Ещё с византийских времён.

 

…Костры полыхали багрово,

И отблеск плясал на стене.

И, может быть, подлинник «Слова»

Сгорел в том ужасном огне…

 

Горели и акты, и святцы,

Сказанья родимой земли…

Да что ж вы наделали, братцы!

Да как же вы это смогли?!

 

Ирине

 

В тумане плавают осины,

И холм маячит впереди.

Неудивленно и несильно

Дрожит душа в моей груди.

 

Вот так, наверно, и застыну,

И примет мой последний взгляд

Морозом схваченную глину

И чей-то вырубленный сад.

 

Издалека, из тьмы безгласной,

Где свет качается в окне,

Твой лик печальный и неясный

На миг приблизится ко мне.

 

Уже без вздоха и без мысли

Увижу я сквозь боль и смерть

Лицо, которое при жизни

Так и не смог я рассмотреть.

 

1967

 

 

Как сердце устало!...

 

Как сердце устало!

Как нужно покоя.

Хотя бы на несколько ранних минут,

Чтоб выйти в осеннее чистое поле

И знать, что тебя не зовут и не ждут.

 

Чтоб лес вдалеке.

Хорошо, если сосны.

Чтоб просто идти, никого не виня.

Чтоб было прозрачно, легко и морозно.

Чтоб тихо у ног шелестела стерня.

 

Как сердце устало!

Как нужно минуту:

Уйти, раствориться в туманной заре,

В чернеющем поле, ветрами продутом,

В просторном, холодном, седом ноябре.

 

1967

 

Калина

 

На русском Севере -

Калина красная,

Края лесистые,

Края озерные.

А вот у нас в степи

Калина - разная,

И по логам растет

Калина черная.

 

Калина черная

На снежной замети -

Как будто пулями

Все изрешечено.

Как будто горечью

Далекой памяти

Земля отмечена,

Навек отмечена.

 

Окопы старые

Закрыты пашнями.

Осколки острые

Давно поржавели.

Но память полнится

Друзьями павшими,

И сны тревожные

Нас не оставили.

 

И сердцу видится

Доныне страшная

Войной пробитая

Дорога торная.

И кровью алою -

Калина красная.

И горькой памятью -

Калина черная.

 

Калина красная

Дроздами склевана.

Калина черная

Растет - качается.

И память горькая,

Печаль суровая

Все не кончается,

Все не кончается...

 

1976

 

Капустная синяя свежесть...

 

Капустная синяя свежесть.

И красные клены вдали.

Последняя кроткая нежность

Притихшей осенней земли.

 

И сердцу легко и тревожно.

И в речке густеет вода.

Неужто когда-нибудь можно

Все это забыть навсегда?

 

И эти намокшие колья,

И стадо на том берегу,

И зелень свекольного поля

На сизом остывшем лугу?

 

И эти кусты, и осинки,

И берег с холодной травой,

И женщину в красной косынке

Над свежей зеленой ботвой?

 

1969

 

Качается мёрзлый орешник...

 

Качается мёрзлый орешник,

Стучит на холодном ветру.

И я – неприкаянный грешник –

Опушкой иду поутру.

 

Блестит на дороге солома,

Деревья стоят в серебре.

И всё мне, как прежде, знакомо

В пушистом седом январе:

 

Болотца замёрзшее блюдце

И в тёплом снегу – камыши...

Но только уже не вернуться

В прозрачную юность души.

 

Растаяла в годы скитанья,

Как этих дерев серебро,

Блаженная радость незнанья,

Начальная вера в добро.

 

И только по склонам бесснежным,

Где стога замёрзший комок,

Ещё не угасшей надежды

Струится наивный дымок.

 

1972

 

Кладбище в Заполярье

 

Я видел разные погосты.

Но здесь особая черта:

На склоне сопки - только звезды,

Ни одного креста.

 

А выше - холмики иные,

Где даже звезд фанерных нет.

Одни дощечки номерные

И просто камни без примет.

 

Лежали там под крепким сводом

Из камня гулкого и льда

Те, кто не дожили до свободы

(Им не положена звезда).

 

...А нас, живых, глухим распадком

К далекой вышке буровой

С утра, согласно разнарядке,

Вел мимо кладбища конвой.

 

Напоминали нам с рассветом

Дощечки черные вдали,

Что есть еще позор

Посмертный,

Помимо бед, что мы прошли...

 

Мы били штольню сквозь мерзлоты.

Нам волей был подземный мрак.

А поздно вечером с работы

Опять конвой нас вел в барак...

 

Спускалась ночь на снег погоста,

На склон гранитного бугра,

И тихо зажигала звезды

Там,

Где чернели

Номера...

 

1961-1963

 

Коломенское

 

А за окошком - родина:

Подъемный кран да глина.

Да желтая болотина,

Да красная калина.

 

А поправей немного,

В серебряной росе -

Веселая дорога -

Каширское шоссе.

 

И листья кружат в танце,

И ветки - словно сеть.

И едут иностранцы

На церковь поглазеть.

 

Летящая, как слава,

Из глубины веков,

Для них она - забава,

А для меня - любовь.

 

И вдалеке за горкою -

Поля, поля, поля...

Полыни ветка горькая

Она - как жизнь моя.

 

Привет родному краю!

Я весь навеки твой,

Я медленно сгораю

С березовой листвой.

 

1969

 

Колымская песня

 

Я поеду один

К тем заснеженным скалам,

Где когда-то давно

Под конвоем ходил.

Я поеду один,

Чтоб ты снова меня не искала,

На реку Колыму

Я поеду один.

 

Я поеду туда

Не в тюремном вагоне

И не в трюме глухом,

Не в стальных кандалах,

Я туда полечу,

Словно лебедь в алмазной короне,-

На сверкающем «Ту»

В золотых облаках.

 

Четверть века прошло,

А природа все та же -

Полутемный распадок

За сопкой кривой.

Лишь чего-то слегка

Не хватает в знакомом пейзаже -

Это там, на горе,

Не стоит часовой.

 

Я увижу рудник

За истлевшим бараком,

Где привольно растет

Голубая лоза.

И душа, как тогда,

Переполнится болью и мраком,

И с небес упадет,

Как дождинка - слеза.

 

Я поеду туда

Не в тюремном вагоне

И не в трюме глухом,

Не в стальных кандалах.

Я туда полечу,

Словно лебедь в алмазной короне,-

На сверкающем «Ту»

В золотых облаках.

 

1974

 

 

Кордон Песчаный

 

Спустился летчик, весь иссеченный,

На мягкий мох березняка,

Над ним в слезах склонились женщины -

Жена и дочка лесника...

 

И мы с братишкой в яму черную

Смотрели, стоя под сосной.

Мы были просто беспризорными

Той неуютною весной.

 

Потом у маленького озера,

Где самолет упал вдали,

Двух карасей мелочно-розовых

В прибрежной тине мы нашли.

 

Под ивой, перебитой крыльями,

Без соли - не достать нигде -

В консервной банке их сварили мы,

В бензином пахнущей воде...

 

Кордон Песчаный!..

Пойма топкая,

Худой осинник на пути!

Хочу опять сырыми тропками

В твои урочища пройти.

 

Хочу опушками сорочьими

Пройти к дымящейся реке...

Хочу найти могилу летчика

В сухом и чистом сосняке.

 

1973

 

Коршево

 

Ничего в нем вроде хорошего,

Просто так, большое село.

Облака плывут — мимо Коршева,

Журавли летят — мимо Коршева,

И Битюг блестит как стекло.

 

А с горы удивляет далями

Неоглядный лесной простор.

Утки дикие кружат стаями,

Отражаясь в воде озер.

 

И, живя не в ладу с законами,

Рыбаки испокон веков

Острогою бьют щуку сонную

У обрывистых берегов.

 

И ночами летними странными

В каждом спящем пустом дворе

Лопухи, от росы стеклянные,

Тихо светятся на заре.

 

1966

 

Кострожоги

 

В оцеплении, не смолкая,

Целый день стучат топоры.

А у нас работа другая:

Мы солдатам палим костры.

 

Стужа — будто Северный полюс.

Аж трещит мороз по лесам.

Мой напарник — пленный японец,

Офицер Кумияма-сан.

 

Говорят, военный преступник

(Сам по-русски — ни в зуб ногой!).

Кто-то даже хотел пристукнуть

На погрузке его слегой...

 

Все посты мы обходим за день...

Мы, конечно, с ним не друзья.

Но с напарником надо ладить.

Нам ругаться никак нельзя.

 

Потому что все же — работа.

Вместе пилим одно бревно...

Закурить нам очень охота,

Но махорочки нет давно.

 

Табаку не достанешь в БУРе.

Хоть бы раз-другой потянуть.

А конвойный стоит и курит,

Автомат повесив на грудь.

 

На японца солдат косится,

Наблюдает из-под руки.

А меня, видать, не боится,

Мы случайно с ним земляки.

 

Да и молод я.

Мне, салаге,

И семнадцати лет не дашь...

— Ты за что же попал-то в лагерь?

Неужели за шпионаж?

 

Что солдату сказать — не знаю.

Все равно не поймет никто.

И поэтому отвечаю

Очень коротко:

— Ни за что...

 

— Не бреши, ни за что не садят!

Видно, в чем-нибудь виноват...—

И солдат машинально гладит

Рукавицей желтый приклад.

 

А потом,

Чтоб не видел ротный,

Достает полпачки махры

И кладет на пенек в сугробе:

— На, возьми, мужик!

Закури!

 

Я готов протянуть ладони.

Я, конечно, махорке рад.

Но пенек-то — в запретной зоне.

Не убьет ли меня солдат?

 

И такая бывает штука.

Может шутку сыграть с тобой.

Скажет после: «Бежал, подлюка!»

И получит отпуск домой.

 

Как огреет из автомата —

И никто концов не найдет...

И смотрю я в глаза солдата.

Нет, пожалуй что не убьет.

 

Три шага до пня.

Три — обратно.

Я с солдата глаз не свожу.

И с махоркой, в руке зажатой,

Тихо с просеки ухожу.

 

С сердца словно свалилась глыба.

Я стираю холодный пот,

Говорю солдату: «Спасибо!»

Кумияма — поклон кладет.

 

И уходим мы лесом хвойным,

Где белеет снег по стволам.

И махорку, что дал конвойный,

Делим бережно пополам.

 

1963

 

Крещение. Солнце играет...

 

Крещение. Солнце играет.

И нету беды оттого,

Что жизнь постепенно сгорает -

Такое вокруг торжество!

И елок пушистые шпили,

И дымная прорубь во льду...

Меня в эту пору крестили

В далеком тридцатом году.

 

Была золотая погодка,

Такой же играющий свет.

И крестною матерью - тетка,

Девчонка пятнадцати лет.

 

И жребий наметился точный

Под сенью невидимых крыл -

Святой Анатолий Восточный

Изгнанник и мученик был.

 

Далекий заоблачный житель,

Со мной разделивший тропу,

Таинственный ангел-хранитель,

Спасибо тебе за судьбу!

 

За годы терзаний и болей

Не раз я себя хоронил...

Спасибо тебе, Анатолий,-

Ты вправду меня сохранил.

 

1976

 

Кукует поздняя кукушка...

 

Кукует поздняя кукушка.

Клубится пар грибных дождей.

Дубы качают на верхушках

Пучки зеленых желудей.

 

И я иду тропинкой хвойной,

Травинку горькую грызу.

И так чудесно, так спокойно

В согретом солнечном лесу!

 

Но не могу переупрямить

Ту боль, что сердце мне свела, -

Моя измученная память

Гудит во все колокола.

 

Гудит во мне глухим набатом

О днях ошибок и потерь,

О том, что сделано когда-то

Не так, как сделал бы теперь...

 

А лес шумит на косогоре...

Скажи, кукушка, сколько дней

Еще мне жить,

Еще мне спорить

С жестокой памятью моей?

 

1969

 

* * *

 

Летели гуси за Усть–Омчуг

на индигирские луга,

и всё отчётливей и громче

дышала сонная тайга.

 

И захотелось стать крылатым,

Лететь сквозь солнце и дожди,

И билось сердце под бушлатом,

Где черный номер на груди.

 

А гуси плыли синим миром,

Скрываясь в небе за горой.

И улыбались конвоиры,

Дымя зеленою махрой.

 

И словно ожил камень дикий,

И всем заметно стало вдруг,

Как с мерзлой кисточкой брусники

На камне замер бурундук.

 

Качалась на воде коряга,

Светило солнце с высоты.

У белых гор Бутугычага

Цвели полярные цветы...

 

1963

 

Лисёнок

 

Привезу тебе лисёнка,

До апреля подожди.

Отвяжу с мешка тесёмку:

— Ну-ка, рыжий выходи!

 

Выйдет робкий несмышлёныш,

Головастый и смешной,

Лисий маленький детёныш,

Черноглазый зверь лесной.

 

Будет фыркать он спросонок.

Скажут все наперебой:

— У Ларисы есть лисёнок,

Не игрушечный — живой!

 

У Ларисы — носик лисий,

Золотая коса,

И поэтому Лариса,

Не Лариса, а — лиса!

 

1960

 

 

Марта

 

Сгорели в памяти дотла

Костры сибирской лесосеки.

Но в тайниках ее навеки

Осталась теплая зола.

 

И лишь подует горький ветер

С далеких, выжженных полян,

Как затрещат сухие ветви,

Метнутся тени по стволам.

 

Сохатый бросится, испуган,

Рванет по зарослям густым.

И ругань, ругань, ругань, ругань

Повиснет в воздухе, как дым.

 

Взметнутся кони на ухабы,

Таща корявый сухостой.

И кто-то крикнет:

— Бабы! Бабы!

Гляди-ка, бабы, с ноль шестой!..

 

Она запомнилась навеки...

По хрусткой наледи скользя,

Она несла по лесосеке

Большие юные глаза.

 

Она искала земляков,

Она просила: — Отзовитесь.—

И повторяла:

— Лабас ритас!.. —

     не слыхал печальней слов.

 

Она сидела у огня,

Ладони маленькие грела

И неотрывно на меня

Сквозь пламя желтое смотрела.

 

Густым туманом по ручью

Стелилось пасмурное небо...

И я сказал ей:

— Хочешь хлеба? —

Она ответила:

— Хочу.

 

И я отдал ей все до крошки.

Был слышен где-то крик совы.

Желтели ягоды морошки

Среди оттаявшей травы...

 

И было странно мне тогда,

Что нас двоих,

Таких неблизких,

В седой глуши лесов сибирских

Свела не радость,

А беда.

 

1965

 

Марта, Марта! Весеннее имя...

 

Марта, Марта! Весеннее имя.

Золотые сережки берез.

Сопки стали совсем голубыми.

Сушит землю последний мороз.

 

И гудит вдалеке лесосека.

Стонет пихта, и стонет сосна...

Середина двадцатого века.

Середина Сибири. Весна.

 

По сухим по березовым шпалам

Мы идем у стальной колеи.

Синим дымом, подснежником талым

Светят тихие очи твои.

 

Истекает тревожное время

Наших кратких свиданий в лесу.

Эти очи и эти мгновенья

Я в холодный барак унесу...

 

Улетели, ушли, отзвучали

Дни надежды и годы потерь.

Было много тоски и печали,

Было мало счастливых путей.

 

Только я не жалею об этом.

Все по правилам было тогда -

Как положено русским поэтам -

И любовь, и мечта, и беда.

 

1980

 

Мелкий кустарник...

 

Мелкий кустарник,—

Сырая осина,

Синие ветки

В лесной полосе.

Тонкая, легкая

Сладость бензина

После заправки

На раннем шоссе.

 

А впереди —

Догорают березы.

Черная елка,

Сосна и ольха.

Тихое солнце

Глядит на покосы,

На побелевшие

За ночь луга.

 

Утренний иней,

Конечно, растает.

Снова откроется

Зелень травы.

Словно опять

Ненадолго настанет

Легкое время

Беспечной любви.

 

Милая женщина,

Грустная птица!

Все в этой жизни —

До боли всерьез.

Сколько еще

Оно может продлиться,

Это дыхание

Желтых берез?

 

Сколько еще

За твоими глазами

В кружеве этой

Последней листвы

Там, впереди,

За полями, лесами —

Жизни, печали,

Дороги, любви?..

 

1974

 

* * *

 

В.Филину

 

Мне помнится

Рудник Бутугычаг

И горе

У товарищей в очах.

 

Скупая радость,

Щедрая беда

И голубая

Звонкая руда.

 

Я помню тех,

Кто навсегда зачах

В долине,

Где рудник Бутугычаг.

 

И вот узнал я

Нынче из газет,

Что там давно

Ни зон, ни вышек нет.

 

Что по хребту

До самой высоты

Растут большие

Белые цветы...

 

О, самородки

Незабытых дней

В пустых отвалах

Памяти моей!

 

Я вас ищу,

Я вновь спешу туда,

Где голубая

Пыльная руда.

 

Привет тебе,

Заброшенный рудник,

Что к серой сопке

В тишине приник!

 

Я помню твой

Густой неровный гул.

Ты жизнь мою тогда

Перевернул.

 

Привет тебе,

Судьбы моей рычаг,

Урановый рудник

Бутугычаг!

 

1964

 

Мой бедный мозг, мой хрупкий разум...

 

Мой бедный мозг, мой хрупкий разум,

Как много ты всего хранишь!

И все больнее с каждым разом

Тревожно вслушиваться в тишь.

 

В глухую тишь безмолвной думы,

Что не отступит никогда,

Где, странны, пестры и угрюмы,

Живут ушедшие года.

 

Там все по-прежнему, как было.

И майский полдень, и пурга.

И друга черная могила,

И жесткое лицо врага...

 

Там жизнь моя войной разбита

На дальнем-дальнем рубеже...

И даже то, что позабыто,

Живет невидимо в душе.

 

Живет, как вербы у дороги,

Как синь покинутых полей,

Как ветер боли и тревоги

Над бедной родиной моей.

 

1980

 

Москва

 

Я в первый раз в Москву приехал

Тринадцать лет тому назад

Мне в память врезан

Скорбной вехой

Тюрьмы облупленный фасад.

 

Солдат конвойных злые лица.

Тупик, похожий на загон...

Меня в любимую столицу

Привез «столыпинский» вагон.

 

Гремели кованые двери,

И кто-то плакал в тишине...

Москва!

«Москва слезам не верит» -

Пришли слова

На память мне.

 

Шел трудный год пятидесятый.

Я ел соленую треску.

И сквозь железные квадраты

Смотрел впервые на Москву.

 

За прутьями теснились кровли,

Какой-то склад,

Какой-то мост.

И вдалеке - как капли крови -

Огни родных кремлевских звезд.

 

Хотелось плакать от обиды.

Хватала за душу тоска.

Но, как и в древности забытой,

Слезам не верила Москва...

 

Текла безмолвная беседа...

Решетки прут пристыл к руке.

И я не спал.

И до рассвета

Смотрел на звезды вдалеке.

 

И стала вдруг родней и ближе

Москва в предутреннем дыму...

А через день

С гудком охрипшим

Ушел состав - на Колыму...

 

Я все прошел.

Я гордо мерил

Дороги, беды и года.

Москва -

Она слезам не верит.

И я не плакал

Никогда.

 

Но помню я

Квартал притихший,

Москву в те горькие часы.

И на холодных, синих крышах

Скупые

Капельки

Росы...

 

1962-1963

 

На Острожном бугре

 

Здесь нет теперь и знака никакого,

А был острог на этом месте встарь...

Быть может, в нем сидел, цепями скован,

Мой дальний предок,

Крепостной бунтарь.

 

Я представляю явственно и четко

Темницу в башне,

Где томился он.

Его глазами сквозь пруты решетки

Я вижу древний город,

Бастион...

 

Давно погасли огоньки посада,

Лишь у Ильницких кованых ворот

В глухой часовне светится лампада

Да стражник тихо ходит взад-вперед.

 

Шумит дубрава на бугре Острожном,

Тяжелыми ветвями шевеля.

Река фрегат качает осторожно,

Как будто сделан он из хрусталя.

 

Чернеет крепость на высокой круче.

И, осыпая волны серебром,

Летит луна в прозрачных редких тучах

Полупудовым пушечным ядром.

 

Она стремится заглянуть в бойницы...

Течет, струится синяя вода...

Как часовые у ворот темницы,

Без устали сменяются года.

 

На мшистых стенах заблестели пушки.

Колокола к заутрене звонят.

У церкви - нищий.

Стертые полушки,

В худую шапку падая, звенят.

 

Дворы, перекликаясь петухами,

Ввинтили в небо тонкие дымки.

На верфи у Чижовки

Обухами

Стучат мастеровые мужики.

 

А над рекою с самого рассвета

Плывут удары, тяжки и глухи.

Не знают: бьют ли сваи,

Или это

Мне слышатся Истории шаги?

 

1959

 

 

* * *

 

На почерневших ветках дуба

Свернулись бурые листы.

Холодный ветер зло и грубо

Раздел дрожащие кусты.

 

И только свежестью нежданной,

Как будто впрямь ещё жива,

За изгородью деревянной

Сверкает мокрая трава.

 

Наконец пришло спокойствие...

 

Наконец пришло спокойствие.

Листья падают, шурша.

И рябиновыми гроздьями

Наслаждается душа.

 

Спит ручей за тонкой наледью,

Сонно, медленно струясь.

Между ним и давней памятью

Есть таинственная связь.

 

Сердце чувствует согласие

Свежих ран и дальних вех...

Снегири сидят на ясене,

Сыплют семечки на снег.

 

1968

 

Начало поэмы

 

Начинаю поэму.

Я у правды в долгу.

Я решить эту тему

По частям не смогу.

 

Только в целом и полном

Это можно понять.

Только в целом - не больно

Эту правду принять.

 

Как случилось такое,

Понять не могу:

Я иду под конвоем,

Увязая в снегу.

 

Не в неволе немецкой,

Не по черной золе.

Я иду по советской,

По любимой земле.

 

Не эсэсовец лютый

Над моею бедой,

А знакомый как будто

Солдат молодой.

 

Весельчак с автоматом

В ушанке большой,

Он ругается матом

До чего ж хорошо!

 

- Эй, фашистские гады!

Ваш рот-перерот!

Вас давно бы всех надо

Отправить в расход!..

 

И гуляет по спинам

Тяжелый приклад...

А ведь он мой ровесник,

Этот юный солдат.

 

Уж не с ним ли я вместе

Над задачей сопел?

Уж не с ним ли я песни

О Сталине пел?

 

Про счастливое детство,

Про родного отца...

Где ж то страшное место,

Где начало конца?

 

Как расстались однажды

Мы с ним навсегда?

Почему я под стражей

На глухие года?..

 

Ой, не знаю, не знаю.

Сказать не могу.

Я угрюмо шагаю

В голубую тайгу...

 

1962

 

Не надо бояться памяти

 

Снег над соснами кружится, кружится.

Конвоиры кричат в лесу...

Но стихи мои не об ужасах.

Не рассчитаны на слезу.

 

И не призраки черных вышек

У моих воспаленных глаз.

Нашу быль все равно опишут,

И опишут не хуже нас.

 

Я на трудных дорогах века,

Где от стужи стыли сердца,

Разглядеть хочу человека -

Современника

И борца.

 

И не надо бояться памяти

Тех не очень далеких лет,

Где затерян по снежной замети

Нашей юности горький след.

 

Там, в тайге,

Вдали от селения,

Если боль от обид остра,

Рисовали мы профиль Ленина

На остывшей золе костра.

 

Там особою мерой мерили

Радость встреч и печаль разлук.

Там еще сильней мы поверили

В силу наших рабочих рук.

 

Согревая свой хлеб ладонями,

Забывая тоску в труде,

Там впервые мы твердо поняли,

Что друзей узнают

В беде.

 

Как же мне не писать об этом?!

Как же свой рассказ не начать?!

Нет! Не быть мне тогда поэтом,

Если я

Смогу

Промолчать!

 

1962

 

Невыразимы сладкой тишью...

 

Невыразимы сладкой тишью

Полны осенние луга.

И с высоты следит за мышью

Проворный сокол пустельга.

 

То на высокий провод сядет,

То снова вьет свои круги...

А у болота ветер гладит

Сухие заросли куги.

 

И ничего не надо больше:

Смотреть на чистые поля,

На облетающие рощи

Желтеющего сентября.

 

Смотреть бездумно и беспечно,

С ребячьей радостью вокруг -

Как будто жизнь чиста и вечна,

Как этот золоченый луг.

 

Как будто может повториться

На том печальном рубеже

И эта даль,

И эта птица,

И этот лютик на меже.

 

1969

 

Неуютный, невесёлый...

 

Неуютный, невесёлый,

Неприкаянный рассвет –

Словно сто веков прошёл он

По пути с иных планет.

 

Свет измученный и странный,

Не желая умирать,

Льётся в домик деревянный

На раскрытую тетрадь.

 

И за гранью невозможной

Наступает – хоть убей –

Сон тяжёлый и тревожный,

Словно память о тебе.

 

А за синей кромкой леса,

Где дорога петли вьёт,

Тонко-тонко и белесо

День серебряный встаёт...

 

Память, память!..

Где найду я

В лабиринте бед и гроз

Эту комнату пустую

В белом шорохе берёз?

 

И кому потом оставлю

В веренице белых дней

Эту трепетную каплю

Краткой памяти моей?

 

1966

 

Ночная смена

 

Из штольни вышли в пыльных робах,

На свет взглянув из-под руки.

И замелькали на сугробах

Густые черные плевки.

 

Не выключив аккумуляторы,

Бурами длинными звеня,

Ночная смена шаг печатала

В начале северного дня.

 

Под сапогами гравий вздрагивал

И проминался грязный мох.

Внизу над полотняным лагерем

Курился розовый дымок.

 

Нас ждал барак с двойными нарами,

Что сварены из ржавых труб.

С плакатами довольно старыми

Нас ждал холодный тесный клуб.

 

Но было весело и молодо

Идти дорогою крутой.

На сопках снег,

Как сахар колотый,

Лучился нежной чистотой.

 

Чернели кедры обгорелые...

И утверждал тот строгий вид,

Что мир из черного

И белого,

По существу, и состоит.

 

1961

 

 

* * *

 

О мои счастливые предки!

Как завидую нынче вам!

Вашим вербным пушистым веткам,

Вашим сильным добрым рукам.

 

Слышу дальний звон колокольный –

Это солнце гудит весной.

Вижу белые колокольни,

Вознесённые над землёй.

 

Как легко уходить вам было,

Покидать этот белый свет!

Одуванчики на могилах

Говорили, что смерти нет.

 

Знали вы, что земные звуки

Будут слышать, назло судьбе,

Ваши дети и ваши внуки,

Вашу жизнь пронося в себе.

 

Будут помнить о вас и плакать,

Будут вечно хранить, беречь

Ваших яблок сочную мякоть,

Вашей нивы тихую речь…

 

Как уйду я, кому оставлю

Этот мир, где роса чиста,

Эту полную солнцем каплю,

Что вот-вот упадёт с листа?..

 

После огненной круговерти

Что их ждёт, потомков моих?

И смогу ли жить после смерти

В невесёлой памяти их?

 

И приду ли к грядущим людям

Светлой капелькой на весле?

Или, может быть, их не будет

На холодной пустой земле?

 

* * *

 

О Родина! В неярком блеске

Я взором трепетным ловлю

Твои просёлки, перелески –

Всё, что без памяти люблю:

 

И шорох рощи белоствольной,

И синий дым в дали пустой,

И ржавый крест над колокольней,

И низкий холмик со звездой…

 

Мои обиды и прощенья

Сгорят, как старое жнивьё.

В тебе одной – и утешенье

И исцеление моё.

 

О, жизнь моя, не уходи...

 

О, жизнь моя, не уходи,

Как ветер в поле!

Ещё достаточно в груди

Любви и боли.

Ещё дубрава у бугра

Листвой колышет,

И дальний голос топора

Почти не слышен.

 

И под ногой ещё шуршат

Сухие прутья,

И липы тонкие дрожат

У перепутья,

Ещё гудит по жилам кровь

В надежде вечной,

И вечной кажется любовь

И бесконечной.

 

Но с каждым годом уже круг

И строже время

Моих друзей, моих подруг,

Моих деревьев.

О, хрупкий мир моей души,

И даль лесная!

Живи, блаженствуй и дыши,

Беды не зная...

 

Прозрачен лес, закат багров

И месяц вышел.

И дальний голос топоров

Почти не слышен.

О, жизнь моя, не уходи,

Как ветер в поле!

Ещё достаточно в груди

Любви и боли!..  

 

1980

 

* * *

 

О, жизнь! Я всё тебе прощаю,

И давний голод в недород,

И что увлёк меня, вращая,

Большой войны круговорот.

 

Прощаю бед твоих безмерность –

Они устроены людьми.

Прощаю, как закономерность,

Измены в дружбе и любви.

 

Для всех утрат, былых и близких,

Я оправданий не ищу.

Но даже горечь дней колымских

Тебе я всё-таки прощу.

 

И только с тем, что вечно стынуть

Придётся где-то без следа,

Что должен я тебя покинуть, –

Не примирюсь я никогда.

 

О, Родина! В неярком блеске...

 

О, Родина! В неярком блеске

Я взором трепетным ловлю

Твои пролески, перелески -

Все, что без памяти люблю:

 

И шорох рощи белоствольной,

И синий дым в дали пустой,

И ржавый крест над колокольней,

И низкий холмик со звездой...

 

Мои обиды и прощенья

Сгорят, как старое жнивье.

В тебе одной - и утешенье

И исцеление мое.

 

1967

 

Обвал

 

Обрушилась глыба гранита -

И хрустнула прочная каска.

Володька лежал в забое,

Задумчив и недвижим.

Лишь уцелевшая чудом

Лампа его не погасла

И освещала руки

С узлами набухших жил.

 

И освещала кровлю -

Нависшие черные своды.

Бежали на помощь люди

По штреку из темноты.

Искрился кристаллами кварца

Огромный кусок породы,

Перечеркнувший Вовкины

Радости и мечты...

 

Володька был славный малый,

Задиристый и упрямый.

Он даже в большие морозы

Ходил - нараспашку душа.

А из далекого Курска

Володьке прислала мама

Красивый, с оленями, свитер

И вязаный теплый шарф...

 

Мы вышли из клети молча,

Словно бойцы на поверке,

Откатчики, машинисты,

Бурильщики, мастера.

И в свете полярного утра

Шахтерские лампы померкли.

Свистел обжигающий ветер

В обмерзших стропилах копра.

 

Я думал о том, что все мы -

Хорошие, сильные люди,

Что здесь мы еще построим

Прекрасные города.

Отыщем счастливые жилы

И золота горы добудем,

Но вот возвратить Володьку

Не сможем мы никогда...

 

Прощальным салютом взрывы

Гремели средь белых сопок.

Эхо неслось, отдаваясь

В штольнях, карьерах, стволах,

И улетало в небо,

Где над копром высоким

Упрямо боролся с ветром

Маленький красный флаг.

 

1959

 

Обложили, как волка, флажками...

 

Обложили, как волка, флажками,

И загнали в холодный овраг.

И зари желтоватое пламя

Отразилось на черных стволах.

 

Я, конечно, совсем не беспечен.

Жалко жизни и песни в былом.

Но удел мой прекрасен и вечен -

Все равно я пойду напролом.

 

Вон и егерь застыл в карауле.

Вот и горечь последних минут.

Что мне пули? Обычные пули.

Эти пули меня не убьют.

 

1981

 

 

Опять в полях светло и пусто...

 

Опять в полях светло и пусто.

Солома, ветер и песок.

И в синем холоде капуста,

И в желтом пламени лесок.

 

И незабытый, изначальный,

В тиши прозрачной и сырой -

Далекий, ровный и печальный

Стук молотилки за горой.

 

Сырой лужок о трех ракитах,

Осока стылая в воде.

И ряд колосьев, позабытых

На обнаженной борозде...

 

Когда еще, какие дали

Помогут мне хотя б на миг

Забыться в праздничной печали

От невеселых дум моих?

 

И на какой другой излуке,

В каком непройденном пути

Смогу забыть о той разлуке,

Что неизбежна впереди?

 

И на каком другом рассвете,

В какой неведомой глуши

Так ощущается бессмертье

Колосьев, ветра и души?

 

1970

 

Осень, опять начинается осень...

 

Осень, опять начинается осень.

Листья плывут, чуть касаясь воды.

И за деревней на свежем покосе

Чисто и нежно желтеют скирды.

 

Град налетел. Налетел и растаял

Легким туманом в лесной полосе.

Жалобным криком гусиная стая

Вдруг всполошила домашних гусей.

 

Что-то печальное есть в этом часе.

Сосны вдали зеленей и видней.

Сколько еще остается в запасе

Этих прозрачных стремительных дней?

 

Солнце на миг осветило деревья,

Мостик, плотину, лозу у пруда.

Словно мое уходящее время,

Тихо в затворе струится вода.

 

1969

 

Отвлекающий десант

 

Отвлекающий десант –

Двадцать девять краснофлотцев.

Отвлекающий десант…

Скоро, скоро кровь прольётся!

 

Отвлекающий десант

С хрупкой маленькой подлодки.

Наливает лейтенант

По сто грамм казённой водки.

 

И ясна, понятна цель,

Невозможное – возможно:

Взять посёлок Коктебель

И держаться – сколько можно.

 

Налететь, напасть, отвлечь –

Без подмоги, в непогоду.

И навеки в землю лечь.

В эту землю, в эту воду.

 

Отвлекающий десант.

Есть такой в морском уставе.

Отвлекающий десант –

Вечный путь к посмертной славе.

 

…Болью полнится душа

На краю волны и суши:

Двадцать девять ППШ*

Против сотни вражьих пушек!..

 

После всех побед и бед

Их припомнят и прославят.

Через тридцать долгих лет

Здесь им памятник поставят.

 

На воде растаял след…

Двадцать девять краснофлотцев!..

Через тридцать долгих лет

Лишь один сюда вернётся.

 

Лишь один остался жив.

Плакал горькими слезами,

Две гвоздики положив

На холодный серый камень.

--
* ППШ – пистолет-пулемёт Шпагина.

 

Отец

 

В серый дом

Моего вызывали отца.

И гудели слова

Тяжелее свинца.

 

И давился от злости

Упрямый майор.

Было каждое слово

Не слово - топор.

 

- Враг народа твой сын!

Отрекись от него!

Мы расшлепаем скоро

Сынка твоего!..

 

Но поднялся со стула

Мой старый отец.

И в глазах его честных

Был тоже - свинец.

 

- Я не верю! - сказал он,

Листок отстраня.-

Если сын виноват -

Расстреляйте меня.

 

1962

 

Памяти друга

 

1

 

Ушел навсегда...

А не верю, не верю!

Все кажется мне,

Что исполнится срок -

И вдруг распахнутся

Веселые двери,

И ты, как бывало,

Шагнешь на порог...

 

Мой друг беспокойный!

Наивный и мудрый,

Подкошенный давней

Нежданной бедой,

Ушедший однажды

В зеленое утро,

Холодной двустволкой

Взмахнув за спиной.

 

Я думаю даже,

Что это не слабость -

Уйти,

Если нет ни надежды,

Ни сил,

Оставив друзьям

Невеселую радость,

Что рядом когда-то

Ты все-таки жил...

 

А солнце над лесом

Взорвется и брызнет

Лучами на мир,

Что прозрачен и бел...

Прости меня, друг мой,

За то, что при жизни

Стихов я тебе

Посвятить не успел.

 

Вольны мы спускаться

Любою тропою.

Но я не пойму

До конца своих дней,

Как смог унести ты

В могилу с собою

Так много святого

Из жизни моей.

 

      2

 

Холодное сонное желтое утро.

Летят паутинки в сентябрьскую высь.

И с первых минут пробуждается смутно

Упругой струною звенящая мысль.

 

Тебя вспоминать на рассвете не буду.

Уйду на озера, восход торопя.

Я все переплачу

И все позабуду,

И в сердце как будто не будет тебя.

 

Останется только щемящая странность

От мокрой лозы на песчаном бугре.

Поющая тонкая боль,

Что осталась

В березовом свете на стылой заре.

 

1966

 

Памяти друзей

 

Я полностью реабилитирован.

Имею раны и справки.

Две пули в меня попали

На дальней глухой Колыме.

Одна размозжила локоть,

Другая попала в голову

И прочертила по черепу

Огненную черту.

 

Та пуля была спасительной -

Я потерял сознание.

Солдаты решили: мертвый -

И за ноги поволокли.

Три друга мои погибли.

Их положили у вахты,

Чтоб зеки шли и смотрели -

Нельзя бежать с Колымы.

 

А я, я очнулся в зоне.

А в зоне добить невозможно.

Меня всего лишь избили

Носками кирзовых сапог.

Сломали ребра и зубы.

Били и в пах, и в печень.

Но я все равно был счастлив -

Я остался живым.

 

Три друга мои погибли.

Больной, исхудалый священник,

Хоть гнали его от вахты,

Читал над ними Псалтирь.

Он говорил: «Их души

Скоро предстанут пред Богом.

И будут они на небе,

Как мученики - в раю».

 

А я находился в БУРе.

Рука моя нарывала,

И голову мне покрыла

Засохшая коркой кровь.

Московский врач-"отравитель»

Моисей Борисович Гольдберг

Спас меня от гангрены,

Когда шансы равнялись нулю.

 

Он вынул из локтя пулю -

Большую, утяжеленную,

Длинную - пулеметную -

Четырнадцать грамм свинца.

Инструментом ему служили

Обычные пассатижи,

Чья-то острая финка,

Наркозом - обычный спирт.

 

Я часто друзей вспоминаю:

Ивана, Игоря, Федю.

В глухой подмосковной церкви

Я ставлю за них свечу.

Но говорить об этом

Невыносимо больно.

В ответ на распросы близких

Я долгие годы молчу.

 

1987

 

Перепёлка над пшеничным полем...

 

Перепёлка над пшеничным полем

И вечерний предзакатный лес.

Словно звон далёких колоколен

Тихо разливается окрест.

 

Тихий звон неведомо откуда...

На плохую жизнь не сетуй, друг.

Всё равно она большое чудо.

Лишь бы свет небесный не потух.

 

Лишь бы в нашей пасмурной России

Было всё, как в лучшие года.

Чтобы жили, сеяли-косили.

Чтоб не голодали никогда.

 

Чтобы травы были зеленее,

Чтобы больше было тишины.

Чтобы власти были поумнее,

Чтобы вовсе не было войны...

 

Я своей судьбой вполне доволен.

Я люблю такие вечера.

Перепёлка над пшеничным полем

Тихо призывает:

Спать пора.

 

1980

 

 

Песня

 

В шахтерском клубе было тесно.

И над рядами, в тишине,

Плыла,

Металась,

Билась песня,

Как чайка от волны к волне.

 

Был голос у певца простужен.

Струна оборвана была.

Но песня трогала за душу,

За сердце самое брала.

 

В той песне просто говорилось

О времени, уже былом,

Как люди первые явились

В тот край,

Где мы теперь живем.

 

Рубили лес,

Цингой болели,

Вели нелегкий счет годам

И очень трогательно пели

Про славный город Магадан.

 

Протяжным,

Стонущим мотивом

Хотела песня подчеркнуть,

Как пароход кричал с надрывом,

В тумане выбирая путь…

 

А в зале тихо–тихо было.

И кто–то шепотом сказал,

Что, может, сам

Борис Корнилов

Слова той песни написал.

 

Мы имя автора не знали,

Но молча думали о тех,

Что здесь впервые прошагали,

Вминая унты в мерзлый снег.

 

О тех,

Кто здесь палатки ставил

И на ветру жестоком хрип.

Кто эту песню нам оставил,

Кто здесь,

В тайге глухой,

Погиб.

 

1960

 

* * *

 

Пишу о душе. А душа

Давно не нужна и забыта.

Неужто должны мы, спеша,

Тянуться лишь к радостям быта.

 

Машины нужны, «Жигули»,

Ковры, телевизоры, дачи…

В распадках промёрзлой земли

Мне жизнь представлялась иначе.

 

Прости, дорогая жена,

Как в песне забытой поётся, –

До самого вечного сна

Нам жить без машины придётся…

 

А может быть, всё же правы

Весёлые наши соседи.

И былки осенней травы

Уже не шуршат на рассвете?

 

И в чёрной воде камыши

Не красит рассветная вспышка,

И нет её вовсе, души,

А только пустая сберкнижка?

 

Подъёмный кран раскачивает ветер...

 

Подъёмный кран раскачивает ветер –

Как будто не Москва,

А Колыма

Явилась мне сегодня на рассвете

Сквозь белый пар,

Сквозь белые дома.

 

И у шоссе костер горит смолисто.

Кипит в котле расплавленный гудрон.

И увлечённо спорят два таксиста,

Осыпанные жёстким серебром...

 

О, странный мир!

Ты повторяешь краски.

Я помню, как не раз я застывал

У тех полотен с видами Аляски,

Где никогда, конечно, не бывал.

 

Суровый мир.

Скупое освещенье.

Холодных, чистых красок торжество...

И в каждой жилке

Зрело ощущенье

Немыслимой знакомости его!

 

И эту сопку в облаке тумана,

И эту тень косую на снегу

Я видел где-то

Возле Магадана.

Вот только точно вспомнить

Не могу.

 

1966

 

Поезд

 

Мела пурга, протяжно воя.

И до рассвета, ровно в пять,

Нас выводили под конвоем

Пути от снега расчищать.

 

Не грели рваные бушлаты.

Костры пылали на ветру.

И деревянные лопаты

Стучали глухо в мерзлоту.

 

И, чуть видны в неровных вспышках

Забитых снегом фонарей,

Вдоль полотна чернели вышки

Тревожно спящих лагерей.

 

А из морозной

Черной чащи,

Дым над тайгою распластав,

Могучий,

Огненный,

Гудящий,

В лавине снега шел состав.

 

Стонали буксы и колеса,

Густое месиво кроша,

А мы стояли вдоль откоса,

В худые варежки дыша.

 

Страна моя!

В снегу по пояс,

Через невзгоды и пургу

Ты шла вперед, как этот поезд —

С тяжелым стоном

Сквозь тайгу!

 

И мы за дальними снегами,

В заносах,

На пути крутом

Тому движенью помогали

Своим нерадостным трудом.

 

В глухую ночь,

Забыв о боли,

Мы шли на ветер, бьющий в грудь,

По нашей воле

И неволе

С тобой

Делили

Трудный путь.

 

1962-1963

 

Пожелтели, облетели кроны...

 

Пожелтели, облетели кроны.

Стихло море в редких кораблях.

Чайки, словно белые вороны,

Кормятся на убранных полях.

 

Распластались золотые выси.

Не вернется лето — не зови!—

Для последней,

Для прощальной мысли,

Для почти развенчанной любви.

 

Что дороже —

Радость или совесть?

Эта прелесть тающих берез?

Эта легкомысленная повесть,

Душу опалившая всерьез;

 

Эти угасающие клены,

Этот луг, знакомый наизусть,

Где пророчат белые вороны

Вечную серебряную грусть?..

 

1973

 

Полынный берег, мостик шаткий...

 

Полынный берег, мостик шаткий.

Песок холодный и сухой.

И вьются ласточки-касатки

Над покосившейся стрехой.

 

Россия... Выжженная болью

В моей простреленной груди.

Твоих плетней сырые колья

Весной пытаются цвести.

 

И я такой же - гнутый, битый,

Прошедший много горьких вех,

Твоей изрубленной ракиты

Упрямо выживший побег.

 

1965

 

Полынь

 

О, замри, мое сердце!

Застынь,

Слышишь,

Ветер качает полынь?..

 

Занимается свет.

Умирает роса.

И росинки блестят,

Словно чьи-то глаза.

 

Слышу будто бы плач,

Слышу будто бы стон.

Это тонкий полынный

Серебряный звон.

 

Это все, что когда-то

Случилось со мной,

Тихо шепчет полынь

У дороги степной.

 

Горьковатая,

Близкая сердцу трава

На холодную землю

Роняет слова...

 

Все, что в жизни узнать

И увидеть пришлось,

Все на этом рассвете

Сошлось:

 

И печаль, и тревога,

И зябкая стынь —

Всё — как эта дорога,

Как эта полынь.

 

1966

 

 

Полярные цветы

 

Сползла машина с перевала.

И в падях,

Что всегда пусты,

Нас будто всех околдовало —

Мы вдруг увидели

Цветы!

 

И разом ахнули ребята,

Нажал водитель на педаль:

Была светла и розовата

От тех цветов глухая даль.

 

И через каменные глыбы,

По чахлым ивовым кустам,

Не в силах потушить улыбок,

Мы побежали к тем цветам.

 

Студент-геолог, умный парень,

Заспорить с кем-то был готов,

Что, дескать, только в Заполярье

Известен этот вид цветов.

 

Но порешили, кто постарше,

На спор поставив сразу крест,

Что те цветы, конечно, наши —

Из тульских и рязанских мест.

 

Что просто здесь,

В сторонке дальней,

В просторах вечной мерзлоты,

Они немножечко печальней

И чуть суровей, те цветы.

 

И под нависшим серым небом

С колымским талым ветерком

Дохнуло вдруг соломой, хлебом,

Коровьим теплым молоком...

 

Цветы, цветы...

Они — как люди:

Им легче, если много их.

Где мы еще теперь побудем,

Каких путей хлебнем земных?..

 

Уж пятый час трясется кузов,

И склоны гор опять пусты,

А мы в ладонях заскорузлых

Все держим нежные цветы...

 

1961

 

Понимаю понемногу...

 

Понимаю понемногу:

В жизни вовсе нет чудес,

Вижу дальнюю дорогу,

Белый дым и черный лес.

 

Очень хочется уехать.

Не на время — навсегда

В белый край, где бродит эхо,

Провожает поезда.

 

Чтобы слышались ночами

Скрипы сосен за стеной.

Чтобы не было печали

И сумятицы больной.

 

Там заря во мгле туманна,

Там в ночи горит звезда —

Просто, ясно, первозданно,

Словно в детские года...

 

Понимаю понемногу:

В жизни вовсе нет чудес.

Есть дорога полевая,

Белый дым и черный лес.

 

1980

 

* * *

 

Поэзия не спорт,

Поэзия – душа!

Прочнее нет на свете аксиомы.

В поэзии не стоят ни гроша

Боксёрские и прочие

Приёмы.

 

Поэзия не бег,

Не вольная борьба.

Поэзия – сомненье и тревога.

Поэзия – надежда и судьба.

Поэзия, как говорят, –

От бога.

 

Поэт

 

Его приговорили к высшей мере,

А он писал,

А он писал стихи.

Еще кассационных две недели,

И нет минут для прочей чепухи.

 

Врач говорил,

Что он, наверно, спятил.

Он до утра по камере шагал.

И старый,

Видно, добрый, надзиратель,

Закрыв окошко, тяжело вздыхал...

 

Уже заря последняя алела...

Окрасил строки горестный рассвет.

А он просил, чтоб их пришили к делу,

Чтоб сохранить.

 

Он был большой поэт.

Он знал, что мы отыщем,

Не забудем,

Услышим те прощальные шаги.

И с болью в сердце прочитают люди

Его совсем не громкие стихи.

 

И мы живем,

Живем на свете белом,

Его строка заветная жива:

«Пишите честно -

Как перед расстрелом.

Жизнь оправдает

Честные слова».

 

1964

 

Правда

 

Кто додумался правду

На части делить

И от имени правды

Неправду творить?

 

Это тело живое –

Не сладкий пирог,

Чтобы резать и брать

Подходящий кусок.

 

Только полная правда

Жива и права.

А неполная правда –

Пустые слова.

 

Предок

 

Дабы пресечь татарских орд свирепость,

Святую Русь от нехристей сберечь,

Царь повелел

Рубить на взгорье крепость

И оную Воронежем наречь.

 

Пригнали с войском

Крепостных людишек.

Был воевода царский лют и строг.

Он указал

Дубы валить повыше

И ладить перво-наперво острог.

 

Запахло дымом у песчаной кручи.

Был край неведом и зело суров.

Сушили люди мокрые онучи

И что-то грустно пели у костров.

 

И среди них,

Неволею ссутулен,

Тяжелой цепью скованный навек,

Был беглый крепостной

Иван Жигуля -

Упрямый, непокорный человек.

 

Он жег хоромы,

Слуг царевых резал,

Озоровал с людишками в ночи.

За то на дыбе жгли его железом

И батожьем стегали палачи...

 

Он рвы копал

И частоколы ставил.

А коль вдали набат звучал как стон,

Он шел на смерть,

На звон татарских сабель,

Грудь осени размашисто крестом!..

 

Неведомо,

Где голову сложил он -

На плахе ль,

В битве ль за немилый кров...

Но слышу я:

В моих упругих жилах

Стучит его

Бунтующая

Кровь!

 

1959

 

* * *

 

Приехала мать из Воронежа,

Из милой моей стороны.

И мысли притихли тревожные,

И вспомнились детские сны.

Сидим, говорим про забытую,

Седую почти старину,

Про давние годы несытые,

Про дом, про родню, про войну...

И тёплым дыханием родины

Согрет мой нерадостный быт...

Да, много нелёгкого пройдено

И много ещё предстоит.

Но всё же какие хорошие

Нам в жизни минуты даны!..

Приехала мать из Воронежа,

Из милой моей стороны.

 

 

Приход зимы в краю суровом...

 

Приход зимы в краю суровом

Я вижу ясно и сейчас:

Холодный ветер с диким ревом

Деревья грозные потряс.

 

Мне и сегодня снится, снится

Скупого дня последний луч;

Пурга, готовая пробиться

Из тяжело летящих туч;

 

Снежинок первое порханье

В оцепеневшей синеве,

Когда от моего дыханья

Растаял иней на траве.

 

1966

 

Работа

 

На лежнёвке порою вешней —

Видно, был большой перекос —

Забурился, ломая лежни,

И на шпалы сел паровоз.

 

За крушение на участке,

Если путь не починим в срок,

Строгий выговор будет начальству,

Заключенным — штрафной паек.

 

Бригадир полез, не робея,

С молотком под нависший скат.

С уважением за Сергеем

Наблюдал молодой солдат.

 

А Серега очень спокойно

Говорит, вытирая пот:

— Отойди, гражданин конвойный,

Ненароком тебя прибьет.

 

Показал, где рубить опоры,

Чтоб исправить опасный крен...

Был когда-то Сергей сапером

И в тюрьму угодил за плен...

 

Топоры застучали дружно,

Как, наверное, на войне.

Если нужно — так, значит, нужно.

Не стоять же нам в стороне!..

 

Хоть и малый — узкоколейный,

Все равно паровоз тяжел.

Но подважили посильнее.

Кто-то крикнул:

— Пошел! Пошел!..

 

Мы канат натянули туго,

И, ломая ветки берез,

Под веселую нашу ругань

Плавно тронулся паровоз.

 

И когда по брускам сосновым

Он на рельсы вкатил уже —

Всем нам было,

Честное слово,

Очень радостно на душе.

 

Захватила нас всех работа,

Увела от невзгод земных...

Словно вышли мы на свободу

На какой-то короткий миг.

 

1963

 

Рассвет в Бутугычаге

 

В ночную смену на Шайтане,

Где черный камень льдом покрыт,

Из горной штольни мы катали

Отпалом вырванный гранит.

 

Был штрек наполнен пылью едкой,

И каждый радостно вздыхал,

Когда с груженой вагонеткой

Мы выходили на отвал.

 

Нас обжигал морозный воздух,

Снежинки стыли на плечах,

И рядом с нами были звезды.

Под нами спал Бутугычаг.

 

Дремали горы в дымке синей,

К подножьям становясь темней.

Внизу, в глубокой котловине,

Дрожали бусинки огней...

 

Мы отдыхали очень редко.

За рейсом — рейс, простоев нет.

На двадцать пятой вагонетке

Вставал над сопками рассвет.

 

Еще прожекторы горели.

Но было видно с высоты,

Как с каждым рейсом розовели

Молочно-белые хребты.

 

Еще таился мрак в лощинах,

Поселок тенью закрывал,

А на заснеженных вершинах

Рассвет победно бушевал.

 

Спецовки мокрые твердели,

И холодила руки сталь.

Но мы стояли и глядели

На пламенеющую даль.

 

Мы знали: чудо грянет скоро,

Однако долго ждать нельзя,

И мы опять входили в гору,

Вагон порожний увозя.

 

Но каждый знал:

Когда вернется

Из узкой штольни на простор,

Увидит огненное солнце

Над белой цепью снежных гор.

 

1963

 

Рельсы

 

Минус сорок

Показывал градусник Цельсия.

На откосах смолисто

Пылали костры.

Становились молочными

Черные рельсы,

Все в примерзших чешуйках

Сосновой коры.

 

Мы их брали на плечи -

Тяжелые, длинные -

И несли к полотну,

Где стучат молотки.

Солнце мерзло от стужи

Над нашими спинами,

Над седыми вершинами

Спящей тайги.

 

С каждым часом работы

Они тяжелели,

Синеватую сталь

В наши плечи вдавив.

И сочувственно хмурились

Темные ели,

Наше дружное «взяли!»

Сто раз повторив.

 

Нас по восемь на рельс.

А под вечер - по десять,

По четырнадцать

Ставил порой бригадир.

И казалось нам:

Будь рукавицы из жести,

Все равно бы за смену

Протерлись до дыр.

 

Вы когда-нибудь знали

Такую работу?

До соленого пота,

До боли в костях!

Вы лежневые трассы

Вели по болотам?

Вы хоть были когда-нибудь

В этих местах?

 

Приходилось ли бревна

Грузить с эстакады вам,

Засыпать на снегу,

Выбиваясь из сил?..

Я не циркулем тонким

Маршруты прокладывал,

Я таежную топь

Сапогами месил!

 

Не на ватмане строил я

Фермы бетонные.

Но своею работой

Горжусь я вдвойне:

Я пронес на плечах

Магистраль многотонную!

Вот на этих плечах.

Позавидуйте мне!

 

1959

 

Ржавые ёлки...

 

Ржавые ёлки

На старом кургане стоят.

Это винтовки

Когда-то погибших солдат.

 

Ласточки кружат

И тают за далью лесной.

Это их души

Тревожно летят надо мной.

 

1969

 

Рига

 

Запах дыма и осени.

Листья в зыбкой воде.

Словно золото бросили,

Растеряли в беде.

Словно древние талеры,

Пятаки и рубли

Утонули, растаяли

И травой заросли.

А за старыми башнями

Синий светится свет –

Золотыми, вчерашними

Очертаньями лет...

И у пристани парусной

По торцам мостовой

Шаг тревожный и радостный,

Затихающий – твой...

Сколько горечи пройдено,

Сколько вех и племён –

От Ливонского ордена

До последних времён!

Сколько боли украдкою

Испытала душа.

Только жизнь эта краткая

Всё равно хороша!

В ней надежды и радости –

Словно листья на дне.

В ней печали и странности –

Словно ядра в стене.

И вдали над соборами

Синий светится путь.

Словно время,

Которое

никогда не вернуть.

 

Родина

 

Помню я: под сенью старых вишен

В том далеком,

В том донском селе

Жили пчелы в камышовых крышах —

В каждой камышинке по пчеле…

 

Родина!

Простая и великая.

В давнем детстве, от беды храня,

Древними архангельскими ликами

Строго ты смотрела на меня…

 

А потом,

Позвав в края суровые,

Где весной не встретишь зеленя,

Жизнь взвалила рельсы стопудовые

На худого, юного меня.

 

Я копал руду на Крайнем Севере.

Много лет я молока не пил.

Только ты, земля моя,

Не верила,

Что тебе я в чем–то изменил.

 

Все прошел я:

Трудные дороги,

Злой навет и горькую беду,

Чтобы снова пальцами потрогать

Пыльную в канаве лебеду.

 

Я опять с тобой,

Земля просторная,

Где за клином старого жнивья

Под горой стоит село Подгорное —

Родина негромкая моя;

 

Где висит над хатой

Месяц рыжий;

Где в прозрачной невесомой мгле

Пчелы спят под камышовой крышей —

В каждой камышинке по пчеле…

 

1963

 

 

Романс

 

Прощайте, милая,

Прощайте навсегда!

За Вашу грусть

Прошу у Вас прощенья.

Пусть будет Вам

Навеки в утешенье

Над тихим лесом

Хрупкая звезда.

 

Пусть будет всё у Вас

Прекрасно и легко.

Пусть не тревожит

Ни печаль, ни смута.

Но пусть всегда –

Светло и далеко –

Останется прощальная минута.

 

И не жалейте вовсе обо мне.

Я недостоин Вашего участья.

Историей доказано вполне:

Поэты не приносят жёнам счастья.

 

Я тоже Вас забуду навсегда,

Но будет мне

Навеки откровеньем,

Таинственным

И трепетным виденьем

Над тихим лесом

Грустная звезда.

 

Россия Бога не забыла...

 

Россия Бога не забыла.

Хоть муки крестные прошла,

Но все же свято сохранила

Частицу веры и тепла.

 

И от одной от малой свечки

Зажглась могучая заря.

И стало ясно: вера вечна,

Как вечны солнце и земля.

 

Старинной улицей московской

С названьем новым и чужим

Идем, спешим по кромке скользкой,

К своим троллейбусам бежим.

 

Еще февраль сгущает краски.

Еще под наледью трава.

Но близок день вселенской Пасхи,

Пора святого торжества.

 

И верба расцветает в банке

В лучах нежаркого тепла.

И дерзко церковь на Лубянке

Звонит во все колокола.

 

1969

 

Сани

 

И снова вижу: мимо озими,

Где вьюги землю замели,

Скрипит веселыми полозьями

Дорога санная вдали.

 

Ах, сани легкие, крылатые!

Куда летите вы, куда?

Туда, где белый дым над хатою

Как хвост сибирского кота.

 

Где пахнет сеном и овчинами,

Где старый ворон на суку.

Где солнце тонкими лучинами

Зажгло зальделую реку.

 

Ах, сани, сани!

Отзвук прошлого.

Возьмите, милые, меня

Из неуютного

И тошного,

Бензином пахнущего дня.

 

Возьмите, древние и быстрые, -

Ведь вам не стоит ничего -

От горьких дум,

Друзей неискренних

И от меня

От самого.

 

1967

 

* * *

 

Себя ни капли не жалея,

Припомнив боль недавних дней,

Я стал серьёзней и честнее

В холодной осени моей.

 

И то, что мнилось мне видением,

Вторым явлением с небес,

Вдруг оказалось наваждением,

Где вовсе не было чудес.

 

Где были беды и усталости,

Мои печали и твои,

Где не было лишь самой малости –

Звенящей капельки любви.

 

Снова дрогнуло сердце от боли...

 

Снова дрогнуло сердце от боли.

Снова падают листья в ручей.

На изрытом картофельном поле

Собираются стаи грачей.

 

Впереди, за лугами пустыми.

Где кончается желтый покос,

Что там видится в розовом дыме

За вершинами стылых берез?..

Вот и вечер пришел незаметно.

И просторы уснули в тиши...

Может, все-таки вправду бессмертна

Хоть какая-то память души?

 

Может, в чем-то возможна бескрайность,

Над которой не властны года?

Если в смерти забудется радость,

Пусть продлится хотя бы беда.

 

Чтоб лететь и лететь по раздолью

Под стихающий крик журавлей

Этой вечной березовой болью

Над просторами сонных полей.

 

1972

 

Сны

 

Семь лет назад я вышел из тюрьмы.

А мне побеги,

Всё побеги снятся...

Мне шорохи мерещатся из тьмы.

Вокруг сугробы синие искрятся.

 

Весь лагерь спит,

Уставший от забот,

В скупом тепле

Глухих барачных секций.

Но вот ударил с вышки пулемет.

Прожектор больно полоснул по сердцу.

 

Вот я по полю снежному бегу.

Я задыхаюсь.

Я промок от пота.

Я продираюсь с треском сквозь тайгу,

Проваливаюсь в жадное болото.

 

Овчарки лают где-то в двух шагах.

Я их клыки оскаленные вижу.

Я до ареста так любил собак.

И как теперь собак я ненавижу!..

 

Я посыпаю табаком следы.

Я по ручью иду,

Чтоб сбить погоню.

Она все ближе, ближе.

Сквозь кусты

Я различаю красные погоны.

 

Вот закружились снежные холмы...

Вот я упал.

И не могу подняться.

...Семь лет назад я вышел из тюрьмы.

А мне побеги,

Всё побеги снятся...

 

1962-1963

 

Соловецкая чайка

 

Соловецкая чайка

Всегда голодна.

Замирает над пеною

Жалобный крик.

И свинцовая

Горькая катит волна

На далекий туманный

Пустой материк.

 

А на белом песке -

Золотая лоза.

Золотая густая

Лоза-шелюга.

И соленые брызги

Бросает в глаза,

И холодной водой

Обдает берега.

 

И обветренным

Мокрым куском янтаря

Над безбрежием черных

Дымящихся вод,

Над холодными стенами

Монастыря

Золотистое солнце

В тумане встает...

 

Только зыбкие тени

Развеянных дум.

Только горькая стылая.

Злая вода.

Ничего не решил

Протопоп Аввакум.

Все осталось как было.

И будет всегда.

 

Только серые камни

Лежат не дыша.

Только мохом покрылся

Кирпичный карниз.

Только белая чайка -

Больная душа -

Замирает, кружится

И падает вниз.

 

1973

 

 

Сон-трава

 

Усыпи меня, сон-трава,

На опушке в сухом бору.

Ах, еще далека Москва!

Белый дым плывет на ветру.

 

Может, правда, а может, сон...

Край родной, как ты дорог мне.

Мне бы чистым сухим овсом

Прозвучать на твоей земле.

 

1957

 

Сосны на скалах

 

Я часто слушал утром росным,

Когда долины спят во мгле,

Как шумно с ветром спорят сосны

На голой каменной скале.

 

И непонятно, странно было:

Здесь даже травы не растут.

Откуда жизненные силы

Деревья гордые берут?

 

И не ботаник в мудрых   строчках -

Пастух,

Что здесь с рожденья рос,

Помог найти мне самый точный,

Простой ответ на мой вопрос:

 

Они в гранит вросли корнями,

И зной и холод с ним деля.

Суровый, твердый этот камень

Для них -

Родимая земля.

 

1959

 

Спит рядами тёплый ельник...

 

Спит рядами тёплый ельник,

А у края, на юру,

Сиротинка-можжевельник

Зябко ёжится к утру.

 

Невысокий, неказистый

Сизоватый от росы

Одинокий куст смолистый

Среднерусской полосы.

 

Можжевельничком зелёным

Посыпали в старину

Путь последний, похоронный,

В неуютную страну...

 

Вот какой обычай дальний

На холодном на ветру

Вдруг напомнил мне печальный

Можжевельник на юру.

 

1969

 

Стихи (Когда мне было...)

 

Когда мне было

Очень–очень трудно,

Стихи читал я

В карцере холодном.

И гневные, пылающие строки

Тюремный сотрясали потолок:

 

«Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – все молчи!..»

 

И в камеру врывался надзиратель

С испуганным дежурным офицером.

Они орали:

– Как ты смеешь, сволочь,

Читать

Антисоветские

Стихи!

 

1962

 

Стихи Ирине

 

Жизнь прекрасна и коротка,

И тепла, как твоя рука…

 

О видения детских лет,

Где казалось, что смерти нет!..

 

Нынче сосны гудят в бору –

Все о том, что и я умру.

 

Сколько лет нам дано судьбой?

Что оставим мы здесь с тобой?

 

Сын останется – кровь моя,

Стих останется – боль моя.

 

Будет ветер у трёх дорог

Разметать золотистый стог.

 

И тростиночка камыша

Будет петь, как моя душа.

 

И на ветке блеснет роса,

Как живая твоя слеза.

 

Сухой красноватый бурьян на заре...

 

Сухой красноватый бурьян на заре

И утренний тонкий серебряный холод.

И город вдали на покатой горе,

Военного детства неласковый город.

 

Лежит в огородах сухая ботва.

На низеньких крышах - следы пулевые.

На клеверном поле притихли «ПЕ-2»,

Блестящие, новые, двухкилевые.

 

И словно в насмешку над вихрем смертей,

На стенах старинных бревенчатых зданий -

Скупые таблички былых страхований

Губернских, уездных и прочих властей...

 

О город из древней семьи городов!

Резные ворота, крылечки косые.

 

Глазами твоих опечаленных вдов

Тревожно мне в сердце смотрела Россия.

 

Спасибо тебе за твою лебеду,

За мягкое сено в домишках сосновых,

За редкую сласть - петушков

леденцовых -

На бедном базаре в том горьком году.

 

1969

 

Тайга за рекой пылала...

 

Тайга за рекой пылала,

От сопок тянуло гарью.

Большущее медное солнце

Жевало последний снег.

И только сугробы палаток

В медвежьей глуши Заангарья

Никак не хотели таять

Назло запоздалой весне.

 

Хрипели сырые ветры.

Нам было плевать на погоду.

Мы строили новый город

В краю, где безмолвие спит.

Мы писем из дома порою

Не получали по году

И, чтобы согреться, глотали

Крутой, обжигающий спирт.

 

Хрипели сырые ветры...

Я там простудился немного.

И то, что случилось позже,

Обидно и глупо до слез.

В зловещей тиши кабинета

Сказал рентгенолог строго:

- Да, это очень серьезно.

Запущенный туберкулез.

 

И вот за окном больницы -

Город, расплывчатый, мглистый.

Он тих и почти безлюден

В ранний рассветный час.

Ветер асфальт захаркал

Кровью осенних листьев.

Не потому ль так горько,

Так тяжело сейчас?

 

Из глаз твоих, полных грусти,

Слезы готовы брызнуть.

У моего изголовья

Сидишь ты, платок теребя...

А мы ведь решили рядом,

Вместе шагать по жизни.

Так что же теперь сказать мне,

Как успокоить тебя?

 

Алый язык рассвета

Иней на крышах лижет.

Становится белое небо

Все голубей, голубей...

В жестокой борьбе со смертью

Любовь мне поможет выжить!

Но эта любовь, родная,

Не только любовь к тебе.

 

Любовь ко всему, чем дышит

Нелегкая наша эпоха,

К колючему, злому ветру,

Что в соснах гудит поутру.

Такая любовь, конечно,

Сильнее палочек Коха!

И будет просто не честно,

Если я вдруг умру.

 

1958

 

 

Трудная тема

 

Трудная тема,

А надо писать.

Я не могу

Эту тему бросать.

 

Трудная тема —

Как в поле блиндаж:

Плохо,

Если врагу отдашь.

 

Если уступишь,

Отступишь в борьбе,—

Враг будет оттуда

Стрелять по тебе.

 

Я трудную тему

Забыть не могу.

Я не оставлю

Окопы врагу!

 

1963

 

Ты о чём звенишь, овёс...

 

Ты о чём звенишь, овёс,

На вечернем тихом поле?

От твоих зелёных слёз

Сердце тает в сладкой боли.

 

И слышны во все концы

На последнем склоне лета

Тоненькие бубенцы

Из серебряного света.

 

Голоса сухой травы,

Голоса сырой дороги.

О покое, о любви,

О растаявшей тревоге.

 

О неведомой судьбе.

И о днях моих начальных.

И, конечно, о тебе.

О глазах твоих печальных.

 

1973

 

У степного переезда...

 

У степного переезда

Предвечерняя полынь.

И откуда - неизвестно,

Слишком ранняя теплынь.

 

Год назад пришла победа...

Паровоз свистит вдали.

Теплый руль велосипеда,

Дух горячий от земли.

 

Еду тропкой пришоссейной,

Задеваю лебеду.

А велосипед - трофейный,

Очень легкий на ходу...

 

Я живу, еще не зная,

Что дорога нелегка,

И полынь в начале мая

Не особенно горька.

 

Впереди иные грозы.

Дышит с юга суховей...

Тихо светятся березы

По окраинам полей.

 

Непонятна, неизвестна

Отуманенная синь.

И дрожит у переезда

Придорожная полынь.

 

1972

 

Упал снаряд, и совершилось чудо...

 

Упал снаряд, и совершилось чудо:

На опаленной порохом стене

Возник в дыму неведомо откуда

Святой Георгий на лихом коне.

 

От сотрясенья обнажилась фреска,

Упала штукатурка поздних лет, -

И он возник - торжественно и дерзко,

Как древний знак сражений и побед.

 

В сиянии возвышенного лика

Простер десницу грозную свою,

И острая карающая пика

Пронзила ядовитую змею.

 

А пулемет стучал в старинном храме,

И ладил ленту молодой солдат,

И трепетало яростное пламя,

И отступал безбожный супостат.

 

1976

 

Утиные Дворики

 

Утиные Дворики — это деревня.

Одиннадцать мокрых соломенных крыш.

Утиные Дворики — это деревья,

Полынная горечь и желтый камыш.

 

Холодный сентябрь сорок пятого года.

Победа гремит по великой Руси.

Намокла ботва на пустых огородах.

Увяз «студебекер» в тяжелой грязи.

 

Утиные Дворики...

Именем странным

Навек очарована тихая весь.

Утиные дворики...

Там, за курганом,

Еще и Гусиные, кажется, есть.

 

Малыш хворостиной играет у хаты.

Утиные Дворики...

Вдовья беда...

Всё мимо

И мимо проходят солдаты.

Сюда не вернется никто никогда...

 

Корявые вербы качают руками.

Шуршит под копной одинокая мышь,

И медленно тают в белесом тумане

Одиннадцать мокрых

Соломенных крыш.

 

1966

 

Холодный день на Иссык-Куле...

 

Холодный день на Иссык-Куле

И волны с просинью свинца!

Когда-нибудь забыть смогу ли

Полынный запах чебреца?

 

Как у высоких гор киргизских

Меня нежданно потрясло

В сухих плетнях, в оградах низких

С названьем Липенка село!..

И впрямь живут в семье единой

Потомки тех, кого сюда

Вначале века с Украины

Вела суровая беда.

 

И все знакомо в поле черном -

Посевы, вербы, камыши...

Как будто я в родном Подгорном,

В степной воронежской глуши.

 

Вот только горы, что застыли

За планкой крайней городьбы...

А впрочем, горы тоже были

В нелегкий час моей судьбы.

 

На перепутьях горных тропок

И я судьбу свою искал.

Среди колымских круглых сопок,

Среди иркутских желтых скал.

 

И все сошлось в прибрежном гуле

На странной точке бытия.

Как будто здесь,

На Иссык-Куле,

И вправду жизнь прошла моя.

 

1972

 

Храм белел сквозь чёрные деревья...

 

Храм белел сквозь чёрные деревья,

И хрустел вечерний тёмный снег.

Улетело солнечное время,

И умолк короткий летний смех.

 

Лето, лето! Молодость и сила.

И слеза живицы на сосне.

Слава Богу, – всё когда-то было

И осталось памятью во мне.

 

Долго ли продлится эта память,

Эта тень деревьев на снегу?

Многое могу переупрямить.

Только время... Время – не могу!

 

И когда меня осилит время

И душа отправится в пол–т,

Пусть белеет храм среди деревьев

И далёкий колокол поёт.

 

1991

 

 

Художник

 

Только голые камни,

Поросшие мохом.

Только клочья тумана

На стланике мокром.

 

Только грязные сопки

За хмарью суровой.

Только низкое серое

Зданье столовой.

 

А в столовой,

Над грудами мисок порожних,

Колдовал у картины

Голодный художник.

 

На картине желтели

Луга и покосы.

Над рекой у затона

Стояли березы.

 

Баламутя кнутами

Зеленую тину,

Пастухи к водопою

Сгоняли скотину...

 

Я смотрел на картину...

Ресницы смежались.

И деревья, и люди

Ко мне приближались.

 

И березы худыми

Руками качали,

И коровы мычали,

И люди кричали.

 

Заскрипели уключины

Над перевозом,

И запахло травою,

Землею, навозом.

 

1963

 

Чёрные листья осины...

 

Чёрные листья осины.

Зелень кукушкина льна.

Дивной, неведомой силы

Русская осень полна.

 

Птицы ли вдаль улетают,

Жгут ли на поле жнивьё, –

Эта пора наполняет

Нежностью сердце моё.

 

Как бы прошёл я все муки

В той неуютной дали,

Если б не помнил в разлуке

Запах родимой земли?

 

Да и сегодня, пожалуй,

Жить мне трудней бы пришлось,

Если бы грудь не дышала

Светом притихших берёз.

 

Если бы снова и снова

Не осыпал я росу

С зонтиков болиголова

В этом осеннем лесу.

 

1969

 

* * *

 

Б. Окуджаве

 

Чёрный ворон, белый снег.

Наша русская картина.

И горит в снегу рябина

Ярче прочих дальних вех.

 

Чёрный ельник, белый дым.

Наша русская тревога.

И звенит, звенит дорога

Над безмолвием седым.

 

Чёрный ворон, белый снег.

Белый сон на снежной трассе.

Рождество. Работать – грех.

Но стихи – работа разве?

 

Не работа – боль души.

Наше русское смятенье.

Очарованное пенье –

Словно ветром – в камыши.

 

Словно в жизни только смех,

Только яркая рябина,

Только вечная картина:

Чёрный ворон, белый снег.

 

 

Эпоха

 

Что говорить. Конечно, это плохо,

Что жить пришлось от воли далеко.

А где-то рядом гулко шла эпоха.

Без нас ей было очень нелегко.

 

Одетые в казенные бушлаты,

Гадали мы за стенами тюрьмы:

Она ли перед нами виновата,

А, может, больше виноваты мы?..

 

Но вот опять веселая столица

Горит над нами звездами огней.

И все, конечно, может повториться.

Но мы теперь во много раз умней.

 

Мне говорят:

«Поэт, поглубже мысли!

И тень,

И свет эпохи передай!»

И под своим расплывчатым «осмысли»

Упрямо понимают: «оправдай».

 

Я не могу оправдывать утраты,

И есть одна

Особенная боль:

Мы сами были в чем-то виноваты,

Мы сами где-то

Проиграли

Бой.

 

1964

 

Я был назначен бригадиром...

 

Я был назначен бригадиром.

А бригадир - и царь, и бог.

Я не был мелочным придирой,

Но кое-что понять не мог.

 

Я опьянен был этой властью.

Я молод был тогда и глуп...

Скрипели сосны, словно снасти,

Стучали кирки в мерзлый грунт.

 

Ребята вкалывали рьяно,

Грузили тачки через край.

А я ходил над котлованом,

Покрикивал:

- Давай! Давай!..

 

И может, стал бы я мерзавцем,

Когда б один из тех ребят

Ко мне по трапу не поднялся,

Голубоглаз и угловат.

 

- Не дешеви!- сказал он внятно,

В мои глаза смотря в упор,

И под полой его бушлата

Блеснул

Отточеный

Топор!

 

Не от угрозы оробел я,-

Там жизнь всегда на волоске.

В конце концов, дошло б до дела -

Забурник был в моей руке.

 

Но стало страшно оттого мне,

Что это был товарищ мой.

Я и сегодня ясно помню

Суровый взгляд его прямой.

 

Друзья мои! В лихие сроки

Вы были сильными людьми.

Спасибо вам за те уроки,

Уроки гнева

И любви.

 

1964

 

Я спал, обняв сырую землю...

 

Я спал, обняв сырую землю...

На лесосеке, под сосной.

Осенних трав сухие стебли

Склонялись нежно надо мной,

 

И на мешках от аммонита

Я спал во чреве рудника.

Осколки битого гранита

Врезались больно мне в бока.

 

На дне глубокого карьера

Не знал я света и тепла.

Но ни одна меня холера

Тогда до срока не брала...

 

А нынче... Нынче только снится

Былая сила прежних лет.

Опять через окно больницы

Смотрю я в пасмурный рассвет.

 

Смотрю на глинистые пятна,

На лес, сверкающий бело...

Земля, земля!

Отдай обратно

Мое здоровье и тепло!

 

1969

 

Я сыну купил заводную машину...

 

Я сыну купил заводную машину.

Я в детстве когда-то мечтал о такой.

Проверил колеса,

Потрогал пружину,

Задумчиво кузов погладил рукой...

 

Играй на здоровье, родной человечек!

Песок нагружай и колеса крути.

А можно построить гараж из дощечек,

Дорогу от клумбы к нему провести.

 

А хочешь, мы вместе с тобой поиграем

В тени лопухов, где живут муравьи,

Где тихо ржавеют за старым сараем

Патронные гильзы - игрушки мои...

 

1969